Кто-то меня искал; ему сказали, что тетушка Мяосян убежала в кухню; семья снова подняла шум.

Когда я подошла, я услышала, как Баожу наказывала:

— На фруктовую тарелку обязательно нужно выложить гуавы, присыпьте фрукты сверху сливовой пудрой, и больше ничего! — Так любила ее дочка. — В весенние рулетики креветки не добавлять, даже мелкие — кладем только свинину. Вместо вареного осьминога нужно положить хрустящие мясные кусочки, специй на них не жалейте, но не перебарщивайте. Для свиных ломтиков непременно нужно использовать соус на основе красного рисового вина, а не медовый, как для чашао[1]. Хоть это и поминки, гостей из-за границы нужно как следует отпотчевать — стыдно было бы кормить их черт-те чем.

— Да не переживайте, и так нормально, — пытался защититься поваренок, но стоящие рядом быстро заткнули его недобрыми взглядами.

— Слишком густое, того-то и этого-то тоже не хватает, а сюда еще ложку сахара положи, все-то ты делаешь не так! Дочке бы не понравилось, — причитала Баожу.

— Так, все, прекращайте! — вмешалась я. — Пусть родные делают как им хочется.

Я отвела поваренка в сторону, чтобы все разъяснить:

— С шефом я уже обо всем договорилась. Просто сделай вид, что внимательно записываешь все их пожелания, и пообещай им, что вы приложите все усилия и сделаете так, как они просили. Дождитесь, когда Баожу уйдет, и приступайте к работе. И не обращайте внимания на тысячу ценных указаний. Когда начнется церемония, она будет в таком состоянии, что ни кусочка не сможет проглотить, а если и запихнет в себя что-то, то едва ли разберет вкус. И вообще, если бы ты не свинтил, когда я все объясняла поварам, — не выслушивал бы сейчас.

Все понимали, что у Баожу на душе. Она пришла в похоронное бюро, и ей вовсю предлагали комплекс услуг. Сама она в это время выглядела точно мертвец. Обычно услуги похоронных бюро требуются семьям покойников, привезенных из больниц и домов престарелых, — пожилых людей, таких, как мы. И разумеется, это все горестные, но все же не настолько ужасающие события. Огонь в светильнике и горящая свеча потухают тогда, когда приходит их время. Когда же умирает трехлетний ребенок, прощальный ритуал местным обычаем вовсе не предусмотрен. Положат его в гроб кое-как, а на церемонию тратиться не будут: то ведь «ребенок, которому не суждено было жить». В отдаленных деревнях, где народ более суеверный, прах таких несвоевременно умерших детей просто оставляют в горах или кидают в заброшенные могилы, чтобы духи их не прицепились к родителям. Мол, раз не захотел ты быть моим ребеночком, так и уходи! Ступай скорее в следующую жизнь и не цепляйся за эту. Баожу и ее супруг сказали, что они не в силах были обойтись без проводов, и решили все же потратиться на церемонию.

Однако дело в том, что тело ребенка не нашли.

Спустя полгода мучительных поисков они решили предать огню выплюнутую морем пышную розовую юбку девочки да ее любимые игрушки. Во время кремации Баожу не плакала и не стенала, и уголки ее глаз были сухими, точно трут. В то же время ее муж едва стоял на ногах. В бюро не было специальной «детской» урны, поэтому та небольшая горстка пепла, что у них была, легла маленькой горкой на дно стандартного сосуда. Баожу сказала, что, взяв в руки урну, она испытала знакомое чувство — будто ей на руки снова положили новорожденную дочь. И хотя тела не было, тяжесть в руках была самой что ни на есть настоящей. Детский прах — лишь крошечная горсточка. Вот, собственно, и весь вес.

Хорошо, что они устроили похороны. Нужно же было поставить точку. Полиция острова быстро добралась до записей с камер прибрежных лавок, и объектив одной из них, у магазина фруктового мороженого, как раз поймал крошечную фигурку девочки. Она проворно двигалась вдоль кромки воды, потихоньку взбираясь на торчащие из моря валуны. В какой-то момент девочка приподнялась, будто собиралась уйти с камней, но вдруг остановилась, помахала морю и вернулась назад. Прилив подкрадывался медленно, а ребенок, ничего не замечая, ступил вперед. И тогда накатила большая волна. За неделю поисков, кроме юбки, ничего не выловили. Все было ясно. На церемонию пригласили церковный хор, но Баожу отвергла утешения священника и все утро говорила с ним про Большой взрыв. Я решила занять руки и пошла украшать зал перед церемонией, раскладывала сливовые леденцы и цветы дурмана, обернутые полотенцами. Расхаживая туда-сюда, я слышала, как Баожу твердит о переходе материи, о том, что материя не исчезает.

— Ага, да, вы только говорите помедленнее, не спешите. Итак, Большой взрыв, да... — приговаривал священник.

— На свете нет и не может быть никаких правил. И нет никого на небесах, кто оберегал бы нас. Иначе случилось бы это с моей дочкой — такой славной, ухоженной, румяной, которую все так любили? — горевала Баожу. — Кто же мог знать, что ребенок добежал до скалистого мыса? Мы туда почти никогда не ходили!

— Мы не можем знать истинный смысл выпавших на нашу долю страданий, — ответил священник.

