Можно уверенно заявить: для большинства русских читателей литература современного Китая до недавних пор являлась настоящей Terra incognita, неизведанным и неоткрытым материком. Нельзя сказать, что так было всегда. Знатоки и библиофилы, конечно, вспомнят классические «Речные заводи», романы «Троецарствие» Ло Гуаньчжуна, «Сон в Красном тереме» Цао Сюэциня и его последователей, а из классиков ХХ века — имена Лу Синя и Лао Шэ. Также придут на ум наши современники — нобелиат Мо Янь и всемирно известный фантаст Лю Цысинь, автор знаменитой «Задачи трех тел». Другие изданные в России за минувшие пятнадцать–двадцать лет авторы из Поднебесной, как правило, оставались в их тени.

Сейчас ситуация стала заметно меняться. Интерес отечественных издателей все очевиднее, а переведенных авторов и новых (по крайней мере, для нашей аудитории) книг становится все больше. Поэтому впору поставить ряд интересных и важных вопросов. Что же представляет собой современная китайская литература? Чего мы от нее ожидаем и чем именно она способна нас удивить? Не пытаясь разрешить эти задачи во всей их полноте, я постараюсь приблизиться к частичному ответу на нескольких конкретных примерах.

Масштаб мелочей

Лю Чжэньюнь. Вспоминая 1942 / Пер. с кит. А.А. Родионова, О.П. Родионовой. СПб.: Изд. дом «Гиперион», 2026. 408 с.

Сборник из пяти повестей неореалиста Лю Чжэньюня (р. 1958) начинается с заглавного и самого яркого произведения «Вспоминая 1942». Сопоставив год рождения автора с заявленной исторической датой, можно сразу убедиться, что речь здесь пойдет не о его личных воспоминаниях, а о результатах своего рода расследования, о реконструкции некоторых важных черт прошедшей эпохи в конкретном регионе страны. В этой мало известной иностранцам области Центрального Китая под названием «провинция Хэнань» и случилась целая череда великих бедствий, в результате которых погибло три миллиона ее жителей.

Рассказчик, он же alter ego автора, чьи корни связаны с этой злосчастной местностью, сначала с энтузиазмом берется опрашивать причастных к тому страшному периоду людей, но вскоре решает взяться за более надежные письменные источники: «Прочитанное позволило мне глубоко осознать одну вещь: полистать старые газеты — дело куда более стоящее, чем опрашивать людей о событиях давно минувших».

Таким образом он убеждается, что «Хэнань изначально является местом, где земля истощена, а люди бедны. С тех же пор, как началась война с Японией, с трех сторон ее окружили враги и народу стало жить во сто крат тяжелее. И именно с того момента, когда война вступила в свой самый изнурительный этап, здесь еще случилась засуха. Этой весной, в третий-четвертый месяцы (по старому календарю), на западе Хэнани прокатились разрушительный град и губительные заморозки, а на южные и центральные районы налетела саранча. С начала лета в течение трех месяцев не было дождя. <...> В восьмом-девятом месяце во всех уездах вдоль Хуанхэ вода перелилась через дамбы и залила все вокруг, засуха сменилась наводнением, беда усугубилась, и Хэнань превратилась в настоящий ад на этом свете».

Однако все эти бедствия вовсе не стали основанием для тогдашнего правительства во главе с генералиссимусом Чан Кайши, чтобы временно отменить или хотя бы частично облегчить крестьянам их непосильные налоговые тяготы. «Для вашего сведения: на Востоке смерть от голода трех миллионов человек никак не влияет на ход истории», — внешне бесстрастно сообщает нам рассказчик, раскрывая точку зрения великого государственного мужа. Голод и вымирание продолжились. Но в один момент благодаря нужным связям, собственной настойчивости, а также некоторой политической наивности двум иностранным корреспондентам удалось добиться личной встречи с генералиссимусом. Выложив перед ним самые ужасающие фотографии, они рассказывают о том, что успели увидеть сами. Ошарашенный правитель явно разгневан, вот только на кого именно? «Проблема ведь заключалась в следующем: Чан Кайши все понимал, но у него имелись дела поважнее. При этом, будучи руководителем страны, он не мог открыто сказать, что такая мелочь, как три миллиона человек, — это мелочь.  Скажи он такое, как бы он выглядел? В том и заключалась тайная уязвимость генералиссимуса». После этой знаковой встречи припертой к стенке верховной власти приходится спешно принимать меры: пускать пыль в глаза общественному мнению, избирательно наказывая второразрядных виновников.

