Если взять за точку отсчета публикацию антологии «Азиатская медь» в 2007 году, можно сказать, что современная китайская поэзия активно присутствует на постсоветском пространстве уже почти два десятилетия. За это время переводы новейших стихотворений из Поднебесной оставили след как на страницах «толстых» журналов, так и на многочисленных онлайн-ресурсах. Оглядываясь назад, вспоминаются и совместная биеннале, и грандиозный по наполнению сайт «стихо(т)ворье», и беспримерный вклад в популяризацию китайской поэзии на русском языке издательства «Гиперион».

Вместе с тем культура XXI века, узнавшая роскошь интернет-медиа, только учится говорить о своих богатствах. В широком смысле китайская литература не сводится к текстам, написанным на территории Китайской Народной Республики, но включает в себя все изобилие «синофонных» (китаеязычных) произведений, созданных на просторах Сети во всех уголках мира. Количество подписчиков даже у весьма нишевых поэтических групп в Китае легко может достигать десятков и сотен тысяч (если не миллионов) — закономерно, что столь же кратное различие с российским контекстом наблюдается и в рядах пишущих.

Учитывая вышесказанное, предлагаемая заметка не ставит перед собой амбициозных целей исчерпать многообразие китайской литературной сцены. Вместо этого упомянутый и во многом импровизированный двадцатилетний юбилей представляется удачным поводом обобщить так называемый переводной канон — представить список поэтов, уже получивших наибольшее распространение в русскоязычном пространстве. Поскольку ни одна библиография не способна полностью освободиться от субъективного взгляда, нижеследующие справки дополнены указаниями на близких по стилю писателей. Избранные стихотворения прилагаются в качестве иллюстраций к рассказу.

Бэй Дао
родился в 1949 году

В каком-то смысле Бэй Дао (псевдоним Чжао Чжэнькая) можно считать идеальным «рубежным» автором для начала обзора. Его литературный путь в значительной степени отражает ключевые отсечки китайской истории второй половины XX века. От даты рождения, совпавшей с годом основания КНР, и первых поэтических опытов, пришедшихся на период «культурной революции», до беспрецедентной популярности в восьмидесятые и последующего отъезда на фоне очередных «заморозков». Вероятно, ни один из ныне живущих поэтов Китая не был ближе к получению Нобелевской премии, а организуемый им фестиваль «Международные ночи поэзии Гонконга» (International Poetry Nights in Hong Kong) по праву считается одним из самых престижных в мире.

Влияние Бэй Дао на китайскую поэзию сложно переоценить. Принадлежность к столичной интеллигенции позволила ему раньше других познакомиться с прежде практически полностью запрещенными произведениями западной литературы и сформировать весьма характерную поэтику: поначалу сюжетную и полную юношеского протестного пыла, а позднее все более фрагментарную, замкнутую и модернистскую. Поэтому многие начинающие писатели, не имевшие столь выгодной культурной среды, впервые познакомились с осовремененными приемами монтажа и остранения как раз через тексты Бэй Дао. За последние полторы декады из-за перенесенных инсультов продуктивность его письма существенно снизилась, но при этом его почерк по-прежнему безошибочно узнаваем.

Как следствие, на сегодняшний день поэт вполне заслуженно принадлежит к числу современных классиков «из программы». Чаще всего имя Бэй Дао фигурирует в ряду «туманных поэтов» — авторов, сознательно удалившихся от «ясного» стиля официальных журналов и доминировавшей оптимистичной риторики. Среди других представителей этого течения стоит назвать До До (родился в 1950-м), Ян Ляня (родился в 1955-м) и Гу Чэна (1956–1993) — их творчество также доступно на русском языке и может послужить точкой входа в мир современной китайской поэзии.

Избранные стихотворения Бэй Дао

воспоминание

свет свечей
мерцает на каждом лице
не оставляет следов
волны теней
слабо бьются о белоснежные стены
на стене цитра
в ночи зазвучит
словно на мачте огни
зашептали в воде
1972–1978


Прага

рой деревенских мошек идет на город войной
уличные фонари, лица призраков
стройные ноги держат ночное небо

раз есть призраки, есть и история
узловатые нервы Праги —
рудоносные жилы не отмеченные на карте

детство Кафки пересекает площадь
сон пропускает занятия, сон —
строгий отец восседающий в облаках

раз есть отец, есть и право наследования
крыса бродит по коридорам дворца
свита теней толпится и сзади, и спереди

легкая бричка отбывает от ворот века
по пути превращается в танк
истина выбирает себе врага

раз есть истина, есть и забвение
пьяницы словно тычинки шатаются на ветру
отряхивают пыль проклятий