— Вот бы случился новый Большой взрыв, пересобрал все молекулы заново. Мертвые вернулись бы к жизни, а из ничто родилось бы сущее, — бубнила Баожу, пропуская сказанное священником мимо ушей. — Это куда сложнее, чем какие-то сказки.

Сразу после похоронной церемонии были поминки, и родные не могли унять рыданий. Но стоило всем приступить к свинине, как церемония пошла своим чередом: траурный обед подходил к концу, покойная девочка обращалась в прах, и горе под конец почти уже переварилось. Пришло время расходиться. Были те, кто крепко выпил, — они шли, поддерживая друг друга и глотая теплый воздух. Но не Баожу. Она выглядела такой иссушенной, точно фитиль, готовый в любой момент вспыхнуть. Ее походка вдруг показалась мне до боли знакомой.

Лавка рыбных шариков Баожу была недалеко от моего дома. Незадолго до трагедии дела ее шли хорошо. Баожу говорила, что, не будь тогда такого наплыва покупателей, она наверняка бы заметила, что дочка убежала. Кажется, перед самыми похоронами они на неделю пытались возобновить работу. И я как-то зашла к ним перекусить. Баожу, как и прежде, сидела у входа и лепила фрикадельки. Один за другим мясные комочки выпрыгивали из ее ловких ладоней. Ее супруг, как и раньше, стоял перед огромной кастрюлей, занятый варкой. Он без остановки помешивал фрикадельки огромным ковшом, размером с голову, не меньше. Кто-то спросил Баожу, где же рыбные шарики, на что она ответила, что больше не готовит ничего, что достают из моря, ведь ее дочь до сих пор там, и любой кусок может оказаться плотью ее ребенка. Отныне она продает только овощные шарики и фрикадельки из мясного фарша. Потом она пустилась в подробности: как обнаружила, что дочь пропала, как обыскала все улицы, как металась между тремя главными пляжами острова и как в конце концов к поискам подключилась половина острова. Небо темнело, а вместе с тем нарастала паника.

— Я вдруг поняла, что есть лишь одна правда — смерть приходит случайно. Вот смотри, среди всех сегодняшних посетителей лавки хоть один да умрет не своей смертью. А среди их детей, быть может, кому-то не суждено дожить до взрослых лет. И правда, смерть всегда ходит за нами по пятам. Она палит вслепую, а мы так и идем по жизни, ничего не ведая, — заключила Баожу.

От ее слов по спинам посетителей пробежал холодок. Фрикадельки оказались ледяными. Я ношу вставную челюсть, так что, когда я тоже добралась до ледяной сердцевинки, я упорно пыталась прожевать этот кусочек, но все же сдалась. Похоже, фрикаделька не проварилась.

После похорон Баожу пришла к нам, чтобы подобрать для урны нишу в колумбарии. Сейчас со свободными местами туго, и за них буквально приходится бороться. Я помогала ей с выбором, и мы нашли ячейку — как раз на уровне трехлетнего ребенка. Если присесть — можно увидеть крошечный портрет девочки. Когда же памятную табличку изготовили, Баожу все тянула и не позволяла запечатывать урну в нишу. Да и деньги за место она так и не внесла. Я звонила напомнить об оплате, но никто не брал трубку. Ни на рынке, ни на улицах Баожу и ее мужа не было видно.

Супруги жили над своей рыбной лавкой недалеко от берега. Баожу и ее муж появились на острове лет семь-восемь назад, в разгар туристического бума. Они открыли лавку на оживленной прибрежной улице и повесили красно-желтую вывеску, на которой было написано: «Рыбные шарики Баожу — готовим вкусные обеды уже 20 лет!» — китч, зато работает. Хотя их «двадцатилетняя история» была липой, в отличие от лавок, что дурили туристов, подмешивая черт знает что, их рыбные шарики и впрямь были из настоящего мяса акулы, сваренные в насыщенном говяжьем бульоне, — вкус что надо! Баожу была высокой, с живым умом и держала всю лавку в своих руках. Мы, местные похоронные агенты, всегда отзывались о ней как о человеке с большим сердцем. Когда у нас не было времени готовить, мы заходили к ней за лапшой с рыбными шариками. Землякам она всегда подкладывала в миску пару шариков сверху. Но в последнее время, проходя мимо лавки, я видела не только наглухо закрытые двери, но и темные, безжизненные окна верхнего этажа.

Раньше на острове такое случалось нередко. Время от времени дети умирали: кто от болезни, кто из-за несчастного случая. Родители таких детей исчезали бесследно. Горе разрушает людей изнутри и снаружи, иссушает их. И только время может напитать их вновь. Но чаще они так и пропадают. Они не обязательно умирают — просто скукоживаются, уходят на задворки жизни, в те места, куда не долетает будничный смех, в пространство без света. Когда умирает член семьи, смерть становится ее частью, живет с ней в одном доме и не собирается уходить.

Когда меня одолевает бессонница и ворочаться с боку на бок становится невмоготу, я иду на пляж. Лето покидает эти места неспешно, но к концу года теплого воздуха не остается совсем. Зимой на побережье почти всегда пусто — невыносимо холодно. Недавно на пляже я видела Баожу. Она была одна, сидела на ступеньках недалеко от берега, запрокинув голову. В руках она держала что-то белесое. В блеклом лунном свете я не могла разглядеть ничего, кроме влажного отсвета. Холодный морской ветер со свистом толкал меня в спину; по коже бежали мурашки. Мне не хватило духу подойти к Баожу, и я ушла.

