1

«Юй лаоши[1], с нетерпением ждем Вас в Санкт-Петербурге на мероприятии, посвященном русской и китайской литературе! Я знаю, что Вашему перу принадлежит множество эссе об истории и культуре Харбина, поэтому хотел бы показать Вам храм, который выступил прототипом Софийского собора в Харбине» — такое сообщение я получила от заместителя декана восточного факультета СПбГУ Алексея Анатольевича Родионова в апреле 2025 года.

Еще в марте редакция российского журнала «Наш современник» прислала мне приглашение принять участие в конференции в рамках литературного проекта «Российско-китайские созвучия» в середине мая в Санкт-Петербурге. Ранее мое эссе «Солнечный остров осенью» было переведено на русский язык и опубликовано в специальном выпуске «Нашего современника» за 2025 год. Этот проект получил поддержку Президентского фонда культурных инициатив и осуществляется при участии Санкт-Петербургского государственного университета.

Я давно грезила о Санкт-Петербурге, отчего эту новость, без сомнений, восприняла с огромным воодушевлением. А сообщение от господина Родионова еще и добавило нотку таинственности. Честно говоря, прежде я не углублялась в историю Софийского собора, и если в ходе поездки удастся найти больше исторических взаимосвязей, то это стало бы для меня неожиданной удачей.

В Петербурге нас ждала плотная и насыщенная программа, и лишь последний день выдался наконец свободным. Как мы и условились ранее, с первыми лучами солнца к моему отелю на машине подъехали супруги Родионовы. Мы договорились сначала посетить Петергоф, а на обратном пути заехать на Гутуевский остров, чтобы увидеть Богоявленскую церковь, которую господин Родионов назвал праматерью Софийского собора.

Едва мы сели в машину, как я, не удержавшись, спросила:

— Ло лаоши (китайское имя Алексея Анатольевича — Ло Люша, поэтому я использовала обращение «Ло лаоши»), почему Богоявленская церковь считается прообразом нашего Софийского собора?

Родионов улыбнулся:

— Позвольте, я сначала расскажу вам историю, а ответ попробуете найти сами. Думаю, так будет интереснее.

Ха, Ло лаоши решил разжечь мое любопытство. Я тоже не сдержала улыбки: мне и правда очень нравится искать ответы на вопросы — все равно что решать запутанную математическую задачку, когда интересен сам процесс решения.

Родионов и его супруга родились в Благовещенске. «Можно сказать, мне было предначертано связать свою судьбу с Китаем, — рассказывал Алексей Анатольевич, — в моем сердце и душе китайцы — мои самые дорогие друзья. Еще в детстве я знал, что на том берегу находится Китай, но тогда о нем почти ничего не знал». Ныне профессор Родионов — известный российский китаист. Он повышал квалификацию в Фуданьском университете, долгое время занимал должность директора Института Конфуция в СПбГУ, в совершенстве владеет китайским и питает глубокую любовь к Китаю. Среди его переводов — произведения многих выдающихся современных китайских писателей, таких, как Хань Шаогун, А Лай, Лю Чжэньюнь, Чи Цзыцзянь, А Чэн и других.

Господин Родионов особенно неравнодушен к Харбину: лишь за 2024 год он трижды посетил этот город.

Всю дорогу Ло лаоши рассказывал о местных обычаях и особенностях. Будучи заместителем декана одного из ведущих вузов России, он умело вел повествование, и рассказ о культуре и истории этих краев лился ручьем.

Богоявленская церковь расположена на Гутуевском острове, что находится в западной части Петербурга. История острова тесно переплетена с портом, торговлей и тяжелой промышленностью, и по сей день он остается важным узлом экономической жизни города. Остров получил название по фамилии купца Гуттуева, жившего в начале XVIII века. Он владел здесь обширными землями, вел торговлю лесом, и впоследствии остров был назван в его честь. 29 апреля 1891 года цесаревич Николай (будущий Николай II, последний российский император) во время посещения японского города Оцу подвергся нападению (которое вошло в историю как «Инцидент в Оцу»). Пережитое покушение навсегда поселило в душе Николая II неприязнь к Японии и заложило одну из предпосылок будущей Русско-японской войны. Строительство Богоявленской церкви было как раз посвящено чудесному спасению цесаревича Николая. Выбор Гутуевского острова в качестве места для строительства храма, вероятно, был обусловлен недостатком церквей в этом густонаселенном районе, а также щедрыми пожертвованиями купцов, которые стремились повысить авторитет своих семей благодаря строительству храма.