идут по мосту времени над Влтавой
в белый день слепящий глаза
старинные статуи, исполненные вражды

раз есть вражда, есть и величие
торговец многозначительно приоткрывает бархат
приглашает купить жемчуг, собравший погожие дни
1989–1990


Тумасу Транстрёмеру

последнюю строчку стихотворения
ты запираешь в душе — это твой центр тяжести
когда центр тяжести храма задвижется в такт колоколам
в танце с ангелом без головы
ты удержал равновесие

твой рояль у обрыва
слушатели держатся за него
оглушающий гром, полет клавиш
ты вспоминаешь как поезд в ночи
настиг мрак грядущего

от остановки у синего дома
невзирая на дождь ты идешь по грибы
солнце с луной, сигнальная башня в лесу
за семилетней радугой
столпились люди в автомобилях — как в масках
1991–1993


открывая замок

мне приснилось что я пью вино
бокал был пустым

человек в парке читает газету
кто убедил его до преклонных годов
заглатывать свет на горизонте?
бумажные фонари в вечерней школе для мертвых
становятся холодным чаем

когда склоны памяти поведут
к ночному небу, слезы людей помутнеют
ложь — в главных значениях слов
соскальзывает к палачам

соскальзывает ко мне: пустой дом

окно распахнулось
словно высокое до просквозившее тишину
земля и компас вращаются
схождение шифров
и — озарение!
1997–2000


переходный период

человек вернувшийся из глубин моря
приносит пароль восхода
в синеве молчание сонма коней

ухо колокола этой эпохи
по глухоте помещено в средоточие шума
полет ястребов как язык жестов

чтобы доставить древнюю весть
сквозь все династии радуга приходит в сейчас
подведенные к току тени встают

с небес нить тонкой реки тянется через
финиковую рощу первой любви мелкого лавочника
вечерний свет тотчас исчезает с его лица

иероглифы пропечатали тьму
по телевизору аллигатор на реке Конго
впивается спящему в пах

когда палочки натянут серп полной луны
повар одним ударом ножа отсечет
рассвет в голове петуха
2001–2008
 

Юй Цзянь
родился в 1954 году

«Туманная поэзия» во многом была эстетической реакцией одиночек на усилившееся идеологическое давление периода «культурной революции». В этом смысле Бэй Дао и его единомышленники зачастую принимали художественные решения по принципу «от противного», выбирая иносказание и предельную частность в противовес навязываемому пафосу напористого коллективизма. Такой черно-белый регистр удобен для проведения резких границ, однако наряду с этими двумя полюсами были также авторы, чьи писательские установки, наоборот, предполагали охват всех частей спектра. Одним из первых на этой стезе стал Юй Цзянь.

Будучи представителем юго-западной провинции Юньнань, Юй Цзянь даже географически противопоставлен пекинским литературным кругам. Его родной регион славится своей мультикультурностью, собрав в себе почти половину всех официально признанных малых народностей Китая. Поэт сравнительно быстро обрел свою манеру письма, с жадностью впитывая как реалии повседневности со всей их избыточностью, так и содержание любых попавших под руку книг. Если Бэй Дао ориентировался на голоса Рильке, Целана или Транстрёмера, то Юй Цзянь предпочитал размашистый стиль Уолта Уитмена и одическую традицию китайской классической поэзии, критически относясь к любым «модернизациям». Особенную известность ему принесли стихотворения, развивающие жанр юн у, или «воспевание вещей». В них даже самая незначительная деталь (гвоздь, груда канистр, крышка от пивной бутылки и т.п.), попав в поле зрения художника, обнажает всю целостность переживаемого момента. Символизация словообразов тут уже не самоцель, но повод заглянуть в глубь явлений.

Тексты Юй Цзяня легко опознать даже графически: они практически всегда набраны длинными строками, в которых зияют (увеличенные) пробелы. Подражать такой визуальной организации — значит обречь себя на эпигонство. Об отдельных авторах, подхвативших некоторые из установок поэта, еще будет сказано ниже, здесь же следует упомянуть лишь его давнего друга Хань Дуна (родился в 1961-м), чье творчество также стремится к объективации внешнего мира — правда, без столь явной нацеленности на древность. Стихотворения обоих товарищей неоднократно входили в антологии на русском языке, но, как и в случае с Бэй Дао, пока не удостоились полноценного сборника.