Спустя несколько дней я решила разыскать ее. Во-первых, чтобы проведать. А во-вторых, поговорить наконец о деньгах, ведь за ту нишу мы заплатили авансом из бюджета нашего бюро, не то ее бы уже давно заняли. Но был конец года, и семьи, недавно потерявшие близких, занимались подготовкой к традиционному обряду сожжения новой постели[2], который проводят на третий день Нового года[3]. Поэтому наше бюро было заставлено бумажными миниатюрами на любой вкус и кошелек: скромными апартаментами, двухэтажными особняками и даже роскошными дворцами с парковками. Миниатюры нашего бюро славились тщательной проработкой: снаружи мы обклеивали их яшмовыми или ярко-синими блестками, а внутри непременно ставили бумажную кровать — чтобы покойный и на том свете не спал где попало. Продажи шли очень хорошо, поэтому перед праздниками мы только миниатюрами и занимались. Хотелось бы отлучиться по другим делам, но покидать бюро было никак нельзя. Я уже собиралась домой, когда мне позвонил муж Баожу:

— Госпожа Мяосян, я временно уехал на малую родину по делам. Но я очень беспокоюсь за Баожу, умоляю вас, проведайте ее. Прошу, мне больше не на кого положиться.

Баожу с мужем жили на острове столько лет, а я даже имени его не знала. Только когда на памятной табличке выгравировали имена всех троих членов семьи, я узнала, что его зовут Чжицзянь. Что и говорить — когда работникам общепита заводить друзей? Работают с утра до самой ночи, без выходных, выкладываются по полной, лишь бы покрыть растущую аренду, горбатятся ради лучшей жизни. По правде говоря, на острове у них совсем никого не было. Я подумала и сказала:

— Чжицзянь, не волнуйся. Я как раз собиралась к ней.

С тех пор как я сменила профессию и устроилась в похоронное бюро, я старалась лишний раз не общаться с семьями усопших. Да и они сторонились нас. Для большинства мы — представители смерти. Но похоронное дело не просто бизнес. Смерть не знает перерыва, и человеческое участие как раз и рождает постоянный поток клиентов. Все знали, что к нам всегда можно было обратиться за помощью, и мы обязательно предпринимали все, что в наших силах. Именно так наше бюро держалось на этом пустеющем острове. Да и остаться в стороне от горя Баожу у меня не вышло бы. Если подумать, так я пыталась залечить свое измученное сожалением сердце.

В нашем бюро раньше работала одна семейная пара. Жена гримировала покойников, а муж работал где-то электриком, но время от времени заходил в бюро что-нибудь починить — деловитый был мужик. Они очень любили своего сына. Парень вырос красавцем и в шестнадцать лет поступил в хорошую школу. Они редко приводили его в бюро, но по воскресеньям, если он встречал меня по дороге и видел, что я несу что-то тяжелое, всегда помогал с сумками. Очень воспитанный. Мать у него была помешана на чистоте: везде, даже без надобности, наводила идеальный порядок. Отец говорил, что если уж они куда-то выбираются поесть, то только в хорошее место — никаких сомнительных забегаловок.

Но однажды во время игры в футбол юноша потерял сознание. В больнице ему провели полное обследование. Вдруг нашли рак желудка. Родители души в нем не чаяли, бросили все силы на лечение. В одно воскресенье на пятом месяце лечения ему стало совсем тяжко, и он попросил родителей вызвать врача. Родители, едва сдерживая слезы, ответили ему: «Сынок, ты же знаешь, что мы делали все возможное, чтобы спасти тебя. Но...» — и затем выложили все как есть. Выслушав их, он смирился. Через день-другой он умер. Судьба его на том и кончилась. Когда он скончался, родители, понятное дело, пришли к нам за организацией похорон. Тогда я им сказала:

— Вы сами знаете, у нас не принято устраивать пышные похороны детям.

— Сынок у нас такой хороший был, послушный. Ни разу не заставил меня потратиться, — сказал отец. — Все-таки я бы хотел устроить ему должные проводы: снять траурный зал, пригласить хор.

Его мать, женщина с большим сердцем, проработала в бюро много лет. Она тоже хотела устроить сыну самые что ни на есть достойные проводы. На похоронах родителям было невыносимо тяжело, да как иначе? После церемонии она пришла в бюро и уволилась. Сказала, что надо сменить обстановку. И больше я их не встречала.

Прошло чуть больше года. Как-то под Новый год мне позвонили из больницы:

— Умерла женщина, приезжайте.

Ох, и ведь только там я узнала, что этой женщиной была она.

— Как же так? — удивилась я.

— Когда сын умер, она захворала, — объяснил ее муж. — На обследовании обнаружили рак печени. Врач сказал, что ей осталось полгода. Мы решили, что не будем бороться. Насмотрелись уже на то, как наш мальчик промучился в этих больницах без толку. Так что, выйдя от врача, сразу решили ехать на Тайвань — подумали, что хоть напоследок погуляем.

— Вы пробовали паровые пирожки в районе Тайбэй 101[4]?

— Да что вы, какие там пирожки! — ответил муж. — Если уж решили поехать за чем-то вкусным, так пусть это будет настоящий шедевр. Всякие деликатесы попробовали, какие только она смогла съесть.

Тайвань они любили: и язык свой, и еда знакомая. Поэтому за год они съездили туда трижды.