Родионов спросил:

— Вы знаете, кто архитектор церкви?

Я тут же откликнулась:

— Он наверняка связан с Софийским собором?

— Верно, архитектором был Василий Антонович Косяков. На протяжении своего творческого пути он прославился именно проектированием храмовых сооружений.

Как только речь зашла о Косякове, Ло лаоши вновь завел обстоятельный рассказ. Василий Антонович Косяков был выдающимся русским архитектором, художником и педагогом. Он родился в Петербурге в 1862 году, ушел из жизни в 1921 году. Согласно биографическим данным, В.А. Косяков, некогда директор Института гражданских инженеров, был человеком «мягким, заботливым и в то же время принципиальным, руководствовался своей совестью и высокими идеалами», он прилагал много сил, поддерживая неимущих студентов. В 1913 году получил чин тайного советника. К сожалению, превратности судьбы не обошли его стороной: в 1918 году архитектор был арестован и вскоре умер от голода (по другим данным, причиной смерти стал церебральный атеросклероз).

За свою жизнь Василий Антонович спроектировал более двухсот храмов. Вершиной его творчества по праву считается Морской Никольский собор в Кронштадте (1902–1913). По совету своего наставника Н.В. Султанова Косяков взял за образец константинопольский собор Святой Софии и создал проект в неовизантийском стиле. Белые стены оттеняют голубой купол, а внутреннее убранство, украшенное золотыми мозаиками, росписями и корабельными элементами, воплощает самую суть морской культуры. Этот собор считается последним крупным храмовым сооружением Российской империи.

2

Летний сад мы покинули только к полудню и отправились прямиком на Гутуевский остров. Примерно спустя час пути далеко впереди нашему взору открылся крест, указующий прямо в небосвод. Ло лаоши подтвердил: «Это купол Богоявленской церкви».

Представший перед нами храм Богоявления был изящно окружен кованой оградой, украшенной крестами. Его золотые купола, залитые солнечным светом, источали священное сияние, казалось, будто это мелкий дождь из райских чертогов ниспадает в людской мир. Во всем облике храма ощущались величие и утонченность.

Я приблизилась к церкви с благоговением настоящего паломника, хотя и не была ее прихожанкой.

Эта «старица», хранительница людской веры, подобно другим вековым храмам Петербурга, несла на своем лице отпечаток времени, внушая людям благоговейный трепет.

Помнится, несколькими днями ранее, прогуливаясь по Невскому проспекту, я преклонилась перед Казанским собором и храмом Спаса на Крови, вглядывалась в золотой шпиль Петропавловского собора и наконец поняла, почему Петербург величают Городом церквей.

Медленно приближаясь к церкви, я обнаружила, что облик храма Богоявления поразительно схож с харбинским Софийским собором: характерный главный луковичный купол в центре, устремленный ввысь, четыре малых купола, окружающие его, словно спутники, те же стены из красного кирпича, те же полукруглые арочные порталы. Лишь в тех местах, где Богоявленская церковь украшена мозаичными иконами, в Софийском соборе зияет пустота.

Я медленно обошла церковь по кругу и сделала фотографии, чтобы по возвращении в Харбин внимательно сопоставить храмы.

Пред взором предстала тихая, пустынная, совершенно безлюдная церковная площадь, что вызвало во мне недоумение. Эта одинокая тишина по сравнению с жизнью, кипящей в нашем превращенном в музей Софийском соборе, казалась совершенно другим миром.

Я легонько толкнула вековую дверь храма, и мне в лицо повеяло прохладой.

