У вороньего племени в Китае всегда была дурная слава. Ворон считали птицами зловещими, встреча с которыми сулит несчастье. В китайских фильмах они обычно обретаются на унылых полях, мрачных кладбищах или на сучьях засохшего дерева близ покинутого жилья. Надрывный, будто стариковский, крик ворон неизменно наполняет душу тревогой и страхом.

Мы не можем вразумительно объяснить, в чем, собственно, дело с воронами, но чувства у нас они вызывают именно такие, как я описал. Словно огромное расстояние пролегло между нами, и почти никто не может точно описать, как они ведут себя, как смотрят, как летают или ходят по земле. Вороны для нас лишь иссиня-черные призраки, сумрачной тенью скользящие в небе.

Еще в детстве я твердо усвоил поверье, что эти птицы приносят несчастье. Потому, завидев ворон, сидящих на крыше мельницы или выпархивающих из леска, я поспешно плевался и крепко зажмуривался, надеясь, что таким образом буду неуязвим.

В шестом классе я обнаружил в книжном шкафу отца томик «Старых легенд в новом изложении» Лу Синя[1]. Так вот там в рассказе «Побег на луну» излагалась такая история. Стрелок И извел своими стрелами всех птиц и зверей в Поднебесной, остались лишь вороны. И ему пришлось охотиться на них, чтобы варить лапшу для своей красавицы жены Чанъэ. Представляете — лапшу с воронятиной! Когда я прочитал это, мурашки пошли от омерзения и даже затошнило: разве эти птицы съедобны? Видимо, у Чанъэ, изо дня в день поглощавшей лапшу с воронятиной, мурашек не было и тошноты тоже, но все-таки и ей такая жизнь была не по нутру: «Вечно эта воронья лапша! Ну разве можно круглый год есть одну воронятину!» Узнав в конце, что Чанъэ бросила мужа и в одиночку улетела на луну, я даже похвалил ее: кто же выдержит такое питание? По правде говоря, я тогда не очень-то сочувствовал покинутому стрелку И: разве заслуживает жалости мужчина, круглый год кормивший жену вороньей лапшой?

В общем, добрых чувств к воронам я никогда не испытывал.

В октябре девяносто третьего я поехал в Японию преподавать в Токийском университете. За те полтора года, что я там провел, мое отношение к этим птицам несколько изменилось.

В японском фольклоре ворона, похоже, не была отрицательным персонажем. У японцев есть даже трогательные истории, когда вороны спасают сына правителя. В этих легендах они предстают отважными и мудрыми птицами, готовыми к самопожертвованию. Как бы то ни было, японцы не испытывают к воронам отвращения, а при встрече с ними, в отличие от китайцев, не видят дурного предзнаменования. Для японцев ворона всего лишь одна из множества птиц. Они относятся к этим черным призракам так же обычно, как к остальным пернатым. В Токио, замечая повсюду ворон, я поначалу недоумевал: почему к этим птицам здесь так спокойно относятся? А когда перед моей первой лекцией я услышал воронье карканье, расстроился совершенно. В тот день я в своем лучшем костюме в приподнятом настроении вышел из дома, зажав под мышкой папку с бумагами. Я сказал себе, что первую лекцию должен прочитать безукоризненно, и постарался укрепить в себе уверенность. Но только я отошел от дома метров на сто, как безмолвие необъятного неба нарушил скрежещущий вороний крик — будто черная тень преградила путь лучам солнца. Не успел я оглядеться, как снова раздался крик, на этот раз уже где-то поблизости. Тут же у меня перед глазами мелькнула ворона, воровски устремившаяся в далекий лесок. И я тут же плюнул — как в детстве. Несколько дней меня терзала тоска, пока я наконец не узнал, что лекцию мою приняли неплохо.

В Токио я всюду постоянно натыкался на ворон. Но по прошествии времени привык к этому и воспринимал их уже совсем иначе.