— Копить-то нам уже не на что. Под конец жене было совсем плохо. Увезли ее в больницу — там она и скончалась. У меня теперь совсем никого нет: ни сына, ни жены, — горевал мужчина. — Нет у меня больше никакой надежды. Кажется, в жизни больше нет смысла. Это конец.

— Что же вы, нельзя так. Нужно жить дальше, быть сильным...

Я сказала много ободряющих слов, думая в это время о чем-то своем.

Через пару лет мне позвонила незнакомая женщина. Сказала, что у нее умер брат. Попросила приехать. В тот день я задержалась на другом вызове, так и не доехала. А когда наконец пришла — оказалось, это он. Мужчина покончил с собой. В съемной квартире он обмотал проводами запястья и грудь, подал ток, да так ловко, что автоматы не выбило. И даже оставил инструкцию: «Не забудьте выключить электричество, перед тем как трогать тело».

Раньше у них на острове была своя квартира — три комнаты с гостиной. После смерти сына они съехали и сняли двушку. Когда не стало жены, мужчина перебрался в однокомнатную съемную квартирку. Дни тянулись мучительно долго, точно годы. Деньги, что были, истратил. В предсмертной записке все было расписано до мелочей: «Квартиру эту я снял. Сначала думал уйти в парк, но там и при большом желании не наложишь на себя руки — везде люди. Так что лучше варианта, чем расстаться с жизнью прямо здесь, я не нашел. Постарайтесь сделать все как можно тише, чтобы никто не узнал и хозяин потом без проблем сдал жилье. Сумма, которую нужно отдать ему за квартиру, лежит в ящике ни больше, ни меньше». А в конце записки было велено: тому, кто найдет его первым, — обязательно позвонить тетушке Мяосян. И был указан мой номер телефона.

Вернувшись в тот день в бюро, я молча села и вдруг вспомнила. Как-то раз я ехала в автобусе и увидела, как он переходил дорогу. Прямо передо мной. Он шел ровно и уверенно. Обычное дело, и я не знаю, почему этот миг мне так запомнился. Тогда, в автобусе, в голове промелькнула мысль: люди, идущие к смерти, выглядят непреклонными. Мысль скользнула и растворилась, когда я отвлеклась на что-то. Больше я не вспоминала о нем. И вот я увидела его вновь — мертвым. У меня не было злого умысла. Просто тогда я была погружена в свои заботы, была далеко. И совсем позабыла о той паре.

На похоронах его супруги он подошел ко мне и спросил:

— Мяосян, вы мир повидали. Не посоветуете, куда бы мне лучше съездить, что посмотреть?

Но вдруг его кто-то окликнул, оборвав наш разговор. Сейчас я немного сожалею, что была так невнимательна к словам и лишь дежурно повторяла что-то вроде «держитесь». Мне следовало найти его и сказать, что недавно в бюро заходил один молодой парень и много мест называл: Дублин, Мальта, Чехословакия, Бразилия, Антарктида... Да в мире столько всего, что стоит посмотреть. Есть компания — с компанией, нет — так в одиночку. Нет денег — отложить, подкопить. Хоть какую-нибудь поставить цель на горизонте, пусть даже самую смутную. Но ничего из этого я не сказала. Могло ли все сложиться иначе, поговори я с ним тогда?

Стоит только задуматься об этом, как разум приходит в смятение и только к вечеру проясняется. Что угодно можно поправить, но не смерть. Так, погруженная в размышления, я пришла к лавке Баожу. Дверь была наглухо закрыта. Я прильнула к ней ухом и услышала, как изнутри доносятся жуткий вопль, шум, выстрелы и топот. Я стала колотить дверь кулаком изо всех сил. Тогда из окна высунулась растрепанная голова Баожу.

— Заходите через черный ход! — крикнула она.

Я толкнула полуоткрытую дверь. Наверху, в комнате, гремел фильм про зомби, настоящий апокалипсис: толпы людей с обкусанными лицами, кровь хлещет отовсюду, город объят пламенем, а выжившие палят во все стороны. Баожу выключила телевизор и ушла за чаем. Я с пакетами наперевес вошла в кухню. В углу валялся мешок с мандаринами. Темно-зеленая бархатистая плесень, сожравшая фрукты, казалась похожей на порох. Я решила помочь и выбросить испорченное. Тронула один и проткнула его пальцем. Мякоть на ощупь была похожа на гнилое мясо, а брызнувший из мандарина гнилой сок каплями окропил пол. Рядом стоял лоточек со спаржей, давно уже высохшей, точно солома. Ее как ни поливай — не оживет. Окно было открыто настежь, и холодный ветер с моря врывался в комнату вместе с косыми закатными лучами. По всему дому тянулись длинные черные тени. Я открыла холодильник и разложила в нем принесенную еду: жареную свинину в кисло-сладком соусе, лапшу с подливой, луковые пирожки, устричный омлет и вареного кальмара.

Баожу поблагодарила меня и, наливая чай, справилась о моих делах.

— В бюро завал, — сказала я. — Скоро день обряда сожжения новой постели.

— Эх, — вздохнула Баожу. — Значит, не только в нашей семье траур. Жаль, что я во все это не верю, а то бы тоже к вам обратилась, Мяосян.

— Я тоже не верю. Все это скорее для живых, чем для мертвых, — сказала я и добавила: — Кстати, я тебя видела на днях.