Избранные стихотворения Юй Цзяня

именуя ворону

из некоего недоступного взору места
ворона когтем отталкивает кусок облака
заныривает в ветер и свет небес, нависшие перед моими глазами
обозначение вороны     сульфат настоянный монахиней ночи
с треском проткнув матрас птичьих стай
садится на ветви моей души
как во времена моей юности я покорял гнезда ворон
                                                                на кронах деревьев
моим рукам больше не ощутить осенних пейзажей
она взбирается на соседнее дерево. она хочет выдернуть
другую ворону из ее мрака
ворона     прежде — вид дичи      горстка перьев и пищевод
сейчас — желание нарратива     импульс высказывания
                                             тревожность недообъясненности
возможно также самоуспокоение перед лицом недоброго рока
бегство от неподробных теней
сопутствующий учет недоступен для взора     более храброй
                                                                        чем в детстве
рукой протянуться в каверну острящихся клювов     много трудней
если ворона поселится на широком просторе моей души
я хочу произнести     не ее символ     метафору или миф
мне хочется проговорить просто ворону     как в прежние годы
я никак бы не мог достать голубя из вороньего гнезда
с детства и до сего дня     мои руки
                                             уже покрылись коростами языка
но как поэт     я так ни разу и не выговорил вороны

возраст дальних прозрений     пронизанный
                всевозможными озарениями     рифмами и приемами
словно на заре письма     кисть полностью окунается в тушечницу
мне кажется     чтоб укротить эту ворону     фактура слов    
                                   от и до должна быть пропитана черным
кожица     кости и плоть     обращение крови, а также
полет, явленный в небе     должно вычернить все
ворона     значит из черноты начала лететь в черноту завершения
чернота     значит с рождения водвориться в одиночество
                                                                   и предубеждения
водвориться в повсюду царящие ловлю и гон
она не птица     она — ворона
мир переполняет враждебность     в каждой секунде
тысяча отговорок     именем света и красоты
открыть огонь по живой мишени,
                                         олицетворяющей могущество мрака
от этого ей не сбежать за пределы вороны
не взлететь выше     не посягнуть на трон орла
но и не измельчиться     примерившись к муравьиной высоте моря
торитель небесных гротов     она сама себе
                                                      черный зев     черный бур
она на своей высоте     вороньей
сама себе направление     расписание     и пассажир
она радостная     и большеклювая ворона
вне ее     мир — просто догадка
всего лишь необозримое вдохновенье вороны
все вы     ширь небес и земли     ширь шире шири
все вы     Юй Цзянь и поколенья читателей
просто корм в вороньем гнезде

я примерялся к вороне     высказать ее парой десятков слов
вследствие описания она была оговорена как черный ящик
однако мне неизвестно у кого ключ
мне неизвестно кто сочинил пароль, спрятанный ею в темноте
во втором раунде описания она предстала пастырем в онучах
этот святой сейчас ищет вход у подножия райских стен
но я точно знаю     вороний дом     ближе священников к Богу
возможно однажды с церковных шпилей
она уже просматривала совершенное тело этого назаретянина
когда я описываю ворону в качестве лебедя, вскормленного
                                                                        вечной тьмой
стайка конкретных птиц     освещенных лебяжьим сиянием
                                                       лучась пролетает к болоту
подле меня     этот факт похоронил во мне всякую веру
в метафоры     я приложил глагол «снижаться» к ее крыльям
но она немедля взмыла как джет к девятому небу
я говорю ей «молчать»     она же стоит в «немоте»
я смотрю как эта волшебная птица,
                                              над которой не властны законы
проводит надо мной в небесах длинную вереницу глаголов
                                                                 вороньих глаголов
мне не высказать их     мой язык пришпорен штифтами
я смотрю как они устремляются ввысь     рывками
пикируют в солнечном свете     и вновь
                                                    оформляются над облаками
свободно меняются, складываясь в россыпь набросков ворон

в тот день я стоял на пустыре     пустопорожним как пугало
всеми мыслями углублен в суть вороны
я отчетливо ощущал ее     чувствовал ее черную плоть
черное сердце     но мне было не убежать
                                               из этой бессолнечной крепости
когда она летит     лечу я
и как мне сказаться вовне ее     ухватить ее
в тот день     когда я поднял взор к бесцветному небу
                                                         все вороны были черны
племя падальщиков     мне давно следовало бы
                              не обращать внимания     в родных небесах
как-то раз я ловил их     как я тогда был наивен
едва вдохнув тот запах смерти     в страхе я разжал хватку
во всем, что касается неба      мне давно следовало
                           переключиться на павлинов     белых голубок
эти прелестные ангелы знакомы мне от рождения
но когда я видел     увидел ворону
уродливую, в цвет вороны
подвешенную на серый провод небес
побитые ноги     распрямленные как у марионетки
накрененные по склону воздуха
обращавшиеся вокруг некоего центра
огромной и бесплотной оси
когда в тот день     до меня донеслась череда неразборчивых криков
подвешенных в некоем месте, недоступном для взора
мне захотелось     сказать хоть что-нибудь
дать миру понять     что эти незримые звуки
не устрашили меня
1996