Проходя через притвор, своими шагами мы разбудили дремавшего старика. Он лишь приподнял веки, скользнул по нам взглядом и с безразличием вновь их сомкнул. Мы на цыпочках ступили внутрь. Среди огромного, торжественного и безмолвного пространства я увидела лишь двоих: прихожанку, что тихо молилась перед иконой, и седовласую старушку за прилавком. Последняя, очевидно, была смотрительницей. Увидев нас, она тихо вздохнула: «Церковь на реставрации». Я осторожно спросила, можно ли осмотреться, на что она кивнула и напомнила, чтобы я отключила вспышку.

По бокам были натянуты защитные сетки, были видны лишь алтарная лампа в центре и фреска на сюжет знаменитой «Тайной вечери». Остальные три стены и своды купола оставались открыты взору. Искусно вырезанные колонны, сияющие фрески и мерцающие мозаичные вставки создавали восхитительное, блистающее золотом художественное пространство, а торжественные лики святых и колеблющееся пламя свечей придавали ему нотку таинственности.

Я заметила, что на прилавке было выставлено несколько брошюр об этой церкви, и попросила Ло лаоши купить мне одну. Расплачиваясь, он увидел за спиной женщины настенный календарь, на иллюстрации текущего месяца были изображены четыре храма. Ло лаоши, указав на календарь, с удивлением обратился ко мне:

— Смотрите, здесь написано, что все четыре храма спроектированы Косяковым. — Он попросил старушку снять календарь и, показывая на иллюстрацию, пояснил: — Юй лаоши, третий храм — это ваш Софийский собор.

И действительно, на бумаге величественно красовалось изображение нашего Софийского собора в Харбине.

Ло лаоши, указывая на календарь, начал рассказывать:

— Первый храм — это Богоявленская церковь, в которой мы сейчас находимся. Рядом с ней — Свято-Покровский храм, что расположен более чем в двух тысячах километров к югу от нас. В левом нижнем углу — ваш Софийский собор. Церковь в правом нижнем углу находилась в Благовещенске — моем родном городе, называется Шадринским собором. Видите, последнее изображение — черно-белое, потому что церковь была разрушена. Точно так же в Китае фотографии усопших публикуют черно-белыми. — Закончив, он печально вздохнул.

— Юй лаоши, проверим вашу внимательность, — продолжил профессор Родионов. — Посмотрите, в чем разница между этими храмами?

Я внимательно вгляделась и, указав на Шадринский собор, ответила:

— Этот не в счет, на черно-белой пленке детали трудно различить. А три остальных храма различаются цветом купола: у Богоявленской церкви купол сияет золотом, у Свято-Покровского храма купол темно-синий, словно море, а наш Софийский собор увенчан яркой зеленью.

Ло лаоши утвердительно кивнул.

Я в шутку сказала ему:

— Ло лаоши, наша судьба переплелась с Косяковым. Из четырех спроектированных им церквей одна находилась в вашем родном городе, другая — в моем. Словно незримая нить связала нас с вами.

— Верно, — ответил он. — Каждый раз, когда в Харбине я смотрю на Софийский собор, то невольно вспоминаю церковь в родном городе — я и не видел ее своими глазами, но часто слышал о ней в рассказах старших. По сравнению с ней харбинскому собору очень повезло. Поэтому, узнав о вашем приезде, я сразу решил привезти вас сюда. Как думаете, можно ли назвать нашу поездку путешествием в поиске корней?

Я понимающе улыбнулась:

— А еще ее можно назвать путешествием в прошлое.

К сожалению, когда Ло лаоши захотел купить тот календарь, старушка решительно отказала, настаивая на том, что это последний календарь в церкви и она не продаст его ни за какие деньги.

Выйдя наружу, я попросила сфотографировать меня на фоне храма.