Баожу промолчала в ответ. Из выдвижного ящика она достала деньги — стопку десяток и двадцаток — и попросила пересчитать. Я неспешно перекладывала купюры. Последние несколько лет счет дается мне с трудом: стоит лишь на мгновение отвлечься, и считать приходится заново. Хорошо, что Баожу сидела молча. Спустя некоторое время через окно прокрался морской воздух и мягко растекся подле нас. Я закончила считать — все было верно. В небе повисла луна. Мы сидели и пили чай, глоток за глотком. Взгляд, скользнувший в окно, упал на ночное море. Под тусклым лунным светом оно было как бетон. На его неровной поверхности поблескивал далекий луч маяка.

— Мяосян, мне последнее время совсем не спится, — сказала вдруг Баожу. — Чуть провалюсь в сон, как тело начинает зудеть, будто меня всю кусают рыбы да моллюски. Просыпаюсь в оглушающей тишине и представляю последние мгновения моей доченьки, как она тонула. Было ли ей больно? Плакать охота, но в доме разрыдаться никак нельзя — все соседи услышат. Сначала я ходила к морю с надеждой найти дочь живой. Потом я думала: пусть хоть тело ее отдаст. Сижу на берегу и ругаю его: «Зачем ты у меня ее забрало?» И вот один раз черная волна выплюнула что-то. Я кинулась навстречу, подхватила... мертвую рыбу. Холодную, скользкую, легкую. Я сидела, обняв эту рыбу, какое-то время, а потом закопала ее. Прямо тут, за окном, на берегу.

Потянуло холодным ветром, и я чихнула. Баожу тут же вскочила и закрыла окно.

Подрагивающая, точно живая громадина, морская гладь теперь молчаливо отражалась в окне. Мы продолжали пить чай, согревая ладони о пиалы. За стеклом друг против друга стояли погруженный в черную тьму остров и серое море. Черная длинная лодка бесшумно проплыла слева направо.

— Вы собираетесь куда-то? Я смотрю, у вас тут настоящий склад картонных коробок.

— Да, мы с Чжицзянем решили, что нам стоит вернуться домой, на малую родину. Половину вещей собрали да и разругались. Я его вытолкала из дома, а он так и не вернулся. Захотел вдруг выбросить вещи дочки!

Еще когда заглядывала в холодильник, я заметила, что полка для свежих продуктов совсем пуста и посредине стоит только пластиковая детская тарелочка, замотанная в пленку. Внутри — надкусанный дайкон в кляре. Тогда я и поняла, в чем дело. Люди, увязшие в горе, будто обмотаны колючей проволокой. Только шипы торчат не вовнутрь, а наружу и жаждут крови. Близкие, как ни стараются, едва ли могут им угодить.

— Не хочешь перекусить? Баожу, дождись пятнадцатого. Я смогу проводить тебя и Чжицзяня домой, — сказала я, а сама подумала, что пройдет третий, четвертый день Нового года, празднования к пятнадцатому кончатся. Ведь если переживешь один день, то сможешь пережить и следующий. Так и придешь в себя потихоньку.

— Хорошо, — ответила Баожу.

— Отлично, Баожу, ведь столько еще есть мест, куда можно съездить, столько разных занятий перепробовать.

— Да.

Я вышла от Баожу. Ветер все крепчал. А луна, будто половинка гнилого плода, медленно клонилась к земле, пока налетевшие тучи не погребли ее под собой. Она исчезает с неба каждый день, пожираемая небесным псом Тяньгоу. Страшно, когда жизнь коротка. Но вечность куда страшнее. А мы, разрываемые этими кошмарами, застряли посредине.

В следующие несколько дней, как только заканчивала дела в бюро, я шла ужинать к Баожу. Она понемногу стала рассказывать о дочери. Она рассказала, что в прошлом году она впервые свозила дочку в путешествие во время Нового года. Это была их первая и последняя поездка. В музее девочка разглядывала огромное чучело кита, и вдруг глаза ее зажмурились, на них выступили слезы. Пухлой ручкой малышка утирала слезы с лица и, заикаясь, сказала:

— Мамочка, живот!

Баожу сначала посмеялась, пока сама не разглядела на брюхе кита грубый шов. Тогда она обняла дочь и объяснила, прочитав с таблички:

— Этот кит выбросился на берег. Ученые вынули все из его брюха, набили чем-то другим и зашили. Так и получилось чучело.

Но девочка не унималась. Сквозь слезы она качала головой и показывала пальчиком на живот самой Баожу. И только потом до Баожу дошло: дочь плакала из-за ее шрама от кесарева. Тогда малышка прильнула к ней и, всхлипывая, прошептала на ухо:

— Мама, а ты тоже умрешь? А если ты умрешь, где я тебя найду?

Это напомнило мне, как я сама в детстве, в нашем белом дворике, спрашивала у матери: «Мама, а ты умрешь? А где я тебя найду, когда ты умрешь?»

Баожу сказала, что никогда не забудет то последнее утро. Дочь стояла у окна на втором этаже, а за ее спиной вздымались облака, точно всклокоченные взрывом.

— Мама, смотри! — позвала она. — Там кит! В небе кит!

Несколько дней назад она как раз рассматривала китов в книжке с картинками. Баожу скользнула взглядом вслед за пухленьким пальчиком дочери и заметила летящего над далеким островом розового кита. Через несколько секунд призрачный кит потускнел, а затем и вовсе исчез. Вслед за ним все облака растворились — осталось только сплошное розовое полотно моря. Баожу все не могла понять, почему тем холодным днем дочка убежала на пляж, к бушующему морю. Позже она предположила, что дочь, возможно, хотела посмотреть на китов. Но у нашего острова киты никогда не водились. Чаще же она повторяла одно и то же, снова и снова: «Маленький ребенок, да без присмотра. Что я за мать такая?»