студенческие годы

библиотека     зоопарк     барахолка
в студенческие годы я часто слонялся по этим местам
иногда сходил с тротуара     захаживал в скверы
худое и мертвенно-бледное     время любви     я прожигал
                                                                            на поэзию
никто не брал мои розы     встав на дороге ведущей
                                                                на овощной рынок
с Платоном беседовал о преимуществах лысины
мне не нравились холостяки     но тем не менее
                                                      я не переставал подражать
одиночкам     проводил с однокурсницами какие-то вечера
все радостные эпизоды происходили вне аудиторий     эти
тенистые прудики     эти тропки     эти местечки под гинкго
я плавал     в свете луны иногда натыкался на профессора Ли
довольно свободный путунхуа     все старался как бы другие
не узнали о его (захолустном) происхождении     он владел правом
проводить аттестацию     наши взгляды не совпадали     позволит ли
выпуститься?     сердце рвалось от тревоги     кошмары один
                                                                  за другим (во сне
на моем бланке — сплошное изобличающее вранье)
                                                       как просыпался — всегда
было пасмурно     в руках частенько болтался старый пакет
внутри — собранья кумиров     стакан для полоскания рта
тетради     и свитер, снятый с приходом жары
раздутый до жути     в день отъезда из кампуса
                                                        я спускался по длинной-
предлинной лестнице     как палач из восемнадцатого столетия
в руках — своя собственная голова     солнце вдруг показалось
2026
 

Цзиди Мацзя
родился в 1961 году

«Время», «Черная рапсодия», «Ушедший в бессмертие», «Три поэмы». На текущий момент такова русскоязычная библиография Цзиди Мацзя, с отрывом самого переводимого в России современного китайского поэта. Волей судьбы он представляет не только и не столько титульный ханьский этнос, сколько культуру народности и, чей основной ареал расселения находится на стыке уже упомянутой Юньнани, а также провинций Сычуань и Гуйчжоу. Кроме того, творчество данного автора — на контрасте с предыдущими героями повествования — уже относится к ветви официальной поэзии, своеобразной эстетической константе КНР. За несколько десятилетий партийной карьеры Мацзя дослужился до должностей заместителя председателя Союза писателей и почетного президента Ассоциации писателей национальных меньшинств. Отчасти именно столь высокое положение в иерархии превратило его творчество в подлинно международный феномен: его стихотворения можно прочесть более чем на ста языках мира.

По происхождению принадлежа к знатному роду, Цзиди Мацзя с детства пребывал на перекрестье литературных традиций: ийской, китайской и мировой. Уже с первых, еще юношеских опытов в его письме была заметна тенденция к масштабным высказываниям — обращениям к граду и миру, чем-то напоминающим дерзость молодого Бэй Дао. Однако, в отличие от большинства обитателей столицы, за Мацзя стояло живое наследие локальных мифов и практик, до сих пор передающихся из уст в уста, от шамана к шаману. Поэтому для него «речь от лица народа» была и остается куда более органичным писательским модусом. После пятидесяти поэт обновил форму художественной самореализации, обратившись к сочинению развернутых поэм. В них он осмысляет ключевые кризисы человечества — природные катаклизмы, конфликты (де)глобализации, забвение нравственных ценностей и тому подобные вызовы эпохи антропоцена.

Ийцы — одна из пятидесяти пяти официально признанных малых народностей КНР. Несмотря на то что Цзиди Мацзя пишет стихи на стандартизированной версии современного китайского языка (а не на ийском), его тексты пронизаны колоритом родной культуры поэта. Более того, может так быть, что именно такой выбор медиума и обеспечит ей большую выживаемость. В контексте интернациональной известности ближайшими «преследователями» Мацзя из числа земляков можно считать Аку Уу (родился в 1964-м) и Цзиму Лангэ (родился в 1963-м). Все они принадлежат к одному поколению, но исповедуют абсолютно несхожие взгляды на творчество: этнически окрашенные прозопоэтические эксперименты и расслабленно-постмодернистские наблюдения за повседневностью соответственно. Хочется верить, что в обозримом будущем на карту русскоязычной словесности будет нанесено еще больше образцов чжуанской, уйгурской, хуэйской, тибетской и многих других локальных языковых культур.

Избранные стихотворения Цзиди Мацзя

несмертный (отрывки)

1
сжимаю соль языка
словно проводя ток

4
мне не стереть
разводы внутри кожаной чаши.
немудрено, что есть посылающий ливень,
меня очищающий.