Токийские вороны привыкли к людям и абсолютно их не боятся, так что держать их на расстоянии не получается. Они там повсюду, неизбежный элемент любого городского вида, куда ни кинь взгляд. Когда я отправлялся за покупками в квартал Китидзёдзи, путь мой пролегал через парк Инокасира — поистине вотчину ворон, их там видимо-невидимо. Они нагло летали прямо перед глазами и даже пытались поживиться чем-нибудь буквально у вас под ногами, отогнать их было невозможно. Уверенные в себе, они ходили неспешно, словно настойчиво предлагали получше рассмотреть их: мол, разберитесь, в конце концов, что мы за птицы.

Знакомство с воронами происходило вовсе не по моей инициативе, но итогом его как минимум стал такой вывод: если отбросить всевозможные наслоения культурного характера и посмотреть на ворону просто как на птицу, то становятся очевидны ее редкие эстетические достоинства. Именно ее чернота и есть подлинная: это чернота туши, лака, тьма безлунной ночи, но при этом она с отблеском. Полет вороны подобен шелку, струящемуся в солнечных лучах, а изящный клюв, крепкий, как рог буйвола, видится драгоценностью. Взгляд же ее заставляет вас признать всю неправоту укоренившегося мнения об этих птицах: две коричневато-черные жемчужины словно мерцают, и нет в них ничего мрачного, а уж тем более злобного, наоборот, их блеск чист, нежен, и в них кроется дружелюбие, таящееся в глазах стариков с добрым сердцем. А как смотрится эта иссиня-черная птица на белом сугробе! Или же в цветках сакуры! Когда она идет по земле, точнее, не идет, а прыгает, тоже выглядит неплохо. Раньше я считал, что ворона передвигается по земле, переваливаясь, словно утка, но потом обнаружил, что она не идет, а чуть подпрыгивает, при этом в определенном ритме. Когда же ворона ищет пищу и что-то ее вдруг вспугнет, она поворачивает голову, бросает взгляд на небо и в такие моменты выглядит глуповато. И наконец, самое интересное — это полет. Над парком Инокасира часто пролетают стаи голубей или диких уток. Полет голубей, безусловно, завораживает (в детстве я просто голову от него терял), иногда он даже напоминает некое театральное действо: птицы парят в небе, кружатся и вдруг резко взмывают вверх или устремляются вниз; они летают долго, без устали, будто выступая перед публикой. Полет же уток, наоборот, однообразен, они движутся по прямой, не отклоняясь от маршрута. А уж вытянутые шеи и бесформенные тела и вовсе не привносят прелести в их полет. Ну а когда они садятся на воду, тогда и вовсе кажутся неуклюжими: нет в них ни легкости, ни изящества, плюхаются, словно кирпичи. Полет ворон отличается и от голубей, и от уток. Они не предаются пустому кружению, не выставляют себя на обозрение, для них самое главное — полет, красивый полет. Им будто нравится целеустремленно перелетать с дерева на дерево, с телевизионной антенны на столб электропередачи, с земли на дерево или с дерева на землю. В полете между пунктом отправления и пунктом назначения вороны широко машут крыльями, демонстрируя свободу и уверенность. И если, почти долетев, ворона вдруг передумает садиться, то не выказывает никакой суетности или неловкости, которые характерны для уток, внезапно изменивших траекторию полета. Ворона недоступным нашему разумению образом пролетает в крошечные, еле заметные щели между ветвями и листвой, уподобившись тончайшему листку бумаги, несомому ветром, без каких-либо признаков изменения изначальных намерений. Особого внимания заслуживают крылья ворон. Похоже, отличные летные качества этих птиц объясняются именно размером крыльев: их размах гораздо больше длины тела. Иногда, стоя на земле, вороны расправляют крылья, и в этот момент их можно хорошо разглядеть. Крылья настолько черные и изящные, что встречающееся в древней литературе сравнение бровей красавицы — черных и длинных, до самого виска, — с вороновым крылом вы сочтете в высшей степени справедливым.