Вернувшись вечером в гостиницу и просмотрев брошюру о Богоявленской церкви, я узнала, что после 30-х годов ХХ столетия храм использовали как склад и фабрику, и лишь в 90-х по распоряжению губернатора Петербурга его передали православной общине и начали реставрацию. Как схожа история: наш Софийский собор тоже был превращен в склад и спортивный зал и точно так же начал новую жизнь в 90-е. Однако по сравнению с их «кровным родственником» — Шадринским собором им все же очень повезло, ведь собор в Благовещенске уже давно канул в небытие.

Посещение Богоявленской церкви помогло мне лучше понять творения В.А. Косякова. Тонкие штрихи, которыми написаны храмы, словно повествуют об исторических переменах и силе веры. В водовороте времени расцвет и упадок храмов стали свидетельством смены эпох, и творения Косякова навеки застыли в пространстве и времени, воплощая в себе тяжесть истории и глубину веры.

3

Настал час распроститься с Петербургом и вернуться домой. Мы договорились, что профессор заедет за мной в гостиницу и отвезет в аэропорт. Едва завидев меня, он воскликнул: «Юй лаоши, я только что обнаружил кое-что удивительное, вам наверняка будет интересно». Я сразу встала и устремила на мужчину нетерпеливый взгляд, внутренне предчувствуя, что новость наверняка будет связана с Косяковым или Софийским собором.

Родионов заговорщически улыбнулся, снова создавая интригу. Он взял мой багаж и знаком предложил следовать за ним. Выйдя из отеля, мы пересекли улицу, он погрузил чемодан в машину и лишь тогда заговорил:

— Юй лаоши, взгляните на фасад вашей гостиницы.

Я озадаченно подняла голову и увидела на фасаде здания черную мраморную мемориальную доску, но надпись на русском языке ничего мне не говорила. Профессор перевел слово за словом:

— Дом Бадаева. Архитектор — Василий Антонович Косяков. 1904–1906.

— Боже мой! — Я не сдержала удивленного восклицания.

Алексей Анатольевич, явно наслаждаясь такой реакцией, довольно смотрел на меня.

Дорогой, уважаемый господин Косяков! Я сложила ладони в почтительном жесте и погрузилась в созерцание этого возвышающегося здания. Выходит, все эти дни я «провела вместе» с господином Косяковым.

Усевшись в машину, я еще долго оглядывалась, не в силах оторвать взгляд от той мемориальной доски, а в душе все сильнее разгоралось почтение к Косякову. Время неумолимо бежит, а памятная доска неизменно висит, становясь немым свидетелем перемен. Проекты Косякова не просто здания, а настоящие проводники культуры.

Машина тронулась, и профессор Родионов тихо произнес:

— Возможно, это был промысел судьбы.

Я кивнула, в душе кипела буря эмоций. За окном мелькали пейзажи, но мысли по-прежнему витали вокруг мемориальной доски, словно сам господин Косяков незримо вел меня, позволяя в этих поисках постигать красоту архитектуры и ощущать душу культуры.

Нас с господином Косяковым разделяет целое столетие, и все же благодаря архитектуре мы чудесным образом «встретились» на этой земле. Он наверняка не ожидал, что спроектированный им век назад собор до сих пор будет выситься в нашем городе, и уж тем более не мог вообразить, что спустя 106 лет после его смерти женщина с Востока последует по следам столетней давности в поисках бессмертной души его архитектуры. Этот резонанс, преодолевающий пространство и время, — величайшая для меня честь.

Улочки Петербурга потихоньку уходили вдаль, но благоговение перед его историей и горячая любовь к культуре навсегда отпечатались в моем сердце, став самой драгоценной отметкой об этом путешествии.

Суета аэропорта постепенно заглушила внутреннее волнение. Родионов помахал мне на прощание и с улыбкой сказал:

— Пусть этот трепет сопровождает вас в дальнейшем пути.

Вход на посадку был уже совсем рядом. В последний раз я подняла взгляд к петербургскому небу, и сердце переполнила глубокая тоска от разлуки с культурной столицей.

Предстояло лететь более десяти часов, самое время, чтобы осмыслить события последних дней, и особенно «путешествие в поисках родных корней» Софийского собора.