7
как ярко пылал костер вчера вечером
сегодня же — только пригоршня золы
если теперь вихрь пройдется
следов будет уже не сыскать.

10
мое тело —
в огне последняя ветвь
стоит ей вспыхнуть, увидишь —
ярче пылает, чем все до нее.

12
гибель и роды
кажутся чудом поэту
благодаря языку, он помещен
в родословной бессмертных.

17
ийский очаг.
средоточие мира, круг неохватный.

29
никто не посмеет высмеивать моих предков.
ибо от рожденья до смерти
их черепа и их взоры — над цепями гор.

32
расходившийся ветер поверх черноты
плот ее плывет под порывами
лишь свет, один от всего сущего
сможет вернуться в первые дни.

38
созвездия движутся не в одиночестве
Млечный Путь в молчании загадочен.
ветер стронет извечную тьму
ему распахнется и затворенная дверь боковая

44
говорят, в тех местах, где мы баранов пасли
животные видят все тот же пейзаж
но не твой силуэт
теперь здесь осталась лишь пустошь.

47
ягненка продали далеко
душа нынче ночью вернется в загон.
я выбросил камень
но эха не будет.

51
четыре золотых тигра
заставляют Землю вращаться.
я прикорнул у широкого русла реки
прокрался к тигровым усам.

53
мы — двенадцать потомков снега[1]
шесть видов растений и еще шесть животных.
божества утвердили нас. но только люди
убивали наших собратьев.

58
здесь в обычае кровная месть
покуда тень ложится на горы.
плач за отцов, не рассчитавшихся жизнями
стихам моим петь лишь любовь и свободу.

63
между живыми и мертвыми жрец
возводит белую лестницу.
от пламени дым еще выше взвивается
через грань переносит известия.

68
я собираюсь отправиться в город без стен.
отнюдь не нашим ногам и сердцам свободы недостает.


73
пусть черный, красный и желтый[2] мне правда по нраву
нередко больше иных я люблю белый цвет.
но все-таки черный
ближе душе моей.
81
я проникаю в трещины мира
лишь свет позволяет мне видеть умершее.

86
то — эпоха ушедших героев
воители и божества вели за горами присмотр.
безмолвного небосвода неистощимая глубь
одна только честь одолела и время, и смерть.

90
за моим голосом есть еще голоса.
голоса сотен тысяч людей.
они слились в один голос.
сей голос мой.

99
тигр крадется в горах, окрас
полыхает вослед.
я отказал столу цы[3]
но пришел к тысячесловным кхэ-нжэ[4].

103
рожденье и смерть положены в мире всему
от начала и до конца отворяются только эти врата
после меня, как и после других, останутся три души[5]
но одна из моих будет петь сквозь века.
 

Си Чуань
родился в 1963 году

После переформатирования культурной сцены Китая на рубеже 80–90-х годов ХХ столетия на смену господствовавшей «туманной поэзии» пришла целая россыпь тенденций. Одна из них заключалась в интересе к интеллектуальным практикам, нацеленным не только на синтез доморощенных и заграничных подходов, но и на изучение самой природы письма. Как и Бэй Дао, Си Чуань провел большую часть жизни в Пекине. Там он не только выучился на филолога-зарубежника, защитив диплом по творчеству Эзры Паунда, но и сформировался как автор. Для него крушение неоромантических настроений эпохи совпало со скоропостижной кончиной двух близких друзей: Ло Ихэ (1961–1989) и Хай Цзы (1964–1989) — также весьма заметных поэтов своего времени (стихотворения последнего в избытке представлены на русском языке). После такой вереницы трагедий «высокий стиль» и околорелигиозная тематика, принесшие Си Чуаню признание, почти полностью потеряли для него актуальность. На смену им пришли поиски, не прекращающиеся по сей день.

Для читателей, знакомых с трендами новейшего американского стихосложения, методы «переродившегося» Си Чуаня едва ли станут открытием. Во-первых, он перестал видеть разбиение на строки обязательным условием поэтического текста, относя большинство своих длинных работ к самостоятельной категории «поэссе». Во-вторых, фокус его внимания стал направлен главным образом на проблему «субъекта» — в частности, на возможности и пределы лирического «я». В результате привычка к постоянной проблематизации происходящего — в том числе собственных состояний — сделала из Си Чуаня автора, способного превратить, скажем, посещение рынка или визит к зубному в изощренное аналитическое упражнение. Эта черта отчасти сближает его с Юй Цзянем.