А затем многострадальной провинции предстоит пережить еще и японскую оккупацию. Причем «японцы принялись раздавать крестьянам армейский провиант и оперлись на народные массы». Таким образом, в этой масштабной трагедии наступил кульминационный акт. «Кто же кого по-настоящему предал?» — к такому острому и безжалостному вопросу подводит своих читателей автор. Армия предала свой народ, или же народ предал ту самую армию, которая относилась к нему хуже, чем иноземные захватчики?

Во второй вещи сборника, названной «Деревенские старосты», масштаб событий и фокус внимания повествователя очевидно меняются. Теперь вместо целой провинции и отчасти даже всей страны в определенный сжатый промежуток времени читательскому взору предстает история всего лишь одной небольшой деревни — от самого ее основания вплоть до времени написания повести. Однажды там возникает, а затем несколько раз сменяется местная власть. «Первым старостой деревни Шэньцунь был отец моего деда по материнской линии. Со временем простое именование “отец деда” поменялось на уважительное — “Предок”».

Представители власти обязаны собирать подати, разрешать споры, наказывая виновных, а взамен они получают большой авторитет и возможность лакомиться дармовыми горячими лепешками: «За те двадцать три года, пока Предок был деревенским старостой, благодаря “запрету на колодец” и “системе окрашивания” в деревне Шэньцунь царил относительный порядок».

Однако вскоре после смерти первого старосты наступает череда смут и интриг: сначала местных теснят пришлые, затем наоборот. И вот уже вместо привычного старосты новым руководителем становится новоназначенный секретарь партячейки Лао Сунь из народных низов. Причем такое назначение мотивируют следующим образом: «Именно потому, что ты попрошайка, тебя и выбрали; если секретарем станет попрошайка, тогда никто больше попрошайничать не будет!» Правда, одного назначения даже при поддержке сверху недостаточно для эффективного управления: «Пока он не вмешивался в разбор дел, все шло относительно сносно, а вот после его разбирательств все становилось гораздо запутаннее — уже было и не понять, кто прав, кто виноват, обиженными оставались все». Автору удается ярко выписать историю человеческого сообщества в масштабе нескольких сотен людей, где кипят свои бурные страсти, происходят «смены династий», гражданские войны и жестокие вендетты.

Сложно забыть таких колоритных персонажей, как дядюшка Паршивец, бывший бандит, назначенный ответственным за общественный порядок: «Но у дядюшки имелся один плюс: ел он только сам, не делясь с женой и детьми. И даже когда жена и дети от истощения уже не могли двигаться, он все равно с ними не делился. <...> Говорят, дядюшка подкармливал и других, например замужних женщин, тех, с которыми спал». Или уже упомянутый Лао Сунь, который «оказался удивительным человеком: едва его сместили с должности секретаря, как он вдруг обрел повадки настоящего секретаря».

Третья и четвертая повести сборника — «Учреждение» и «Мелочи жизни» — составляют своеобразную «городскую» дилогию. Вначале наглядно показаны отношения в коллективе неназванного «учреждения», где все сотрудники не имеют индивидуальных имен, а разделены исключительно на Лао и Сяо, то есть на старших и младших. Можно подумать, что дальше разверзнутся врата бюрократической антиутопии, кафкианского Замка, но автор не идет таким путем. Он показывает вполне реальные события в иронично-абсурдном их преломлении. Люди здесь отчаянно пытаются вскарабкаться на подножку собственной уходящей жизни: «Твою ж мать! Как так получилось, что все они пришли на работу одновременно, а потом вдруг их отношения выстроились по шкале “дед — внук — правнук”? Как все-таки непросто устроен этот мир...»

