Индивидуалистичные коллективисты

Я еду в скоростном поезде, который мчит меня со скоростью более 300 километров в час между Пекином и столицей провинции Хэнань городом Чжэньчжоу, где когда-то на Хуанхэ располагался один из центров древнейшей китайской цивилизации. Случайно моим попутчиком, сидящим напротив, оказывается американский ученый-социолог из одного из крупнейших университетов. Он решил написать серию статей о социализации молодых китайцев и о том, как современная цивилизация влияет на их сознание. Статью, естественно, критическую, показывающую всю неправильность воспитания в «коммунистическом Китае», которое убивает личность.

Социолог в точных формулировках сыплет названиями различных теорий, но честно признается, что это его всего лишь вторая поездка в Китай. Китайского он не знает и выступает в качестве внешнего наблюдателя. Его поразило то, что у молодых китайцев совсем нет личного пространства: своей комнаты, игровой — того, что должно быть у любого, по его мнению, нормального человека. Потому что именно там он может формироваться как личность. Действительно, подтверждаю я, даже в современных и весьма больших городских китайских квартирах, не говоря уже о стандартных деревенских домах, дети живут в одном пространстве с родителями, а еще чаще с дедушками и бабушками. Они изначально интегрированы в коллектив, который никогда не позволяет им остаться наедине с собой. Но дальше начинается еще большая сложность, пытаюсь объяснить я. После нескольких лет, проведенных в эмоциональном раю, когда юный китаец находится под опекой как минимум четырех родственников — а на самом деле и большего числа людей, поскольку есть старшие братья и сестры, — у него начинается новый, очень жесткий этап. Школа, которая нередко воспринимается как эмоциональный шок. Здесь тоже нет личного пространства, но зато есть строжайшая дисциплина. Большинство школьников или студентов сразу же переезжают в общежития при учебных заведениях, они оказываются на месяцы, а иногда и на годы оторванными от дома. Юных китайцев сразу же вырывают из комфорта и тепла и погружают на 24 часа в сутки в новый коллектив.

Здесь не только по-прежнему нет личного пространства и возможности для психологического или тем более физического уединения, но есть еще и строжайшая дисциплина. Китайская школа наполнена постоянными совместными мероприятиями, чем-то напоминающими военную муштру. Это различные линейки, коллективные упражнения, массовые занятия ушу или простейшими видами цигуна, конкурсы, просмотры и обсуждение фильмов. И все это сопровождается объяснениями учителей, идеологической работой, мудрыми воспитательными сентенциями, взятыми из Конфуция, Мао Цзэдуна, Дэн Сяопина и Си Цзиньпина.

Неужели так работает современный режим, который вымывает весь индивидуализм? Отнюдь нет. Так было практически всегда — и в предыдущие эпохи, и тысячелетия назад: идея коллективного воспитания, коллективного переживания, коллективной радости и коллективной ответственности. Воспитание китайцев — хитроумная дорога, по которой одновременно отправляются миллионы обучающихся. Помимо осознания своей интегрированности в общество, китайцы приучают быть ответственными перед этим обществом. Это и есть конфуцианская идея, которая выражается во фразах «Поднебесная — одна семья» и «Каждый ответственен за взлеты и падения Поднебесной».

И это значит, что неважно, на каком уровне управления ты находишься, являешься ли крупным чиновником или простым крестьянином, ты вместе со всеми отвечаешь за судьбу государства и переживаешь именно за него. Другие важнейшие конфуцианские понятия также нацелены на формирование гиперответственности — например, понятия «долг», «справедливость», «верность» государству и правителям, «забота о младших» и «забота о старших». Эта сверхидея находится на том месте, которое в западном сознании занято религией — поклонением высшему существу и индивидуальным общением с этим существом в попытке услышать мнение Бога о себе. Если на Западе человек все время пытается вступить в диалог с Божественным, который часто превращается в диалог с самим собой, то в Китае человек постоянно сверяет себя с идеализированной конфуцианской матрицей. И если он оказывается недостоин особых правил поведения, он «теряет лицо».