За те недолгие минуты Баожу повторила эти слова десятки раз, сама того не замечая. Горе — это то, от чего больно. Какая бессмыслица! Горе — это раскаленная печь и бесконечное множество колес, что снова и снова переезжают тебе грудь и голову. Каждый день дочь умирает заново — всякий раз, когда Баожу повторяет эту историю. С тех пор прошло уже больше двухсот дней, но несчастная мать потеряла ее тысячи раз. И впереди еще тысячи потерь. Она сама говорила, что не может остановиться, прокручивает мысли в своей голове, даже во сне, и смерть дочери разворачивается на ее глазах изо дня в день, из ночи в ночь.

Я понимаю ее.

И вот однажды она смогла выйти из дома. Мы пошли гулять по дороге вдоль берега. Вдали мерцал огнями остров, погруженный в вечернюю тьму. Вдруг поднялись большие волны, а с неба обрушился дождь, вымочивший нас до нитки. Мы шли, прижавшись друг к другу, — только так и согревались. Она замерзла и говорила в нос, вспоминала детство. Оказалось, что она выросла на острове где-то далеко отсюда.

В детстве она однажды нашла на берегу маленького ребенка. Потом за ним пришел отец, рыбак в островерхой соломенной шляпе, закрывавшей лицо. Он пришел к ним через стену дождя, подхватил ребенка, но затем, не удержавшись, звонко шлепнул его по заднице, спрашивая:

— Ты почему так далеко ушел? Почему задержался?

Он усадил малыша себе на лодку, а тот вытянул оттуда маленькую ладошку и помахал Баожу. Тем временем отец, лицо которого было не разглядеть, словно потусторонний лодочник, с серьезным видом кивнул ей. Потом крепко взялся за весла и медленно удалялся. Лодка таяла вдали, пока море, взбитое в белую пену, не сомкнулось с серым небом. В тот миг тучи, сдавливавшие небо, разорвались и разбежались в разные стороны, точно дым. Тогда она поняла, что ливень вот-вот закончится. Ребенка забрал отец и увез куда-то далеко. И вдруг из моря выскочил белый дельфин. Она хорошо помнила эту картину и ни за что не смогла бы забыть, будто в ней таилось какое-то невысказанное послание.

А я в свою очередь рассказала ей то, чем с другими не делилась. О том, как в детстве нашла свою мать в пруду в нашем дворе. Я никак не могу понять, как она решилась ступить на путь, ведущий лишь к бетонному дну, и бросить меня совсем одну. В тот день она напилась и, широко улыбаясь, сказала мне:

— Мяосян, с тобой у меня нет в жизни сожалений.

А я злилась, что она пьяна, и молчала. Не сказала, что я рада быть с ней, что с ней мне спокойно. Так она и умерла. С тех пор меня преследует страх, что не только в этой жизни, но и во веки веков мы будем разлучены. Улыбка на ее лице застыла маской смерти. Когда ее вытащили из воды, она выглядела спящей. Я сидела рядом, не отходя ни на секунду, пока меня не оторвали и не отшвырнули в сторону. Не знаю, предопределен ли путь человека или он меняется с каждым шагом. Сказав это, я пожалела. Зачем я все это рассказала?

Взгляд Баожу стал тяжелым. Было видно, что она ушла в себя. Мы сидели молча. По краю стола замельтешила тень голубя, и лишь тогда Баожу заговорила:

— Я знаю, что вы раньше преподавали литературу. И я боялась, что вы, как и все, станете меня поучать: «Ты молодая, родишь еще», «не ссорься с мужем, всем сейчас нелегко», «позови родителей, пусть поживут с тобой». А вы ничего такого не сказали. Просто поделились своим прошлым.

Пока она говорила, я старалась внимательно слушать, но иногда будто отключалась — старость берет свое. Особенно после еды: клонит в сон, сидишь, впадаешь в дрему, просыпаешься... а она все еще говорит. Когда я приходила к ней, я давала ей выговориться, а сама уходила в кухню готовить. Наверное, другого лекарства и нет — только совместные трапезы и разговоры. Точно два весла одной лодки, они переносят человека от края ночи обратно к берегу жизни. Ее муж как-то раз зашел, забрал все картонные коробки и сказал, что вот-вот закончит приводить в порядок дом, в который они собирались переехать.

Со временем Баожу стала появляться на рынке. Говорила, как ей неловко, что я носила ей еду, и обещала угостить меня фрикадельками. Дома у нее стали появляться фрукты: на столе лежали очищенные мандарины и золотистые звездочки карамболы. Как-то раз она даже приготовила пряные свиные рулетики — непростое блюдо. Она снова стала думать о чести и достоинстве — значит, ей полегчало. И я радовалась за нее, но вместе с тем чувствовала легкую тоску.

Я сама стала держать с Баожу подобающую дистанцию и решила, что, если она не станет искать моей компании, я не буду ее беспокоить.