Токийские вороны упорно заставляли меня изменить отношение к их племени. Я обнаружил, что десятки лет наблюдал за воронами небрежно и безответственно.

Ко всему прочему вороны оказались птицами проказливыми и озорными. В парке Инокасира под деревьями иногда стояли велосипеды, в основном брошенные. Вороны часто садились на седла, склонив голову набок, осматривали их и начинали трепать их клювом, пока не добирались до наполнителя. Обнаружив, что ничего другого внутри нет, они тем не менее расклевывали седла уже просто для забавы. Некоторые же велосипеды были оставлены лишь на время, и вернувшийся хозяин, увидев это безобразие, начинал браниться: «Бака яро — вот мерзавки!» Тогда вороны с криком улетали, но спустя какое-то время могли вернуться, чтобы довести дело до конца. А люди, словно забывая о стаях ворон, пристрастившихся потрошить седла, по-прежнему оставляли под деревьями свои велосипеды. А еще часто можно было видеть ворон, взмывающих в небо с каким-нибудь предметом в клюве. Я не раз видел, как вороны уносили на ветки или крыши пустые пивные банки и уже там терзали их, словно стараясь разглядеть, не осталось ли внутри хоть несколько капель. А одна ворона нашла где-то кусок белого шелка и, держа его в клюве, долго летала над парком. Ткань реяла в небе, и все, задирая головы, наблюдали за ней. Как-то, возвращаясь из университета, я глянул вверх и увидел в лазурных небесах иссиня-черную ворону, держащую в клюве блестящий помидор рубинового цвета. Птица, похоже, решила устроить представление и долго летала туда-сюда, не собираясь садиться. Завораживающая была картина — столь восхитительное сочетание цветов. В конце концов ворона скрылась в глубине парка — исчезла живописная зарисовка, созданная ею между небом и землей.

А с приходом весны я заметил, что вороны способны отдаваться чувствам. Весна — брачный сезон. В это время вороны в парке Инокасира утратили свойственный им аристократизм и начали, галдя, суетливо носиться над кронами деревьев. Они словно впали в безумие, не различая дня и ночи, одержимо преследовали друг друга меж ветвей, забыв о еде и питье. Как-то я сел на скамье и пригляделся к воронам. Оказалось, что все они исхудали так, будто остались одни только крылья. От их страдающих, отчаявшихся взоров пробирала дрожь. Временами между ними возникали ожесточенные схватки, и тогда черные перья летели во все стороны. Одна птица, совершенно изнуренная, даже свалилась с ветки. Пошатываясь, словно в забытьи, она встала на ноги, взмахнула крыльями и снова взлетела на дерево. Эта сцена вызвала у меня в душе волну сочувствия.

Почти всю весну вороны с потерянным видом растрачивали свою жизненную энергию, и только с наступлением лета они наконец постепенно успокоились под сенью одевшихся в листву деревьев.

Конечно, у ворон были и неприятные черты. Мне, например, совершенно не давало сосредоточиться на работе их постоянное карканье. Недалеко от дома, где я жил, стоял столб электропередачи, на котором одна ворона горланила с утра до вечера. Однажды я уже хотел было выйти и шугануть ее бамбуковым шестом, да побоялся, соседи-японцы посчитают, что китайцы плохо относятся к птицам. Подумал так и решил ворон не гонять. Сколько раз я терял мысль и никак не мог к ней вернуться, голова была пуста, и оставалось лишь слушать крики ворон, доносившиеся со всех сторон. Я обнаружил, что кричат они по-разному: одни — «у-а», другие — «а-а». Та ворона, что облюбовала столб, бесконечно повторяла: «У-а, у-а». Как-то ко мне пришла знакомая японка, и я спросил ее:

— Вы понимаете язык ворон?

Она улыбнулась:

— Нет. А вы?

Я тоже улыбнулся:

— И я не понимаю, они ведь на японском говорят.

Японка рассмеялась.

Из-за ворон из токийского парка Инокасира я много чего не смог написать, это правда.