Но кто оценивает его? Если нет божественных уложений, нет внутреннего сакрального ментора, то вместо него главным верификатором выступает ближайший коллектив: семья, сотрудники, начальство. И таким образом коллективизм превращается в сложнейшую систему взаимного контроля, взаимных поощрений и ужаса перед совместным остракизмом. Исторически крупного чиновника могли уволить со службы, и даже такие известные мудрецы, как конфуцианец Мэн-цзы (III век до н.э.), трижды были уволены со службы, но при этом они не теряли лица, поскольку поступали в соответствии с конфуцианскими канонами — например, честно и откровенно рассказывали обо всех бедах государства своим правителям, что, конечно, тем не нравилось. А поэтому они могли многократно возвращаться ко двору или к следующим правителям. Страшнее увольнения, страшнее потери богатства, средств к существованию и даже страшнее потери жизни — это потеря лица. Это то, что принято называть синдромом подавления культурой — постоянное обязательство перед обществом вести себя в соответствии с ритуалом (сравните идею «сердечного делания» и личного «божественного соприкосновения» в европейской культуре). И это длится в течение многих лет и даже нескольких поколений. Это норматив жизни гигантской страны.

Как-то одна моя студентка в Пекинском университете пожаловалась мне, что у нее появился молодой человек, но встречаться им негде, так как у него в доме проживает более десятка человек под одной крышей. И у нее — та же самая ситуация. В парках, тем более на улицах, уединиться невозможно, а ходить по каким-то полутемным и небезопасным гостиницам им очень не хочется, да и денег на это нет. И тогда я задумался, что значит быть всегда в рамках жесткой, но при этом изящной культуры, если ты, конечно, соответствуешь ее нормам. И неужели в современном технократичном Китае не развивается индивидуализм? Неужели все эти молодые люди, одетые в одежды удивительной смеси китайской, корейской, японской моды, многие из которых обучались уже за рубежом, действительно столь строго придерживаются каких-то коллективистских норм?

Пару лет назад я выступал в клубе молодых китайских университетских философов. Меня попросили рассказать о русской религиозной философии, причем неформально. Поскольку ситуация к этому располагала, я показал им отрывки из нескольких советских и российских фильмов. Мы начали обсуждать классику советского жанра — фильм Э.Рязанова «Гараж». До этого я показывал этот фильм на своих лекциях американцам, которые просто не поняли всей драмы коллективизма и удушающей силы коллектива, который готов съесть за какой-то гараж достойных людей, уничтожив их буквально за несколько часов. Американцы просто не смогли это прокомментировать и сошлись на обсуждении юридического решения нравственного вопроса — «а что говорят законы».

А вот молодые китайские философы поняли все абсолютно правильно, но сделали очень точный вывод: коллективной воле надо подчиняться, потому что это выгодно всем, в том числе и тем, кто от этого материально проиграет, но сохранит гармонию и равновесие в коллективе.

Напомнили они мне и диалог Конфуция со своим учеником Цзы-гуном. Последний спросил об управлении государством, а Конфуций ответил, что для этого необходимы три вещи: достаточно еды (сытый народ), достаточно оружия (сильное войско для защиты) и доверие народа к своему правителю. Когда ученик спросил, от чего из этого можно отказаться в первую очередь, Конфуций ответил: «От оружия». Когда же Цзы-гун спросил, от чего отказаться следующим, если выбора не останется, Конфуций произнес: «Отказаться от еды. С древних времен люди умирают, но без доверия народа государству не устоять». В общем, руководству надо доверять, а не заниматься индивидуалистическим самокопанием. И это с древности закладывает совсем иную культурную матрицу для китайцев, которые хотят «сохранить лицо».