В «Мелочах жизни» упор сделан на частном быте одного из персонажей «Учреждения» Сяо Линя, который постепенно разочаровывается в былых юношеских иллюзиях. «Сяо Линь пришел к выводу: в этом мире не бывает чистых плюсов или чистых минусов, все эти плюсы и минусы могут обернуться с точностью до наоборот». Это своего рода сатирический перевертыш традиционного европейского романа воспитания: «Какие там еще планы и устремления, какие замыслы и мечты? Чепуха — все это осталось в молодости. Повзрослев, все погружаются в суету и как-то проживают свой век». А вот ценнейший совет от преуспевшего друга: «Ты все-таки такой наивный. Ну кому сейчас сдалась репутация? Те, кому дорога репутация, пребывают в нищете, а те, кто плевать на нее хотел, наслаждаются богатством и славой».

Вовсе не случайно повесть «Мелочи жизни» начинается с того, что «дома у Сяо Линя протух цзинь доуфу»[1]. Точно так же постепенно «протухает» и сам ее центральный персонаж.

Любопытно, что замдиректора доставляет на работу служебная «Волга» — в конце 80-х годов ХХ века, когда и были написаны повести этого сборника, отечественный автопром еще был способен импортировать свою продукцию за рубеж, а некоторые марки даже считались очень престижными. В этих же двух повестях немало других ценных деталей: это и «видавшая виды суньятсеновка» — местный аналог пиджака западного делового костюма, и третья, средняя полка в поезде, на которой перевозят еще одного, дополнительного пассажира, и бесплатная раздача подгнивших груш в честь Первомая, и возмещение расходов на покупку пекинской капусты. Драмы здесь тоже случаются, но рутина быстро отодвигает их на второй план: «Мертвые уже мертвы, ничего тут не поделаешь, а живым лучше подумать о капусте».

В финальной повести «Новобранцы» явлен тяжелый обособленный армейский быт в пустыне Гоби. Это самая обычная служба, без особого героизма, а самым масштабным и запоминающимся ее событием становится, например, смотр дивизии командиром корпуса: «В этот момент взошло солнце, залив плац ровным сиянием. Ряды людей, ряды винтовок и штыков, ряды солнечных бликов — зрелище и правда вышло торжественным и величественным. Все растворились в едином коллективе, каждый словно стал частью плаца».

Здесь почти любое недоразумение способно отразиться, а то и предопределить дальнейшую репутацию солдата: «Подобная слава что печная зола, если уж запачкался, то, как ни старайся, не отряхнешься». Кроме того, в судьбоносные моменты службы невольная конкуренция почти всех доводит до состояния предельного накала: «Ведь если в хорошую роту попадешь ты, значит, в хорошую роту не попаду я, поэтому отношения обострились, и все лишь внешне сохраняли вежливость». И все же люди сближаются, сплачиваются, но, когда сослуживец, побывавший даже в роли командира, совершает фатальную ошибку, его приказано поймать. «Небо на востоке постепенно белело, словно бледное рыбье брюхо», — отмечает рассказчик эту созвучно точную своим гнетущим размышлениям деталь.

Наконец вчерашних новобранцев распределяют по новым частям, и «теперь казалось, что отправиться на огород было даже лучше, чем отправиться в штаб». Так что и это внешне торжественное мероприятие становится тайным торжеством абсурда.

Старик и кукуруза

Янь Лянькэ. Дни, месяцы, годы / Пер. с кит. А.Перловой. М.: Синдбад, 2025. 192 с.

Признаюсь, совсем небольшой сборник из двух повестей Янь Лянькэ (р. 1958) «Дни, месяцы, годы» я читал гораздо дольше, чем планировал. Автор, очевидно, умеет писать прозу, создавая ярких персонажей, запоминающиеся ситуации, напряженное действие на ограниченном каким-либо сложнейшим обстоятельством текстовом пространстве. Однако в том, что происходит на его страницах, регулярно ощущается какой-то перебор. Здесь чрезмерно много физиологии, она бывает слишком сильно подчеркнута и нередко выглядит навязчивой. В итоге даже глубокое смирение персонажей ощущается как бессмысленность. Жизни животного и человека в прямом смысле приносятся в жертву растению (в данном случае кукурузе), а неупокоенные родители должны отдать собственные кости, чтобы помочь своим многочисленным слабоумным детям выздороветь.