Только дожив до своих лет, я поняла: если решаешься провести человека по трудной дороге, будь готов, что в конце он оставит тебя позади. Ты — свидетель его немощи. Не жди благодарности. Напротив, вы неизбежно отдалитесь. Но ведь человек-то воспрял, встал на ноги. И это главное. Однако на душе у меня неспокойно. Баожу так и не захотела предать прах дочери земле. Точка все еще не была поставлена.

Вечером накануне Нового года дел было немерено, и я засиделась в бюро. По телевизору какой-то очкастый ведущий, чьи редкие волосы отчаянно бились с морским ветром, вел репортаж с места событий — сегодня утром на берегу обнаружили тушу кита, выброшенную прибоем. Кит, похоже, умер еще несколько дней назад. Очевидцы казались растерянными. Ведь в наших водах китов отродясь не водилось, сотни лет ни один кит — ни живой, ни мертвый — сюда не заплывал. Внезапно зазвонил телефон. Это была Баожу. Она согласилась передать урну мне для захоронения. Воздух стал густым от влаги, и я, схватив зонт, отправилась к ней.

— Хорошо, жди меня.

Задняя дверь ее дома была распахнута настежь. Поднявшись на второй этаж, я стала звать Баожу. Никто не отвечал. Держась за сердце, я вошла, но внутри не было никого. В ее старой ванне вода переливалась через край, кран был открыт. Я закрутила вентиль. «Плохо, — подумала я. — Очень плохо». Глядя по сторонам, я все думала, где же она может быть. Ветер приподнял занавеску, и она мягко коснулась моего затылка. Я взглянула в окно — на берегу копошилась толпа. Рассмотреть ничего не могла, но в груди защемило: дело плохо. Я бросилась вниз, к пляжу.

Пробравшись через толпу людей, я увидела лежащего на песке кита, казалось, еще детеныша. А рядом с ним суетилась Баожу. Она накрыла его принесенными из дома мокрыми простынями и полотенцами. С неба накрапывал дождь, а Баожу, размахивая полотенцем, отпугивала птиц, норовящих сесть на тушу. Несколько собак попытались подойти — их она тоже отогнала.

И все это время она орала кому-то в трубку, требуя, чтобы наконец прислали помощь. К ней подошел человек в форме:

— Женщина, он же уже мертвый. Не мучайтесь.

— Не мертвый.

— Да помер он уже давно, еще до того, как его сюда прибило. Рыбаки уже его осмотрели, перестаньте мешаться тут под ногами.

— Не помер.

— Да ну, канун Нового года же! Женщина, успокойтесь уже!

— Не умер. Надо верить. — Баожу отвернулась.

По телевизору как-то рассказывали: кашалоты — гиганты, но их детеныши беззащитны перед косатками. Когда на малыша нападают, взрослые киты прикрывают их стеной собственных тел. Но даже в прочной стене найдется брешь, через которую верткая свирепая косатка проскользнет, чтобы тут же впиться острыми зубами в нежное тело китенка. Иногда мать еще долго плавает на глубине, не выпуская из пасти тело своего малыша, пока вдруг не ослабит хватку.

Баожу заметила меня и крикнула:

— Мяосян, позвоните скорее в бюро, попросите прислать кого-нибудь помочь оттащить кита обратно в воду!

Я стояла рядом, и по запаху было ясно: кит давно мертв. Но я видела, как она бросила все силы на помощь киту: обтирала его мокрыми полотенцами, поливала водой из пластикового ведерка. И я поняла, что эта сила, копившаяся в ней так долго, должна теперь вырваться наружу. Вырвется, и Баожу наконец сможет жить дальше. Я не стала ее останавливать.

Через полчаса народу привалило: пожарные, полицейские, портовые рабочие. Рассудили, что кит помер, но долго не могли определиться, кто отвечает за решение этой проблемы. Порешили на том, что нужно вызвать машину и тащить тушу на утилизацию.

— Отойдите в сторону! — громко выкрикнула Баожу и начала отчаянно толкать кита обратно в море. Будто бы, верни она его морю, оно отдаст ей дочь.

Кто-то попытался ее оттащить и уронил на песок. Люди опознали в ней хозяйку рыбной лавки и тут же помогли подняться. Не проронив ни слова, она снова бросилась к киту. Кто-то обратился ко мне:

— Тетушка Мяосян, ну хоть вы-то ее вразумите, нельзя же так!

Как тут вразумишь? Ее горе — как отбойное течение. На поверхности волны толкают берег, но под ними — тысячи рук, что тянутся к тебе, чтобы утащить на дно. Баожу так и живет изо дня в день. Горе полностью поглотило семью Баожу. Когда трагедия чужая, можно выплакаться на похоронах и уйти, вечером спокойно лечь спать. А эта семья ежесекундно переживает горе невосполнимой утраты: у них отрезали кусок жизни. На его место никогда и ничего не пришьешь. Женщина, стоящая передо мной, искрилась силой, но источник этой силы — бесконечное сожаление. Я много думала, но не сдвинулась с места.

Все оцепенели в растерянности, как вдруг толпа расступилась. Из нее вышел муж Баожу, Чжицзянь. Шаткой походкой он приблизился к Баожу, обнял ее и, легонько хлопая по спине, сказал:

— Хватит, Баожу. Все.

Я тоже подошла и спрятала ее красные пальцы в свои руки. Казалось, что я держу в руках десять мальков.

По макушке застучали ледяные ядрышки.

Я посмотрела вверх: небо вдруг затянуло тяжелыми облаками. Вот-вот хлынет.