4

Сойдя с трапа самолета, я тут же получила сообщение от профессора. Он прислал не только фотографии, сделанные во время поездки, но и целую подборку материалов: найденные им на российских сайтах биографические сведения о господине Косякове, а также описания Богоявленской церкви, Свято-Покровского храма и Шадринского собора — «церквей-сестер» Софийского собора. Для меня это было бесценное сокровище.

Внимательно читая материалы, я словно совершала путешествие во времени, вступая в безмолвный диалог с господином Косяковым. Каждая фотография, каждая строчка текста — осколки истории, складывающиеся в мозаику его блистательного и глубокого архитектурного мира. Душа преисполнилась безграничным уважением.

Я расположила спроектированные Косяковым «церкви-близнецы» в хронологическом порядке.

Старшей, без сомнения, является Богоявленская церковь на Гутуевском острове, построенная в 1891–1899 годах.

Вторым по старшинству был разрушенный Шадринский собор, также известный как храм Святой Троицы Живоначальной, построенный в 1896–1902 годах. После Октябрьской революции его переоборудовали в школу и зернохранилище. Собор был уничтожен в 1936 году, потребовалось три попытки, чтобы его взорвать. Позже на его месте находились кинотеатр и зоопарк, а сейчас там расположен таксопарк. Поговаривают, что в настоящее время ведутся работы по восстановлению храма.

Третьей стала церковь Покрова Пресвятой Богородицы, построенная в 1912 году на юге России, близ Черного моря, в станице Новоивановской Краснодарского края. Об этой церкви не нашлось особых историй, похоже, она была построена для жителей глубинки.

Четвертым оказался наш Софийский собор. Согласно книге господина Тан Цзяцзюня «Обзор архитектурного искусства старых храмов Харбина», опубликованной в сентябре 2024 года, «к северу от современного Софийского собора когда-то находился старый Софийский собор. Изначально старый собор представлял собой деревянную походную церковь времен царской России. Эта походная церковь была возведена примерно в 1905 году, а после передислокации войск была разобрана и перенесена на территорию нынешнего Софийского собора. При повторной сборке в 1907 году ее размеры были увеличены, а около 1912 года церковь вновь подверглась перестройке. С развитием города и увеличением числа прихожан в 1923 году с южной стороны от старой церкви началось строительство нового, ныне существующего Софийского собора, который был окончательно завершен в 1932 году. Исторические фотографии показывают, что в определенный период новый и старый Софийские соборы сосуществовали одновременно, но, к сожалению, позже старый собор был снесен и прекратил свое существование».

Однако возникает вопрос: В.А. Косяков скончался в 1921 году, а перестройка Софийского собора началась в 1923-м, когда его уже не стало. Почему же тогда архитектором собора считается именно он?

Изучая материалы, я обратила внимание на еще один любопытный момент: строительством харбинского Софийского собора в 1923 году руководил Михаил Матвеевич Осколков, который, судя по всему, был некоторым образом связан с господином Косяковым. Например, он участвовал в сооружении благовещенского собора Святой Троицы (Шадринского собора), спроектированного Косяковым, а при строительстве Софийского собора он «повторил устройство собора Святой Троицы (Шадринского собора) в Благовещенске и подражал византийскому стилю Богоявленской церкви на Гутуевском острове в Петербурге». Некоторые полагают, что Осколков, вероятно, привез с собой в Китай чертежи Богоявленской церкви. Ходят также слухи, что он был учеником Косякова, хотя также существует мнение, что они вовсе не были учителем и учеником, а Осколков, вероятно, просто работал под началом Косякова или стажировался у него.

Чтобы понять, что их связывало, я попросила аспирантку профессора Родионова — девушку из Харбина по имени Тун Цзинтао, которая сопровождала меня в Петербурге, — помочь найти на русскоязычных сайтах биографические сведения об Осколкове. Будучи землячкой, Цзинтао тоже проявила к этому вопросу живой интерес. Она немедленно изучила биографию Осколкова и с присущим ей как аспиранту профессионализмом смогла точно определить взаимосвязь между двумя архитекторами.