Первая, заглавная повесть очень скоро заставляет вспомнить «Старика и море» Хемингуэя. Некоторые фразы кажутся прямыми цитатами оттуда: «Старик из любой битвы выходил победителем». Только вместо морских волн и огромной рыбы здешнему старику Сянь-е приходится бороться с невиданной засухой, а в роли акул выступают полчища крыс. Вместо хрестоматийного разговора с собственными руками он «постоянно взвешивал солнечный свет», который с каждым днем становился все тяжелее. Старик выращивает и оберегает единственный взошедший росток кукурузы, а его единственным спутником и молчаливым собеседником после исхода всех жителей деревни стал пес Слепыш, потерявший зрение вовсе не случайно.

«В былые годы, если случалась засуха, на краю деревни ставили алтарь, сверху — три блюда с приношениями и два глиняных чана. Чаны до краев наполняли водой, рисовали на них Царя драконов. А потом ловили собаку и привязывали ее на алтаре, досыта кормили и поили, чтобы она во всю глотку лаяла на солнце. В прежние годы солнце недолго терпело собачий лай, через три дня, самое большее — через неделю налетал ветер, а с ним — тучи и дождь. Но в нынешнем году к алтарю привязали приблудного пса из чужой деревни, и он лаял на солнце целых две недели, но солнце палило с прежней силой, а заходило и вставало как по часам».

Каждому решению, а тем более действию старика здесь уделяется пристальное внимание — любая ошибка может запросто привести к голодной смерти. «Той ночью Сянь-е и Слепыш поймали тринадцать крыс, в свете луны освежевали тушки, сварили их в котелке, и по окрестным горам поплыл запах мяса, приправленный вонью крысиных шкур». Конечно, зерно уже закончилось, а другой доступной пищи у человека с собакой нет, но все же на этом гастрономическом процессе явно сделан чрезмерный акцент.

Также вызывают сомнение некоторые переводные обороты: «напился до отвала», «бледный писк», «лицо обдало синюшным холодом», «дряхлое горе залило старика проливным дождем». Допускаю, что все эти шероховатости перекочевали напрямую из оригинального текста. Тем более что рядом с ними по книге щедро рассыпаны «сизо-белый щебет», «кроваво-красный вопль», «иссиня-красная яростная песня», «бледная решимость» — похоже, автор настойчиво стремится передать звуки, запахи и ощущения через цвета, но такой подход непросто воспринять без глубокого погружения в древнюю традицию либо без аналогичного самоощущения.

В другой повести — «Небесная песнь хребта Балоу» — главная героиня женщина, которую все зовут Четвертой тетушкой из «горной деревушки Юцзяцунь, прозванной деревней Четырех Дурачков». Все четверо ее дети: Старшая, Вторая, Третья дочь и Четвертый дурачок. Покойный муж Ю Шитоу тоже вертится рядом в облике призрака, видимого ей одной. Помощи от него, увы, мало: «Ю Шитоу, чтоб тебя разрубили на тысячу кусочков, прохлаждаешься на том свете, а меня с детьми бросил мучиться!»

Кажется, что Четвертая тетушка оказалась в совершенно безнадежной ситуации. Но отступать ей некуда, а сдаваться она не привыкла:

«Эй, деревня Юцзяцунь, слышишь? Отныне если кто скажет сватам хоть одно дурное слово про моих детей, пусть у того рот покроется язвами, десны загноятся, в глотке засядет смертельная болезнь, пусть после смерти могилу его разграбят, а как разграбят могилу, пусть прибегут собаки и растащат все кости из семейного склепа, растащат и унесут в безлюдные горы!

Те же самые слова Четвертая тетушка повторила, стоя на куче навоза в середине деревни».

Можно сказать, что Четвертая тетушка напрочь лишена рефлексии и морального выбора даже в сложнейших ситуациях. Она практически никогда не колеблется, а все решает либо принимает как данность сразу. Порой это вызывает оторопь.

«— Помнишь мамин наказ? — оглядев его, спросила Четвертая тетушка.

— Помню, — ответил дурачок.

— А если забудешь?

— Тогда мама зарежет меня ножом».

В итоге она добивается своего, отдав абсолютно все, что имеет, и призвав на помощь потусторонних исполнителей своей воли. Повторюсь: это по-своему небезынтересная попытка показать высокую жертвенность малоподходящими (во всяком случае, мне, как русскому читателю) художественными средствами.

Язык — это власть

Хань Шаогун. Словарь Мацяо / Пер. с кит. А.Перловой. М.: Синдбад, 2024. 496 с.