А что касается японцев, то они, можно сказать, распустили ворон, не ограничивая их численность, что создало для горожан дополнительные проблемы. Так, вороны разрывают клювами пакеты с мусором и выворачивают содержимое мусорных баков — вот еще одна забота. Утром, вылетая из леса на поиски пищи, они не направляются в пригород, а кружат над центром города. Как только замечают, что в каком-то переулке нет людей, тотчас приземляются там и рвут мешки, приготовленные для вывоза, — в результате повсюду мусор. По этому вопросу на японском телевидении часто проводят несколько комичные дискуссии: как быть с воронами? Японцы народ изобретательный, каких только диковинных способов их отпугивания не перепробовали! По телевизору показывали, что поначалу это срабатывало, но вороны дьявольски хитры и быстро догадывались, в чем дело, а затем начинали издеваться над выдумками людей. Смотреть на это было очень забавно.

Японские вороны, похоже, делились на городских и сельских. Одни жили только в городе, другие — исключительно в деревнях. Если городские рвали мешки с мусором, то сельские воровали в крестьянских садах. По телевизору показывали большой сюжет о том, как вороны повадились клевать виноград. Крестьянин не раз их гонял, но птицы все равно возвращались. Эта стая походила на роту десантников: внезапно свалившись с неба на виноградник, птицы клевали ягоду за ягодой. Пытаясь отпугнуть их, старик крестьянин стучал по тазу, однако стоило ему уйти, как вороны были уже тут как тут. Пришлось ему сторожить виноградник постоянно. Но долго так не могло продолжаться. Тогда старик вырядился в коричневую рубаху — мол, пусть птицы думают, что раз крестьянин носит коричневую рубаху, то где коричневая рубаха, там и крестьянин. Старик притворялся спящим, но стоило птицам приблизиться, как он вскакивал: мол, я просто прилег, не сплю. Повторив это несколько раз, крестьянин прибег к хитроумной подмене, известной как «цикада сбрасывает оболочку»: он надел свою рубаху на пугало, уложил его в винограднике, а сам отправился домой. Однако вороны оказались очень сообразительными и раскусили эту хитрость. Сначала они летали вокруг и непрерывно кричали, затем снижались, гадили пугалу на голову, а потом, уже почти сев, резко взлетали, и так раз за разом, пока не убедились, что живому человеку такое не вынести. И тогда они, хлопая крыльями, набросились на виноградник, словно вихрь налетел. Насытившись, решили отдохнуть на лозах и удалились, только когда солнце зашло. На следующий день старик, увидев опустошенный виноградник, от горя чуть не разрыдался. Потом он уже ходил с ружьем, но в ворон так ни разу и не выстрелил. Перед отъездом из Японии мы с семьей пошли прогуляться по парку Инокасира. Как раз цвела сакура. Вороны сновали туда-сюда меж людьми, любующимися цветами, создавая какую-то особую весеннюю суету.

По возвращении в Пекин, обустроившись, я опять занялся литературным трудом, однако в первые дни из-под пера ничего не выходило. И я спросил жену:

— Почему мне не пишется?

Она ответила:

— Потому что на столбе нет кричащей вороны.

Вспомнив о своих старых знакомых из парка Инокасира, я вышел на улицу и задрал голову. Небо Пекина было пустынным — ни одной птицы.

На закате я наконец заметил стаю ворон. Они летели очень высоко, не выказывая намерения приблизиться к людям. Я знал, что эти птицы пролетели большое расстояние, возвращаясь домой с безлюдных полей, где они кормились. Но обитали они не возле обычных жилищ, а в гуще деревьев правительственных резиденций Дяоюйтай и Чжуннаньхай в центре Пекина, где их никто не мог обидеть и потревожить.

Однажды, читая пьесу времен династии Юань, я обратил внимание на два слова: «дворцовые вороны». И мне тут же подумалось: «Уж не дворцовых ли ворон я тогда видел?»

6 июня 1999 года

Парк Яньбэйюань Пекинского университета

Перевод Алексея Родионова