Еще через мгновение солнце будто померкло, и остров погрузился в почти ночную тьму. Медленно, мигая редкими огнями, подползла желтая спецтехника. На острове запрещены машины и велосипеды, кроме этих двух, используемых только в экстренных случаях.

Мы оттащили Баожу, и люди вокруг бросились водружать китовую тушу на платформу машины. Машина эта на фоне кита казалась крошечной, почти игрушечной, поэтому к ней прикрепили прицеп. Только с помощью лебедки и десятка рук кита сдвинули с места. И едва туша оказалась на платформе, с ней начало твориться что-то неладное. Кит стал раздуваться на глазах, пухнуть, как огромный шар, готовый вот-вот оторваться от земли.

Бах!

Громадина вдруг лопнула с оглушительным хлопком, раздавшимся на всю округу. Все вокруг нас было в крови.

Затем и воздух стал отравлен невыносимым зловонием. Даже неделю спустя на берегу стоял такой смрад, будто туда свезли всех мертвецов. За десять лет работы я хоронила нескольких человек, обнаруженных настолько поздно, что они уже истекали гнилью. Но собери я их всех вместе — эта вонь все равно не сравнилась бы с китовым зловонием.

Небо обрушилось кровавым дождем. Голова и лицо Баожу были полностью залиты кровью. Пляж и ближайшие улицы окрасились багровым цветом. От кита повалил белый дым. Он лопнул, и взрывная волна сорвала с него все крепления.

У меня помутнело в глазах. В носу стоял запах смерти, а тело было липким и влажным. Я провела рукой по лицу — она вся была в ошметках китовых потрохов. А у Чжицзяня на макушке лежал кусок печени. Вонь была такая, что он, закатив глаза, скривил лицо до неузнаваемости. Баожу протянула к нему руку, чтобы отряхнуть его, как вдруг посреди всей этой грязищи и вонищи начала безудержно хохотать. Быть может, взрыв этот был как раз вовремя, и печенка прилетела по башке в самое что ни на есть подходящее время.

В тот же миг обрушилась буря. Воздух забурлил, закружив листья и пыль. Тень смерти опустилась на землю, а фиолетовые молнии хлестали небосвод, оставляя на нем золотые шрамы. А высоко-высоко, над облаками, небосвод блестел, точно искусно украшенная тайна. Мгла стала рассеиваться, превращаясь в белый день.

Когда стоишь на пляже, за спиной — набережная. На прибрежной торговой улице находилась рыбная лавка Баожу, а на втором этаже того же дома — ее пустая квартира. За лавкой двухэтажное здание, похожее на кремовый торт. А дальше один за другим тянулись невысокие дома, не выше трех этажей. Дождь вдруг усилился и затопил не только наш остров, но и близлежащие.

Мелкие капли дождя превращались в целые потоки воды, затапливающие землю в море. Иголки дождя искалывали морскую гладь, но она из раза в раз безучастно разглаживалась. Небо и земля — все было водой. Дрожащие под натиском крепкого ветра, слились воедино воды прошлого и будущего. Дождь взбивал морскую воду, вздымая в воздух влажную дымку.

Под натиском свирепой бури перегруженная машинка завалилась на бок. А кит ускользнул с платформы.

Толпа завизжала. Под машиной прибрежная каменистая дорога, размокшая от дождя, теперь еще и покрылась кровью и слизью, став скользкой, как лед. Кита подхватил поток воды и понес вниз, к морю. Оставляя за собой кровавую борозду, он покорно скользил по течению, будто на этом пути обрел новую жизнь. Кровавый след пересекал пляж и тянулся прямиком в море. И когда кит возвращался домой, из воды выпрыгнул белый дельфин, а за ним еще и еще — словно белые знамена, взметнувшиеся и закрутившиеся в воздухе. Кто-то закричал:

— Глядите! Белые дельфины! Десять лет их тут не было!

Белые духи моря ныряли и выпрыгивали, резвились в волнах.

И тогда из самой глубины Баожу вырвался пронзительный, раздирающий плач — ослепительный, как вспышка молнии, такой, что никакая тьма не могла бы его скрыть. Чжицзянь растирал ей плечи. Эти плач и скорбь и были свидетельством того, что прошлое наконец осталось позади. Мне вдруг вспомнился ее рассказ о лодочнике. Возможно, уже тогда прошлое и будущее приоткрылись ей, но лишь сейчас проступили ясными чертами. И через Баожу я тоже смогла их разглядеть.

С тех пор как она повстречала потустороннего лодочника, прошло много лет, но дождь, кажется, был тем же самым. Дождь, гонимый ветром, напоминал огромных призраков, слоняющихся в воздухе. Они раскачивались, словно отвесные волны, сталкивались, сбиваясь в толпу, и вот уже весь мир затянуло белой пеленой. Черный, неподвижный остров застыл, растоптанный вуалью влаги.

Дождь смыл кровь с лица Баожу, и в ее глазах проступила мягкая, нежная поволока. Сквозь толпу она смотрела на ускользающего темно-серого, почти черного узника. Под прозрачным дождем он наконец сбросил с себя оковы и уплыл обратно в море по пути, проложенному собственной кровью.

Чжицзянь вытер лицо и уже протянул к ней мокрые руки, чтобы обнять, но она вдруг закрыла глаза и беззвучно прошептала:

— Иди... Иди. Иди же, и пусть не будет тебе преграды ни в небесах, ни на земле.

Перевод Серафимы Пастуховой