Листая как-то совсем новый и очень неплохой учебник философии, изданный российскими университетскими профессорами, я с удивлением обнаружил, что почти на тысяче страниц в основном изложены именно западные понятия сознания, бытия, взаимодействия государства и человека. А китайской и индийской философии посвящена лишь пара десятков страниц, причем написанных с невероятными ошибками и представлением о том, что вся китайская философия закончилась на III веке н.э. Это не какой-то «перекос», это глубинное представление о том, что западная философия есть первичная универсальная «матрица» точного осмысления мира, а, например, китайские мудрецы — лишь локальные и далеко не универсальные «особенности». А вот китаец, изучая философию или историю, вынужден изучать как западные, так и китайские подходы, в равной степени осмыслять, что такое Дао в даосизме, буддизме и конфуцианстве и что такое Логос или Бог в западном сознании.

Коллективисты. Но только для себя

Из всего того, что я написал выше, можно подумать, что Китай — это страна не просто абсолютно коллективистского, деиндивидуализированного мышления, но страна единого переживания и абсолютного внутреннего сообщества, то, что по-китайски называется датун — великое сообщество. Частично это так. И во многих книгах я читаю про деиндивидуализацию китайского сознания под влиянием власти — императорской или нынешней государственной. Но не все так просто.

Как-то один из влиятельнейших китайских социологов Фэй Сяотун написал ряд работ, в которых начал говорить об «эгоизме» китайцев. И блестяще определил его так, что у китайцев есть склонность «сметать снег только у своего порога». Что это? Эгоизм в пределах одной семьи? Или какая-то странная непереносимость друг друга? Вот здесь мы подходим, как мне кажется, к самому ядру китайского мышления.

Китайское мышление коллективно с точки зрения семьи и ближайшего операционного окружения и всегда при этом пытается замкнуться на этом окружении. Этот, казалось бы, эгоцентричный этический порог характерен не только для традиционной крестьянской жизни, но и встречается среди современного городского населения. Китай абсолютно коллективен и взаимообязывающ в рамках своих традиционных кланов, различных земляческих ассоциаций и тем более больших семей. Здесь все обязательства взаимопомощи, поддержки работают безотказным образом, образуя хитрое переплетение связей и взаимных обязательств — гуаньси.

Для китайцев всегда важно определить «своего». Выходцы из того же уезда, провинции, дальнего родственника. И то, что иногда западными наблюдателями воспринимается как коррупция, в Китае является скорее нормой клановой взаимопомощи. Когда это выходит за рамки допустимого, власти вмешиваются: арестовывают виновников, снимают с должностей. Совсем недавно оказалось, что один из членов высшего китайского командования и к тому же личный друг руководства, член Центрального военного совета Китая раздавал своим родственникам должности направо и налево. Его, естественно, сняли и исключили из партии. Но при этом в блогах началось обсуждение, а как он мог бы поступать по-другому, потому что надо помогать своим родным.

И вопрос не в том, кто кому помогает, а в том, достойны ли эти люди своих должностей. Если они хорошо работали, не сделали ошибок, принесли пользу государству — разве это не является китайским принципом отбора наиболее достойных? Вообще, это старая дискуссия, как отбирать достойных, но при этом не потерять лицо и не уйти в чисто семейные клановые связи. Главная забота для китайцев все же не столько государство вообще, сколько своя семья и свой клан. Все остальное их мало заботит. И в этом смысле они действительно «не сметают снег нигде, кроме как у своего порога».

На протяжении многих веков власти всегда пытались преодолеть эти рамки между государственным и клановым. Что сделать очень сложно, потому что Китай складывался именно как образование из многих субстратов культуры, из самых разных провинций, говорящих на разных языках, но слившихся в рамках единой конфуцианской культуры. Важно только ближайшее личное пространство. Кстати, я думаю, что китайская мания ограждать все стенами и заборами также заслуживает внимания социологов.