В своих практиках поэт не был одинок. Среди старших коллег по цеху его можно сравнить с Ян Лянем, среди младших — с Си Ду (родился в 1967-м) и Хань Бо (родился в 1973-м). В целом же представители интеллектуального (в последнее время называемого также академическим или институтским) направления настаивают на своей отдельности — их объединяет скорее как раз серьезное отношение к ремеслу и стремление к нелинейности написанного. Излюбленный риторический прием Си Чуаня — обыгрывание максим, движение от банальностей к нетривиальным находкам.

Избранные стихотворения Си Чуаня

про себя

ночь настолько длинна, что способна утихомирить безумца,
заставить его выуживать из пиалы жучка,
чтобы следом расплющить, слегка содрогнувшись душой.
ночь настолько длинна, что способна сделать святого из простака,
смешать во сне действительное и мнимое.
(повинуясь зову желания, бутон цветка раскрылся наполовину;
три мухи жужжат на трех разных частотах.)
я рассеян повсюду — никак не могу ущипнуть себя.
это я так отодвигаю завтрашний день?
1998


внутри

у камня внутри все тот же камень и память
                                                         о тектонических сдвигах
у кирпича внутри все тот же кирпич и память
                                                            или забвение пламени

у цветка, у распустившейся почки
                 внутренностей не предусмотрено, точно как у дождя
но у зерна внутри все четыре сезона и стремление к росту

у мухи внутри мне незнакомая плоть
у цыпленка внутри сосуды, органы, мясо и кости,
                                             а также оцепенение перед душой

у человека внутри или мышь, или дракон
у человека внутри или усадьба, или пузырь с мочой
                                                            и шмат экскрементов

у человека внутри, разумеется, мрак — там нет звездного света
мечты человека постепенно стираются в его нутре

у толпы внутри все те же люди, но еще у толпы внутри
                                                       горные пики с ущельями
у толпы внутри — не прежде, но нынче — отделение банка

у банка внутри сидит управляющий, он иногда превращается
в узника, или учителя, или актера, или военачальника

но внутри у клетки — вселенная, и она произошла не от взрыва
но внутри у вируса — зубоскалящий черт

точно как у антропогенного катаклизма внутри расчет,
                                                          подтасовка, невежество
или у вздоха внутри: горе, смятение, смерть
10 мая 2020


о стираемом

трехминутные слезы можно стереть. пятиминутную правду
                                                      лучше всего будет стереть.
свет фантазий — стирай, пусть люди с нехваткой воображения
                                                                    будут довольны.

попробовать затереть пса, но он не никак затрется —
                                              продолжит гавкать напропалую.
попробовать затереть нож, но и он не стирается —
                      продолжит выписывать кружева (и без человека).

пейзаж весьма сложно стереть, но все же есть виды, которые стерли.
историю стерли: спустя много лет она вновь возникает в книгах
                                                                  или в реальности.

и все же нельзя быть уверенным, что эти стертые лица людей
                                  чудесно вернутся столь же прекрасными
может они превратятся в кабаньи рыла и морды волков,
                                              придя требовать трепета с мира.


как рукам, вымарывающим информацию с компьютера
                                            и телефона вымарать самих себя?
стирать других до тех пор, пока не окажешься стертым —
         достаточно, чтоб подтвердить: подлинный мир — стертый.

утверждение о бессмертии душ — это обман?
                                                             в чем тогда его цель?
где находят пристанище стертые вещи? разве у памяти есть
                                                                        задний двор?

смерть — это жизнь, которая притворяется стертой. но сансара
                                         есть то, что стиранию не подлежит.
пыль напоминает о вечности и небытии на свой собственный
                                               лад — кто выкупит этот намек?

пыли не много, но и не мало, она не рождается и не умирает,
                                              ей ни к чему самоутверждаться.
но стирающая десница, возможно, также удостоверяющая.
                               стирать — значит по-своему удостоверять?
31 января 2026
 

Шэнь Хаобо
родился в 1976 году

На сегодняшний день поэты, рожденные в 50–60-х годах ХХ столетия, по-прежнему пользуются наибольшим вниманием со стороны издателей, исследователей и переводчиков. В таком положении вещей нет ничего противоестественного: лишь по-настоящему переломные периоды выводят на первый план целые плеяды прежде никому не известных авторов. При относительно ровном же течении времени каждому поколению отмерен свой краткий миг современности. В конце девяностых, осознав сложившуюся обстановку, в которой большинство титулов уже роздано, Шэнь Хаобо решил взять ситуацию в свои руки.