М.М. Осколков (1878 — после 1945) родился в Крыму, в Симферополе. Военный инженер, общественный деятель, педагог, актер. Окончил Николаевскую инженерную академию. В 1920 году, после революции в России, эмигрировал в Харбин и присоединился к технической группе Китайско-Восточной железной дороги. Он не только участвовал в строительстве нового Софийского собора, но также принимал участие в проектировке храма Покрова Пресвятой Богородицы на улице Дачжицзе, жилых домов КВЖД № 1-63 («Желтые дома») и более сотни частных особняков. Цзинтао сделала следующий вывод: Косяков окончил Институт гражданских инженеров и преподавал там, тогда как Осколков окончил Николаевскую инженерную академию; первый принадлежал к гражданской сфере, второй был связан с военным учебным заведением; следовательно, они не были ни сокурсниками, ни учителем и учеником. Я считаю, что выводы Цзинтао верны.

Осколков был на 16 лет младше Косякова и, несомненно, принадлежал к следующему поколению. Возможно, он учился у Косякова, а может, был почитателем его творчества, однако, вращаясь в одних архитектурных кругах, они неизбежно должны были пересекаться. Отрывочные исторические данные свидетельствуют, что после 1945 года карьера Осколкова стремительно, подобно упавшему метеору, обрывается, словно мужчина бесследно испарился (по некоторым сведениям, он был похоронен на местном православном кладбище, могила утеряна). Сын Осколкова, унаследовав дело отца, работал в Шанхае, и, возможно, именно по этой ниточке можно проследить последние следы его жизни.

Теперь я поняла, почему архитектором Софийского собора считается Косяков: он был изначальным создателем, тогда как Осколков — его продолжателем. Однако мы не должны забывать об Осколкове. За короткие двадцать с небольшим лет жизни в нашем городе он внес выдающийся архитектурный вклад в его развитие. В жизни архитектора отразилась судьба многих талантливых специалистов-эмигрантов в эпоху потрясений, а его творения по сей день остаются безмолвными свидетелями переплетения культуры России и Китая.

5

Перечитывая материалы, которые прислал профессор Родионов, я вдруг выцепила взглядом фразу: «В.А. Косяков был похоронен в Петрограде, на Новодевичьем кладбище, могила утеряна. В 2008 году рядом с храмом Казанской иконы Божией Матери ему был установлен памятник». Это значило, что сейчас могильный камень Косякова находится у Казанского собора, и во мне внезапно вспыхнуло сожаление — ведь всего за два дня до отъезда мы с Цзинтао как раз посещали Казанский собор на Невском проспекте. Я тут же написала Цзинтао с просьбой при случае вернуться к Казанскому собору и сфотографировать для меня памятник Косякову.

Цзинтао — человек основательный и ответственный. Получив сообщение, она сразу же отправилась к Казанскому собору, но, обойдя его кругом, так и не нашла искомого. Чтобы утешить меня, она прислала из Екатерининского сада фотографию пышно цветущих кустов сирени — с белой каймой на бледно-сиреневых лепестках. Хотя сирень — символ Харбина, но такого сорта я в нашем городе не встречала.

Когда Цзинтао отправила сообщение, была глубокая ночь, и я крепко спала — между нами разница пять часов. Утром, включив телефон, я обнаружила прекрасную сирень, а также фотографии надгробия Косякова и собора, где он обрел вечный покой.

Оказалось, Цзинтао тоже не желала сдаваться. Вернувшись в университет, она вновь принялась внимательно искать информацию на русскоязычных сайтах и наконец выяснила, что монумент действительно находится у Казанского собора, а именно — рядом с собором Казанской иконы Божией Матери, который также был спроектирован Косяковым.

Представший передо мной храм был почти копией нашего Софийского собора.