В европейской, да и в русской культуре царит «этика универсальности»: все, что приложимо ко мне, применимо и для других. А вот для китайской семьи посторонние люди за пределами дома, в том числе и иностранцы (лаовай — старина, приехавший извне), не имеют большого значения. Люди за пределами нашего жилища — «не наше дело», пока они не являются ни родственниками, ни друзьями. Несколько упрощенно можно сказать, что китайцы чувствуют долг помогать своим родственникам и близким современникам и стараются угодить предкам. В остальном они вежливо игнорируют незнакомцев и держатся подальше от неприятностей.

И даже сегодня, на фоне чрезвычайно быстрого экономического рывка Китая, в стране действуют мощные силы, стремящиеся к конформизму, но в то же время делающие возможными творческие современные изменения. Убежденность в уникальности собственной родственной группы служит оправданием эксклюзивной этики как позиции большинства китайцев. Таким образом, эгоизм, на который жалуется Фэй, это не эгоизм личности, а эгоизм родственной ячейки. Одной из угроз китайскому обществу на этом фоне можно считать отсутствие моральных обязательств по отношению к чему-либо, напоминающему общественную сферу. Все, что не принадлежит конкретному человеку или семье, то есть то, что, следовательно, не признается явно частью их соответствующей сферы интересов, контроля и влияния, является общественным в том смысле, «что каждый может этим воспользоваться», или, другими словами, «человек может иметь права без обязательств».

Сегодня руководство Китая предложило новый, весьма изящный и, как кажется, эффективный лозунг: «Китайская мечта» — Чжунго мэн. Это коллективная идея, которая, очевидно, даже по своей формулировке противостоит американской мечте, индивидуальному успеху, базирующемуся на трудолюбии, при этом внезапном скачке от бедности и прозябания к богатству и карьере. Нет, китайцы мыслят коллективно. Китайская мечта — это общее переживание и общее стремление к процветанию государства, к его омоложению, к культурному прогрессу, к технологическим прорывам. Ну и, естественно, это коллективная забота о здоровье всех, о росте доходов для всех и так далее.

Другими словами, все это разворачивается на государственном, клановом и личном уровне. Лозунг «Китайская мечта» можно увидеть повсюду: от школ и университетов до общественных мест, ресторанов, на улицах, в залах заседаний, в аэропортах и на вокзалах. Лозунг был введен недавно, в 2013 году. Но при этом он сформулирован на основе стандартных китайских конфуцианских выражений и технически как бы выходит из истории. Это очень важная попытка заставить людей думать об общем благе после почти четырех десятилетий колоссального экономического развития, а потом резкого торможения. После экономического процветания нужно осознать, что происходит с обществом и сознанием каждого человека. И власть тут же услужливо, но достаточно жестко подсовывает идею, что теперь надо подумать о том, кто подарил вам эти возможности и как надо помочь государству развиваться дальше.

Священное пространство под Небом

История Китая — это не столько история расширения территории, как это бывало у многих других цивилизаций, сколько борьба за то, чтобы сохранить единство того, что было получено в течение столетий. Выражение «китайская цивилизация» (чжунхуа вэньмин) понимается не столько как «цивилизация Китая», сколько как цивилизация всех народов, которые были китаизированы, на которых перешла «благодать» китайской системы управления, конфуцианства, иероглифической письменности, — все это включено в огромный корпус культуры, который мы сегодня называем китайской.

И сама эта китайская цивилизация возникла одновременно из многих культурных центров — в этом смысле она не моноцентрична, а полицентрична. Крупных центров было несколько десятков, а мелких можно насчитать сотни. И хотя традиционные китайские и даже европейские учебники всегда утверждали, что китайская культура и цивилизация пошли с берегов Хуанхэ, это не совсем так. Существовали центры развития и на юге Китая, на территории современных провинций Гуандун и Фуцзянь, были культурные субстраты в Центральном Китае, в провинции Сычуань, на северо-западе и во многих других районах. Постепенно они сливались воедино под влиянием единого ритуала, обобщенной конфуцианской культуры и, самое главное, единой системы управления.