Третьим примером моего знакомства с современной китайской литературой стал роман «Словарь Мацяо», написанный Хань Шаогуном (р. 1953) уже тридцать лет назад, но переведенный на русский язык совсем недавно. Сразу скажу: этот объемный эпический труд однозначно стоит поставить на полку книг-открытий. И отнюдь не только потому, что он вышел в финал текущего сезона литературной премии «Ясная Поляна» (едва ли ему присудят победу, поскольку в прошлом году триумфатором иностранной номинации стал упомянутый в самом начале статьи китайский мэтр Мо Янь). И даже не потому, что в Китае книгу уже признали новой классикой. Это большая литература, по-настоящему полновесное авторское высказывание, перефразируя Белинского, «энциклопедия китайской жизни» ХХ столетия.

Причем книга и в самом деле выстроена по принципу энциклопедии, точнее, словаря особого диалекта вымышленной местности на юге Китая, где рассказчик, отправленный вместе с товарищами по несчастью на «перевоспитание городской молодежи», прожил целых шесть «развеянных ветром» лет. «Что такое Мацяо? Крошечная деревушка на несколько десятков дворов, которую почти невозможно найти на карте, два гуна и заливные поля, зажатые меж горных хребтов. В Мацяо много камней, много земли. <...> Каждой своей частицей они утверждают вечность». Итак, частица отражает целое, как капля соленой воды вбирает в себя все главнейшие свойства моря. В послесловии Хань Шаогун с ироничной улыбкой приоткрывает свою методу: «Некоторое время назад я стал отлавливать слова и сажать их под арест в свою записную книжку. Я снова и снова проводил дознание, строил догадки, вел допросы, учинял расследования — словно сыщик, пытался выяснить, что за история скрывается за каждым словом, и так появилась эта книга». В результате этих оперативно-розыскных действий было выявлено более сотни глав, каждая из которых посвящена какому-либо отдельному слову или обороту: от «армейского комарья» до таких странных понятий, как «ядать» и «ярый».

Подобная организация текста побуждает вспомнить и Хулио Кортасара, и, конечно, Милорада Павича с его знаменитым «Хазарским словарем». Однако, взяв на вооружение сам прием, Хань Шаогун движется дальше совершенно самостоятельным путем: «Следует признать, что фабульные романы имитируют ту оптику, которой мы воспринимаем реальность, и потому имеют полное право на существование. Но если немного поразмыслить, мы увидим, что чаще всего реальная жизнь не соответствует романной схеме, где основное действие движется по узкой колее причин и следствий. Каждый из нас находится на пересечении двух, трех, четырех, а порой и десятка нитей причинно-следственных связей, и за пределами этих нитей лежит еще целое множество объектов и явлений, которые тоже являются неотъемлемой частью нашей жизни». И автор убедительно подтверждает этот свой подход. Он «воскрешает» своих персонажей, дошедших до финала собственного земного пути, с тем чтобы они возвращались вновь уже в других историях и тем самым обнаруживали новые грани их собственных личностей. И вот уже характеры, казавшиеся такими понятными, дополнительно усложняются и обогащаются.

Помимо этого, «все предметы вокруг одушевлены и наделены сознанием. Поле, дрова, лодка, дождь и мотыга ничем не уступают людям, у них тоже есть свои имена и биографии». Быт и судьба каждого человека, как на старинных китайских картинах, тесно переплетены с природой. Японские военные бомбардировщики здесь принимают за гигантских птиц и пытаются приманить их рассыпанным зерном, камень, мирно лежавший посреди реки, вдруг оживает и оказывается огромной шакальей рыбой — «шакалюгой», а спиленные клены в отместку за свою погибель насылают на людей «кленовый лишай». Бинокль — очки, которые глядят сквозь горы. Деревенские из Мацяо и ее окрестностей не терпят запаха бензина и потому повсюду ходят пешком, а в городах они страдают от «улочной болезни».

