Как они оказались в этом ночном поезде, неспешно катящемся по равнинам к северу от Великой стены? Ехали в нем по большей части крестьяне в бесцветной зимней одежде, с такими же бесцветными и бесформенными баулами. От неуместно ярких пятен женских лыжных курток, розовых, как персики, или синих, как крылья зимородка, от отблеска золотых серег картина становилась еще печальней. Было десять или одиннадцать часов вечера. За мутными двойными окнами в черной как смоль ночи мелькали человеческие тени и редкие нити огней, будто трещины на стеклах. На станциях окна освещались, было видно, как за ними ходят люди, но внутри от этого света все только размывалось и бледнело. Теплый воздух из нагревателей, пар от дыхания, табачный дым окутывали пассажиров вязким туманом. Потом поезд ехал дальше, огни меркли и тонули во тьме. Тени сгущались. Очертания на мгновение прояснялись, но вскоре опять мутнели. Поезд шел так медленно и останавливался так часто, что скоро глаза переставали замечать эту перемену. Во мраке время и дорога сливались в одну полосу. Даже в этом тащившемся от станции к станции поезде был купейный вагон! Из-за того что пассажиры то и дело менялись, дверь его всегда была распахнута. Освещение горело, но очень слабо — то ли экономили электричество, то ли не хватало заряда в аккумуляторах. Конечно, ехали здесь не крестьяне, но в местном суровом климате одеты эти люди были столь же уныло, веки их опухли от недосыпания, монгольские черты лица выглядели неопределенно. Царившая в вагоне мгла омрачала их лица, и казалось, что столь же мрачно у них на душе. Поезд раскачивался на старых рельсах. На грохочущих стыках пассажиров встряхивало, вжимало в полки так, что зубы чуть ли не клацали, и продолжало качать дальше. Перегородки не пускали в купе свет со станций. Пассажиры сменяли друг друга почти незаметно: та же северная зима, те же серые одежды, те же здешние лица...

Когда он сел в поезд, она лежала на полке. От слишком едкого моющего средства краска на полу облезла, и теперь в него навеки въелась грязь. На этом полу стоял бурый сапожок из замши. Было видно, что когда-то он был желтый, с тиснеными цветами. Складки на коже и безвольно обвисшие голенища говорили о том, что замша настоящая. Другой сапожок скрывался в полутьме. Поезд отъехал от станции, тени сместились, и первый сапожок присоединился к своему собрату. Они явно принадлежали женщине, и обладательница их явно происходила не из этих краев.

В ее еще не пробудившееся сознание проник звонкий гортанный пекинский выговор, на фоне невнятной местной речи четкий до пронзительности. Воздух в вагоне словно ожил и засветился, стало понятно, что где-то есть большой, яркий мир, и от этого свинцовый мирок вагона показался еще более тесным, заброшенным и жалким, одиноко бредущим своим убогим путем. Она отвернулась от стены. Голос раздавался из тамбура и звучал удивительно радостно. Вскоре в проеме появился силуэт его хозяина. Он не только не заслонил свет — наоборот, свет просочился внутрь, не так уж в коридоре было и темно. Он перешагнул через порог, шагнул еще раз и присел на краешек противоположной полки. И вот эти двое чужеземцев очутились лицом к лицу.

Ее лицо и фигуру скрывала тень, но глаза от этого блестели еще ярче.

— Три дня, три ночи не спали? — с улыбкой спросил он.

В серой мгле он казался особенно светлокожим. Это был настоящий северный красавец, с продолговатым лицом, большими удлиненными глазами, прямым носом, тонкими губами. Наверное, так выглядел Пань Ань[1]. И явно высокий — его длинные ноги заполняли весь проход между полками. Стройный, широкоплечий, с узкой талией. Он положил локти на колени и стал смотреть в ее сияющие в темноте глаза. Возраст разглядеть было невозможно, но он сразу понял, что замшевые сапожки — ее. Поникшие очертания одного из них показались из тени, когда поезд проезжал очередную станцию.

Она начала было отвечать на шутливый вопрос, но передумала — не хотелось смеяться — и отвернулась к стене. Тьма полностью окутала ее, он даже не мог понять, на спине она лежит или на боку.

Прошло неопределенно долгое время — в медленных поездах оно всегда еле ползет. Вокруг тянулись пустынные северные земли. Проехали несколько станций — тихих, холодных, безлюдных. Иногда доносились чьи-то шаги, свисток, обрывки слов — искры в пустоте, исчезающие без следа.