Обратимся к истории: в 1905 году В.А. Косяков стал первым избранным директором Института гражданских инженеров (ныне — Санкт-Петербургский государственный архитектурно-строительный университет). После его смерти в 1921 году он был похоронен у стен монастыря, однако со временем могила была утрачена, а надгробие разрушилось. В 2008 году по инициативе преподавателей и студентов Санкт-Петербургского государственного архитектурно-строительного университета было решено установить мемориал бывшему директору. Памятник, выполненный в форме гранитного обелиска с мемориальной надписью, был создан студентом шестого курса Санкт-Петербургского государственного архитектурно-строительного университета Николаем Кобцевым. Торжественная церемония открытия и освящения памятника состоялась 21 июня 2008 года в Новодевичьем монастыре в Петербурге. Это событие было приурочено к столетию со дня закладки храма.

Жизненный путь господина Косякова теперь обрел четкость.

Вглядываясь в надгробие, я переживала душевное волнение. В нашем городе тоже следует воздвигнуть памятник Косякову и Осколкову, чтобы увековечить созданные ими бессмертные архитектурные сокровища. Талант и вклад этих архитекторов-эмигрантов заложили фундамент для развития города, и они заслуживают нашей вечной памяти и почтения.

Надеюсь, что однажды в будущем нам удастся в каком-нибудь уголке обнаружить другие связанные с ними истории — о былых делах, покрытых пылью времени.

6

На этом, казалось бы, можно поставить точку. Однако в душе все никак не унималось неизъяснимое чувство, будто чего-то не хватает. Как раз в это время на одном мероприятии мне посчастливилось встретиться с историком из Харбина Ли Шусяо. Он поведал, что в 90-х годах прошлого века, когда власти готовились к реставрации Софийского собора, они специально для группы экспертов организовали поездку в Петербург, на Гутуевский остров, в Богоявленскую церковь. После тщательного изучения исторического стиля ее убранства специалисты смогли успешно завершить реставрационные работы.

Ли Шусяо также упомянул, что в ходе реставрации была обнаружена рукопись на русском языке, в которой зафиксированы размышления и инженерные идеи архитектора. Эти бесценные материалы открывают совершенно новые перспективы для исследований. Ли лаоши навел меня на мысль: получается, те восхитительные изысканные детали возникли не на пустом месте, а стали плодом глубокого уважения архитектора к истории и благочестивой преемственности. Слова историка стали самым весомым и исчерпывающим аргументом в пользу проверяемого мною тезиса о том, что «Богоявленская церковь была прототипом Софийского собора».

Говорят, когда Осколков в 1923 году строил новый Софийский собор, больше всего восторгов вызывал его шедевр — колокольня, созданная по образцу Богоявленской церкви. Она величественно возвышается над главным входом собора, являясь одной из высотных доминант всего архитектурного ансамбля. Уникальный главный купол-«луковка», четыре шатровых завершения и сама колокольня вместе формируют классическую русско-византийскую иерархическую композицию. На колокольне висят семь колоколов, отлитых из звонкой бронзы. Каждый колокол соответствует музыкальной ноте (до-ре-ми-фа-соль-ля-си), и вместе они могут исполнить целостную мелодию. Звон колоколов отличается мощным, переливчатым и протяжным звучанием, что по праву можно назвать идеальной квинтэссенцией исторического наследия, архитектурного искусства и акустического дизайна. Чтобы извлечь звук, требуется специально обученный звонарь, который, используя систему веревок, задействует и руки, и ноги. Лишь благодаря слаженной координации движений можно исполнить мелодичную, ритмически сложную музыку. Этот уникальный навык ныне включен в список нематериального культурного наследия.

Можно себе представить, как всякий раз, когда по небосводу разносился могучий перезвон колоколов, оказавшиеся на чужбине верующие наверняка замирали, вслушиваясь в этот звон, смиренно осеняли себя крестным знамением, пока на глаза не наворачивались слезы, а бурлящие в душе волны тоски не уносили их к далекой родной земле.

Ныне, стоя перед Софийским собором, пусть и не слышишь колокольного звона, но замечаешь, как мудрость и искусный замысел зодчего по-прежнему сияют ослепительным светом, преодолев бурный поток времени.