При этом все центры и, как следствие, народы, которые проживали в этих регионах, до сих пор сохраняют свою идентичность. Она кланово-культурная, это и различия в языке, в некоторых традициях. И хотя все пишут едиными китайскими иероглифами, что в целом позволяет удерживать цивилизацию воедино, на территории Китая существует как минимум, по разным подсчетам современных филологов, от девяти до двенадцати больших языков или субдиалектов. Это отголоски древнейших процессов, в результате которых и сформировалась китайская цивилизация, а в повседневной жизни это отражается в том, что пекинец может не понимать шанхайца, а тот в свою очередь — жителя провинции Гуандун.

Во все времена для всех правителей Китая главным было удержать эти разные этнические и региональные группы в единстве. Не всегда это удавалось. Китай раскалывался на разные государства, иногда их число достигало нескольких десятков. Постоянно была центробежная тенденция по линии север — юг. В Китае были эпохи Троецарствия, Пяти династий, Южных и Северных династий, Северных и Южных династий.

Поэтому самое главное было обнаружить идею, которая скрепляет столь разнородное государство. Но это не одна идея — это сложнейшее переплетение культурных, хозяйственных и политических идей. Например, это уникальный торговый механизм. Начиная с IV века н.э. и практически до сегодняшнего дня в Китае строился и расширялся Великий канал — искусственное сооружение, соединившее юг и север Китая, связавшее в единую сеть сотни небольших рек, а также великие центры вокруг рек Янцзы и Хуанхэ, которые протекают в горизонтальной проекции. И это стразу же позволило Китаю торговать внутри себя настолько эффективно, что внешняя торговля в виде Великого шелкового пути играла скорее вторичную и вспомогательную роль для расширения влияния, нежели ключевым способом пополнения казны.

Это также уникальная система дорог, которую Китай строил буквально с III века н.э., это и единая система мер и весов, общая денежная система — все то, на чем базируется любой хозяйственный механизм. Но есть и более существенный фактор, который делает из абсолютно разнородной империи единую цивилизацию. Это осознание роли государственного управления и того фактора, который уделялся любому правителю как в древности, в качестве императора, так и в современности, в качестве руководителя государства. Это система абсолютной сакрализации власти, когда наверху стоит Сын Неба — Тяньцзы, человек, а точнее, существо, которое осуществляет связь между человеком и Небом. И если в государстве нет разливов рек, восстаний, голода, мора и саранчи, значит, Сын Неба осуществляет эту связь эффективно и разумно. Если же начинаются разные несчастья, значит, сын неба утратил мандат на правление, его можно и даже нужно сменить, потому что право на управление приходит к другому. Это не столько восстание — хотя, конечно, это осуществляется иногда в виде восстаний и даже многолетних войн, — сколько передача сакральной силы власти.

В этом смысле совершенно неважно, человек какой национальности или этнической группы стоит на самом верху, важно, чтобы он осуществлял свои функции. Не случайно в истории Китая на троне сидели самые разные правители, далеко не только китайские, но и в том числе табгачи, сюнну, монголы, маньчжуры. Пока они олицетворяли идеал Сына Неба, они имели полное право на управление. При этом второй слой, слой чиновников, чаще всего представляли либо китайцы, либо люди, которые обучены по китайской административной системе, — в этом смысле Китай скреплял империю вековой системой управления, тщательным отбором чиновников и сакральностью власти.

В Китае бизнес, история и мораль неразделимы. Император всегда воспринимался не только как Сын Неба и тем более не как администратор, но прежде всего как защитник народа. Он обладал «мандатом на правление» ровно до той поры, пока в Поднебесной не было жестокости и массовой несправедливости, войн, коррупции выше обычного, голода, засухи, наводнений, нашествия саранчи. Нарушение гармонии, наступление «большой смуты» (далуань) свидетельствовало о том, что страна пришла в дисбаланс, а правителя пора менять. Так происходили смены династий в рамках больших «династийных циклов».