Когда она повернулась обратно, полка напротив была пуста, только на столике лежала электронная игра. Никто не говорил по-пекински. Но в воздухе оставалось живое дыхание — значит, он еще не сошел с поезда. И действительно, скоро он вернулся и увидел, как она сидит на полке и играет в его почти разрядившийся «Тетрис». Чтобы разглядеть бледные падающие фигурки, она приблизила экран к самым глазам и наклонила его. Высокий мужской воротник пуховика наполовину скрывал ее волосы и лицо. От этого она казалась моложе, но было ясно, что на самом деле не так уж и молода. Но и не стара. Каким-то образом, несмотря на сумрак, он ощутил, что она находится в расцвете чувств и опыта. Они были чем-то похожи — отчасти из-за того, что оба оказались в этом странном, чуждом им мире. Он сидел и смотрел, как она играет. Потом сказал:

— Не держите экран так близко — вредно.

В голосе его слышалась забота — и ночная печаль.

Она послушалась, отодвинула экран, села поудобнее и запустила новую игру. Теперь они познакомились и могли разговаривать. Разговаривал в основном он. Он спросил, чем она занимается. Торгует? Собирает долги? Она подняла глаза, настороженно посмотрела на него, покачала головой. Из этого можно было понять, что она мало знает жизнь и замкнута. Что же она делала в этой глухомани? Он принялся гадать, кто она. Работает в компании? Журналистка? Артистка? Она не отвечала, но настроение у нее явно улучшилось. Она повернулась к нему, в игре света и тени лицо ее сделалось объемным. Он пригляделся и сказал:

— Вы занимаетесь экономикой.

Она улыбнулась — но лишь на мгновение, словно у нее была причина не улыбаться. Тем не менее она отложила игру и прямо посмотрела на него. Его манера вести беседу показалась ей забавной. Поезд опять остановился на станции, еще более пустынной — возможно, из-за того, что время было уже за полночь. В проникшем через окно свете ее лицо сделалось более широким и плоским, но озарилось теплым сиянием. Станция осталась позади, огни погасли, и ее лицо стало прежним. Он сидел под углом, спиной к дверям, так что его внешность не изменилась. Впрочем, его тонкие черты остались бы прекрасными при любом освещении. Как такой красавец очутился в этом захудалом поезде? Ей хотелось слушать в том числе и из любопытства.

Он сам принялся рассказывать о себе. Чем он только не занимался: недвижимостью, срочными сделками, перепродавал лицензии, возил артистов. Он знаком со звездами: с тем и с этим, с его сыном, дочерью и любовницей. Хвастовство его внушало подозрения: что птице высокого полета делать в этом поезде, большинство пассажиров которого — крестьяне и мелкие торговцы, сходящие на безымянных глухих полустанках с тюками с одеждой, хозяйственными мелочами, запчастями для сельской техники и просроченными лекарствами? Но он придвинулся к окну и сказал, глядя в кромешную тьму:

— Денег много, хоть гарем заводи...

Прозвучали эти слова не хвастливо, а грустно.

Почувствовав это, она спросила:

— Не радуетесь жизни?

Он твердо ответил:

— Нет.

Неудивительно — все в этом поезде было окрашено меланхолией. С верхних полок не доносилось ни звука, хотя там кто-то был. Спали они или притаились? Казалось, все согласились, что эти двое отличаются от остальных пассажиров. Естественно, что они беседовали друг с другом. Но почему бы другим не послушать? Поэтому все лежали в темноте с широко открытыми глазами и внимательно наблюдали. По коридору кто-то ходил, видимо, решив, что уже день: в путешествии время легко путается. Но вокруг по-прежнему царила ночь, и это проявлялось в том, что люди двигались словно деревянные. Однако пекинский говор звучал прозрачно и отчетливо, прорезая густой воздух вагона. Его лицо тоже очень четко прорисовывалось в тусклом пространстве. У нее лицо было более объемным, не так четко проявлялось во тьме, зато обладало большей глубиной. В этом вагоне, в этом купе, в этой ночи что-то переменилось, стало чувствоваться какое-то смутное беспокойство.