Как раз когда я собиралась отправить сообщение профессору Родионову и поделиться своим пониманием утверждения о том, что «Богоявленская церковь является прототипом Софийского собора», пришло неожиданное известие: в Пекине ученому была присуждена «Специальная книжная премия Китая». Эта награда призвана отметить его многолетнюю выдающуюся работу по популяризации китайской культуры. В интервью изданию «Китайское книгоиздание и СМИ» он трогательно поведал: «Процесс перевода китайской литературы позволил мне глубоко проникнуться очарованием китайской культуры и, кроме того, познакомиться со многими дорогими китайскими друзьями, что приносит мне огромную радость».

Точно так же во время моего путешествия в поисках сведений о прошлом и настоящем Софийского собора я смогла прочувствовать уникальное очарование архитектуры далекой страны и, кроме того, имела счастье «познакомиться» с выдающимися русскими архитекторами и китаеведами, такими, как Косяков, Осколков и Родионов. Эта встреча принесла мне очень много радости.

7

К моменту завершения работы над эссе я с удивлением узнала об архитекторе Юрии Петровиче Жданове, который работал в Харбине и, возможно, некоторым образом был связан с Косяковым.

Что же это был за человек? Ю.П. Жданов являлся ключевой фигурой в истории градостроительства Харбина. Он прожил в Харбине 37 лет, занимал должности первого заместителя начальника Бюро по развитию и строительству Харбина, председателя Строительного комитета Харбина и главного инженера Муниципального управления, занимаясь в основном проектными и административными работами. Многие известные здания Харбина принадлежат руке этого мастера.

Оригинальные проектные чертежи Софийского собора были подписаны не только Осколковым, но и Ждановым. Историки считают, что в то время он отвечал за проверку и утверждение проектов.

Обращаясь к биографии Жданова, мы узнаем, что в 1903 году он окончил Институт гражданских инженеров, где в то время как раз преподавал Косяков. Как упоминалось ранее, в 1905 году Косяков был избран директором института. Таким образом, мы можем сделать вывод, что этот архитектор, внесший огромный вклад в строительство Харбина, был учеником Косякова.

В 1903 году, сразу после окончания учебы, Жданов был направлен на работу в Харбин.

Если бы и Косяков приехал в Харбин, возможно, его жизнь сложилась бы совсем иначе.

Судьба и вправду подобна волшебной палочке.

8

«Профессор Родионов, хочу поведать Вам об одном удивительном событии: я заполучила тот самый календарь из Богоявленской церкви!» — такое сообщение я отправила Ло лаоши. Это случилось спустя месяц после завершения работы над статьей.

«Не может быть!» — тут же ответил он.

А дело было так. Накануне вечером мы с мужем отправились прогуляться по району Даовай в стиле барокко — давно там не бывали — и зашли по пути к старому другу господину У, который держит там кофейню. Усевшись, мы завели беседу за чашкой чая. Зная, что в мае я ездила в Санкт-Петербург, он спросил:

— Юй лаоши, вы заходили в Богоявленскую церковь?

— Конечно, это был один из самых важных пунктов моей программы.

— А видели ли вы календарь, где изображены четыре церкви, включая наш Софийский собор?

— Конечно, видела, но, к сожалению, он остался в единственном экземпляре, и мне его не продали, — со вздохом ответила я.

— Юй лаоши, хотите, я подарю вам этот календарь?

— Что? — Я чуть не подпрыгнула. — Откуда он у вас?

— Я был в Петербурге в марте и тоже посещал Богоявленскую церковь на Гутуевском острове. Знаете, не вы одна интересуетесь Богоявленской церковью и Софийским собором. Когда я был там, как раз продавалось несколько таких календарей, и я взял три. По возвращении один подарил другу, а у меня осталось два, — неспешно потягивая чай, рассказал господин У. — Если нравится, подарю вам один экземпляр.

— Очень, очень нравится! — ответила я.

Вот так все и произошло.

«Это судьба», — написал Ло лаоши.

А у меня в мыслях мелькнуло: уж не Косяков ли это подстроил?

01.12.2025

Перевод Натальи Грибановой