Все значимые события здесь запоминают особым образом: «Деревенские всегда привлекали желудок на помощь памяти, и каждое событие из прошлого обретало свой отчетливый вкус. По схожему принципу словосочетание “жевать паек” означало службу в армии, “сидеть на казенных харчах” — устроиться в городе на завод или выбиться в начальство, “когда подавали собачатину” — прошлый приезд начальства, “когда ели рис нового урожая” — начало осени, “когда катали кукурузные колобки” и “когда забивали свинью по зиме” — конец года, а фразы вроде “людей пришло стола на четыре” помогали подсчитать число участников того или иного мероприятия».

Из «Словаря Мацяо» становится известно, кто такие «водяга» и «вычура», «девятисум» и «рубач», что такое «обжатка» и «речегубство», «ли-гэ-лан» и «нефритовый вилок». Отдельная главка посвящена «национальному предателю» Яньцзао, пожизненно виновному в том, что родился не в той семье, и в итоге ставшему немым (мыкуном) и ядуном, более ядовитым, чем опасные змеи щитомордники. Удивительным парадоксом звучит «неопровержимая истина, непреложный закон, в который мацяосцы единодушно верили, не подвергая его сомнению, состоящий в том, что всякий умный человек — враг, а всякий талант — признак порока, причем это не мешало втайне восхищаться умом и талантом».

Вероятнее всего, ум и талант предполагают иную самооценку, отделение от коллектива и даже определенное противопоставление ему, тогда как «в Мацяо само словосочетание сыцзя (“частно-семейный”) обнажает смешение частного с общим: семейное имущество принадлежит всем домочадцам, в общем доме нет ничего твоего или моего». С каждым, кто выделяется из общей массы, происходят какие-либо несчастья или как минимум недоразумения. Их пути непросты, но всегда интересны внимательному и заинтересованному взгляду. «Писатели постоянно оглядываются назад, пишут о былом, “толкут ныняшни”. Но в действительности каждое их слово вторгается в современность, пропитано современностью, каждое их слово — самое настоящее “ныне”». Автор неустанно исследует феномен языка — «оружия, которое нельзя недооценивать, опасного груза, с которым следует обходиться как можно более осторожно и почтительно». Через деревенский словарь с неожиданными лирическими и драматичными ассоциациями открывается настоящая философская глубина познания. Болезненное «перевоспитание» оказывается отнюдь не напрасным. «В китайском языке все прекрасное пронизано печалью». Но печаль здесь многократно усиливает и подчеркивает красоту. В том, что это удалось передать на русском, я вижу немалую заслугу переводчицы Алины Перловой.

Именно такая книга нужна для того, чтобы глубже понять самоощущение большого древнего народа, его внутреннюю общность, различия и систему координат. «Европейцу это покажется невероятным, точно так же, как нам кажется невероятным, что европейцы не способны отличить шанхайцев от кантонцев, а кантонцев от дубэйцев. Поэтому в Китае всех белых называют или “лаоваями”, или “людьми с Запада”, как в Мацяо для обозначения всех приятных вкусов используют одно слово “сладкий”».

Кольцевая композиция романа на редкость удачна. «В мацяоском наречии слово “конец” произносится созвучно слову “начало”: юань. Два антонимичных понятия, два противоположных временных полюса волей языка сливаются воедино». Уточню, что здесь автор мастерски сливает воедино и закольцовывает привычную финишную черту с отправной точкой. Путь героев начинается вновь и, делясь с читателями ценнейшим опытом, никогда не закончится на этих страницах.

Заключение

Итак, трое представленных в этой подборке авторов каждый по-своему передают опыт тяжелейших исторических и социальных травм, постигших Китай на протяжении всего ХХ века. Наибольшее внимание каждого из них приковано к деревне, и даже городские персонажи, как правило, лишь недавно перебрались оттуда на новое место жительства. Каждый из этих писателей ставит в своих произведениях серьезнейшие проблемы, но делает это с юмором, снимая лишний пафос.

Отмечу, что вся троица (а равно и знаменитый Мо Янь, и автор захватывающих книг о животных Шэнь Шиси) принадлежит к одному поколению — все они родились в 50-х годах ХХ столетия. Каждый из них уже сказал свое вполне отчетливое слово в китайской литературе, каждый постарался сделать ее более заметной и читаемой в современном мире. Могу предположить, что и следующие поколения писателей из КНР достойно продолжат (и уже продолжают) такую важную культурную эстафету и, написав свои шедевры, подарят нам новые интереснейшие литературные открытия.