Сегодня Шэнь Хаобо называют самым быстро прославившимся и наиболее обсуждаемым поэтом. Исходной предпосылкой столь стремительного успеха, как это часто бывает, стала череда конфликтов. Наибольшее неприятие у «претендента» вызывала повальная на тот момент доминация авторов «интеллектуального» склада в ключевых журналах и антологиях, обеспечивающая им наибольшую узнаваемость среди читателей. Сначала в ход пошли хлесткая публицистика и разоблачающие статьи, а чуть позднее Шэнь вместе с ровесниками основали журнал «Телесный низ» и одноименное поэтическое движение. Эпатажность наименования и ряд наиболее резких высказываний предопределили недолгую жизнь неофициального издания, однако зерно уже было заронено. Формулировка, вынесенная в название, в сущности, была не более чем призывом ориентироваться на телесные, физические ощущения при письме, в противовес отвлеченному «академизму». Очень часто к этой установке добавлялись сюжетность и социальная ангажированность.

Укорененность в реальном, фактическом опыте роднит Шэнь Хаобо и компанию с Юй Цзянем и Хань Дуном, также не терпевшими отвлеченных умствований. В отличие от лагеря «аналитического» склада, для «поэтов-народников», как они себя окрестили, поиск различных объединений был неотъемлемой частью их писательской стратегии. Сегодня стихотворения И Ша (родился в 1967-м), Сюаньюаня Шикэ (родился в 1971-м), Инь Личуань (родилась в 1973-м) — ближайших сподвижников Шэня — также доступны к прочтению в отечественных источниках. На смену же «телесному низу» пришла полноценная издательская компания «Моте» или Xiron, превратившая своего основателя из одиозного провокатора в крупного бизнесмена. Внутри фирмы действует дочернее «Поэтическое общество», возглавляемое Ли Со (родилась в 1986-м), одной из самых переводимых на русский язык современных поэтесс. Под ее руководством камерная редколлегия занимается не только продвижением «авангардной» поэзии в широком смысле (в китайском контексте не столько экспериментальной на уровне формы, сколько тематически передовой), но и укреплением позиций женского письма. С известной долей условности можно сказать, что Шэнь и его круг подхватили оставленную после отъезда «туманных поэтов» линию независимого оппозиционного искусства. Несмотря на практически противоположную эстетику (например, отказ от «иносказаний»), именно авторы с установкой на «сиюминутность» оказались в состоянии продолжить фиксацию происходящих в стране перемен. И кажется, что их миссия едва ли близка к завершению.

Избранные стихотворения Шэнь Хаобо

сокращенные[6] работницы

летом 1997 года
вечером на автовокзале Тайсина[7]
она стояла в потоке людей
словно одинокое деревце
возле клокочущего русла реки
тогда я впервые увидел ее
проведя детство в деревне
я был особенно чуток к городским девушкам
мне хватило одного взгляда, чтобы понять, как ей неловко

когда я проходил мимо нее
ей хотелось окрикнуть — остановить меня
но ее что-то удерживало
я сбавил шаг, как бы давая ей время
и вот наконец она подошла

тихо спросила, куда мне нужно
не хочу ли, чтоб ее муж подбросил меня
даже особо не торговалась
за тридцать юаней —
от городка прямиком до моей деревни

я запомнил ее
она меня нет
следующим летом, вернувшись в Тайсин на каникулах
я сошел с автобуса после длинного рейса
среди скопа других мужчин и женщин, зазывающих пассажиров

ее движения были самыми цепкими
как самка баклана, пронзившая водную гладь
она мертвой хваткой вцепилась мне в руку
горланила словно
бурлящий чайник

я расстроился, ведь
после детства в деревне
у меня были давно сформированные представления
                                                            о городских девушках
над ними как будто витал пленительный ореол гордости
в их неловкости жило достоинство, хранящее память
                                                                      о лучших днях
22 мая 2012


череп на улице Цютао

в Ханчжоу на улице Цютао
возле южного автовокзала стоит очередь на такси
попрошайка лет восемнадцати
коротко стриженный, смуглый
сидит в конце у прохода.
каждый садящийся в автомобиль
неминуемо должен пройти мимо его ладони —
уже не ладони, так не назвать
мимо протянутой нам, мимо
округлой, блестящей, красной культи
самой ладони уже нет и в помине
возможно ее отрубили
возможно — умышленно повредили, позволили нагноиться
не показывали врачам, дождались пока она не сгниет
и отпадет, а вместо нее нарастет новое мясо
обернет рану круглым заслоном.
(это тайна известная всем:
таких нищих — многие еще детьми —
калечат умышленно)
на улице Цютао людей было немного
кто-то бросал ему денег, но большая часть не давала
кто не кидал — старались на него не смотреть.
очень быстро настал и мой черед —
я не смог сдержаться и посмотрел.
он не встретил мой взгляд
а лишь продолжал механически
словно робот тянуть свой обрубок
миска для подаяний стояла в ногах.
можно было сказать, что его черты лица были правильными
в глазах полностью отсутствовал блеск
волосы пусть и короткие, но густые
в изуродованном теле по-прежнему билась воля молодой жизни.
еще немного и я бы совсем не заметил
глубокую впадину
справа на его черепе
огромную — почти в половину всей площади головы
будто кастрюля, которую промяли булыжником
что же за сила
так глубоко продавила череп этого юноши?
в этом месяце стартует ЧМ
молодые любимцы судьбы на зеленых газонах
будут бегать с футбольным мячом.
а на улице Цютао останется череп
изувеченный злом этого мира.
1 июня 2014