Более трех тысячелетий идея Китая базировалась на идее «Поднебесной цивилизации», или Тянься. В современном дискурсе сам Китай можно было бы отнести к той части мира, которая была «цивилизованной», а вокруг нее жили народы со своими собственными разновидностями культур, но не в «центральной вселенной». Отличительной чертой китайской цивилизации было то, что она боролась с племенными империями периферии и в конце концов создала свою собственную самоидентичность как противостояние «культуры и варварства». Иногда культура проигрывала варварству, столицы Китая (а их было множество) захватывались тибетцами, сюнну, монголами и многими другими народами. Но каждый раз, когда ханьцы возвращались к власти, она училась тому, что было полезно для обогащения ее собственных основных ценностей. С помощью стандартного набора исторических записей Китай сознательно стремился определить себя как отдельную цивилизацию вплоть до XIX века.

Вся мощь имперской власти достигла маньчжурского Цинского Китая в 1644–1911 годах. Маньчжурская династия была последней династией-завоевателем. Она придерживалась двойной системы правления, отделяя ханьцев от тех, кто признавал косвенную власть маньчжуров, в частности монголов, тюркских мусульман и тибетцев. Ее чиновники внимательно наблюдали за тем, как западные национальные империи устанавливают контроль над соседними государствами, но не верили, что эти европейцы могли представлять угрозу для их собственной цивилизации, которая стала жизненно важной для легитимности Цин.

Китайская республика в 1911 году положила конец династической системе и сама боролась за «мандат на правление» Национальной партии Гоминьдан, за построение нового национального государства в суверенных границах, унаследованных от империи Цин. Эта цель вдохновляла молодых людей, для которых китайская цивилизация, представленная конфуцианским государством, устарела. Они скептически относились к «Новой культуре Республики» — общественно-политическому движению, возникшему в это время, которое по-прежнему уделяло внимание древнему наследию Китая и не подчеркивало необходимость прогресса. Для некоторых из них самой убедительной представлялась идея скорейшего перехода старого Китая в капитализм и промышленную революцию, которые изменили мир. Они считали, что Китай должен объединиться с этими силами, чтобы создать социалистическое общество. Революции, которая просто установила Республику, было недостаточно. Стране нужна была другая революция, которая подняла бы страну на новую ступень, где народ был бы сам себе хозяином, при этом продолжая сохранять единство Китая в прежних границах, — на этой волне и происходит создание Китайской Народной Республики в 1949 году.

И вот здесь как нельзя ярче проявилась идея чжунхуа. Китайцы, даже находясь под властью иностранцев, начиная с середины XIX века с интересом наблюдали за всеми изменениями в западном мире, в то время как государство взяло курс на создание новой национальной культуры для своих граждан, которые должны были называться нацией чжунхуа. Основу культуры Чжунго, или Срединного государства, составляла культура ханьского большинства, а смешение всех местных культур придавало нации особую самобытность. Как в XX, так и в XXI веке Китай стремится к прогрессу и современности и готов учиться всему, что он может получить от Запада, но никогда не принимает идею о том, что западные ценности являются универсальными и что вокруг них можно построить Новый Китай.

И хотя государственный строй современного Китая далек от имперского, некоторые матрицы политического управления остаются прежними. И самая, как многим представляется, абсолютистская империя мира была и остается самой социально ориентированной. Отсюда две особенности: первая — править справедливо, поддерживать самых способных и заботиться о народе; вторая — подавить инакомыслие, чтобы никто не сомневался в «мандате на правление».

Китайские ценности «заботливых лидеров», то есть лояльных и добросовестных предпринимателей, а также конфуцианский дух деловой этики стали основой местной деловой культуры. Для китайской системы управления в равной степени важны понятия «прогресс» и «стабильность», причем обе тенденции должны находиться в гармонии. Именно поэтому китайские власти как на общенациональном, так и на локальном уровне действуют крайне аккуратно, стараясь соблюдать интересы всех возможных групп, но при этом вести страну вперед. Любые трансформации должны быть основаны на нравственных нормах, на осознании и одобрении всего общества.