Оказалось, что им выходить на одной и той же крупной станции на границе двух провинций, где всегда многие пассажиры сходят с поезда и садятся новые. Название ее звучало знакомо и торжественно — словно брешь, через которую можно выбраться из первозданного хаоса. На сердце стало светлее. Он спросил, зачем она туда едет. Она, как и прежде, не ответила. Он не удивился: женщина из внешнего мира, которая «не занимается экономикой», одна едет в поезде по захолустью — ну и что, мало ли странностей на свете? Он вновь принялся подробно рассказывать о себе. Если бы не звонкий пекинский говор, его слова превратились бы в назойливую трескотню. Наверное, разговором он хотел отогнать давящую ночную тьму. В этом городе, откуда уже недалеко до моря, он собирался встретиться с двумя гонконгскими бизнесменами. Вместе они отправятся на остров с необычным названием. Там выращивают яблоки и добывают морепродукты, в остров в последнее время вкладывают все больше денег. Поезд с лязгом содрогнулся, проезжая стрелку. Он опять посмотрел на нее. В темноте виднелись лишь очертания ее щеки. Вдруг на ней что-то блеснуло. Слезы? Он опять же не удивился. Наоборот, от ее плача становилось легче — словно смягчался какой-то острый угол. Почему-то у него тоже защипало в носу. Хотя они по-прежнему были чужими друг другу.

Он стал очень нежным. Нежность не шла к его красивому, восхитительному лицу, на котором вместе с сочувственным выражением проявились былые обиды. Он придвинулся к столику, пристально посмотрел ей в глаза и воскликнул:

— У нас в машине есть еще одно место, поехали с нами!

Она ответила:

— Нет.

Она говорила так мало, что он не мог понять, какой у нее голос, из каких она мест. Во всяком случае, здешнего горлового акцента у нее не было. Оба они почувствовали, что, хотя поезд их сблизил, все равно они слишком далеки даже для того, чтобы утешить друг друга.

С грохотом распахнулась дверь в начале вагона, и затопали ботинки: полицейский обход. Дверь на другом конце оглушительно захлопнулась одновременно с лязганьем колес о рельсы. Тьма, как живая, медленно, но верно окутывала вагон. Но этих двоих она огибала — субстанции не смешивались. Очевидно, это были существа из внешнего мира — настороженного, с жесткими, переплетенными колючими щупальцами; этот мир закалил их, сделал чуткими, напряженными и проницательными. Потому тела их казались светлее и плотнее окружающего первозданного хаоса.

Поезд вновь остановился на станции. В свете, проникавшем в вагон сквозь двойные стекла, стали видны ее ноги в сапожках. Складки на лодыжках свидетельствовали о тонкости и изяществе ее ног, прошагавших множество таинственных дорог. Кто-то снаружи заглянул в вагон, стоя спиной к свету, так что лица было не разглядеть, а потом пошел дальше. Люди казались бумажными фигурками, как во сне. Поезд беззвучно тронулся. До них, словно из-за дальних гор, долетел свист. Он посмотрел на часы и произнес:

— Почти приехали.

Поезд, набирая скорость, мерно постукивая по рельсам, помчался по дорожной ветке, соединяющей две провинции. Езды было почти в два раза больше, чем между предыдущими станциями, но ехать стало легче. Чувствовалась более открытая атмосфера ожидавшей их провинции. Беспокойство отчасти рассеялось, прояснились границы между светом и тенью. Оба, собрав багаж, вышли в ярко освещенный тамбур. Под лампами краски стали словно бледнее, размытее. Но у них уже сложилось впечатление друг о друге, так что освещение разве что придало этому впечатлению законченность. Он сказал:

— Вы точно занимаетесь экономикой.

Хотел ли он сделать ей комплимент? Пытался ли приблизить к себе? Она улыбнулась, но от этого стала выглядеть еще печальнее. Он начал уговаривать ее:

— Поедем с нами!

Искреннее старание даже исказило чрезвычайно правильные черты его лица. Она смутилась, отвернулась и вновь ответила отказом. Он сдался, смирился и вздохнул чуть ли не с облегчением:

— Вас встречают?

Она промолчала. Поезд словно стряхнул с себя долгий сон и бодро застучал колесами, прокладывая в ночном мраке белоснежный светящийся туннель. Впереди их ждала большая станция с ровными рядами огней. Проходя под пешеходным мостом, поезд дал гулкий свисток и, полный сил, остановился у платформы. Они по очереди сошли. Под темным небом фонари смыкались над их головами, будто свод пещеры. В эту пещеру они нырнули вместе, но вскоре направились в разные стороны.

Перевод Романа Шапиро