просветление

ведущий центрального телевидения
выпускник престижного вуза
недюжий талант
гордец, знающий себе цену
вдруг почувствовал — мирские дела
уже не стоят того
прозрел духом
изменился в стремлениях
вступил на путь совершенствования
в тот день за трапезой
он сказал мне
что на него снизошло просветление
нежданно негаданно
а еще он спросил
вижу ли я как светится воздух
вокруг его головы
я сказал, что не вижу
но это ничуть
его не смутило
он ощущал себя
на вершине человеческого бытия
на пике восторга
я поинтересовался
как насчет вернуть мне сто тысяч юаней
но он лишь взмахнул рукой
об этом — потом
19 июня 2018


будни моей матушки

моя матушка сегодня не в духе
она начиталась фейковых новостей

моя матушка сегодня буквально сияет от счастья
она начиталась фейковых новостей

моя матушка сегодня сама не своя
она начиталась фейковых новостей

моя матушка сегодня все плачет и плачет
она начиталась фейковых новостей
5 июня 2020


а в вашей семье есть такой пожилой родственник

родился в 1958-м
не успел подрасти — в 1959–1961 годах
был брошен в Великий голод
унесший жизни миллионов людей

едва пошел в школу — в 1966-м
попал на «культурную революцию»
не закончив начальных классов
был отправлен домой помогать по хозяйству

сначала пахал поле в деревне
потом — перебивался, чем позволяло общество
к сорока
по связям устроился на уездную фабрику

наконец нашел кусок хлеба
а в следующем — 1998-м
она оказалась одной из тридцати миллионов
сокращенных по службе

ей оставалось лишь продолжать
вкалывать в поте лица

в дневную смену — покрасчицей
спозаранку — готовить тофу

не нужно за нее беспокоиться
моя тетка
от рождения вынослива и трудолюбива
сейчас она уже превратилась

в пышущую оптимизмом старушку
еще ведь пошла записалась
в уездную школу для пожилых моделей
и пенсионерский хор

буквально только что
за едой
рассказывала, как в этой жизни
успела все повидать

поначалу сквозь смех
всё ведь уже позади
но пока говорила
вдруг как завыла

8 июля 2021
 

* * *

Произведения пяти перечисленных авторов в совокупности образуют вариант нарратива о современной китайской поэзии, претендующий на центральность в самой КНР и в целом отражающий ее русскоязычный «канон». Вместе с тем невооруженным глазом заметна некоторая предвзятость такой выборки. Чего стоит одно только чрезмерное внимание авторам-мужчинам определенной возрастной группы, в то время как ранняя феминистская оптика Чжай Юнмин (родилась в 1955-м) или «фабричный опыт» Чжэн Сяоцюн (родилась в 1980-м) заслуживает не менее подробного разговора. Помимо этого, неосвещенным остается и целый перечень стилистических субтрадиций. Тенденции к диверсификации поэтических техник наметились в поколении постшестидесятников, а среди миллениалов и зумеров «гибридность» письма уже стала нормой. Нынешние двадцати- и тридцатилетние авторы куда реже облегчают критикам работу написанием манифестов, и потому взвешенная классификация их креативных тактик и способов кооперации все еще требует исторической дистанции. Многие же из синофонных поэтов (сингапурских, малайских, американских...) и вовсе по-прежнему неизвестны широкой публике.

Исследователям и переводчикам актуальной литературы почти неизбежно свойственны мысли о том, «как никого не обидеть». Однако такая тревожность легко заслоняет другое, не менее значимое достоинство современности — возможность находиться в моменте. А быть «со-временным» в свою очередь значит принимать мир в его становлении, смотреть в открытую дверь. И хорошо, что, даже столкнувшись, эти взгляды не перекрывают и не отменяют друг друга.

Переводы стихов Ивана Алексеева