Современный китайский исторический роман считается одним из главных мировых достижений прозы сегодня — и тому есть все основания. Китайские писатели вносят огромный вклад в разработку тем исторической травмы и исторической памяти, работают на стыке автофикшена, романов о недавнем прошлом, социальной утопии и антиутопии. На многих из них оказал влияние соцреалистический канон, прежде всего советский — но не только.

Предлагаемые заметки ни в коей мере не рассчитаны на концептуализацию такого сложного феномена, как китайский исторический роман, я прошу воспринимать их как ряд наблюдений, которые, надеюсь, будут небезынтересны читателям.

Ключевая теоретическая проблема, с которой имеет дело исторический роман, — время, его скорость и его восприятие, то, что в современной гуманитарной науке называется режимами темпоральности. Ближе к концу XX века стала сокращаться дистанция между историческим романом и его, так сказать, предметом (при всей условности этого определения). Роман по умолчанию переводит то, о чем он пишет, в область исторического, историзирует свой предмет. Современный китайский роман сокращает сразу несколько дистанций.

Оглядываясь назад, мы не можем сказать наверное, какой именно пласт истории оказывает на день сегодняшний большее или меньшее влияние: события на площади Тяньаньмэнь, предшествовавшие им реформы, партийные дискуссии и борьба с партийными группировками, культурная революция, большой скачок, гражданская война, а до этого война с Японией?.. Все эти события слишком тесно связаны друг с другом, каждое из них происходило под влиянием предыдущего, и писавшие о них авторы должны были поневоле учитывать чрезвычайно сложные контексты недавнего прошлого. Все вместе это приводило к накопительному эффекту, ложившемуся тяжким грузом на культурную память китайцев. По сути, единственным выходом для китайских авторов стало как можно больше и честнее писать об истории. Таким образом, кажется справедливым утверждение о том, что большинство современных китайских писателей глубоко погружено в длящееся прошлое, что, размышляя об истории, они пишут и о современности и что эта связь нерасторжима.

Главный роман Янь Лянькэ «Четверокнижие», обласканный критиками, невероятно популярный среди читателей (и блестяще переведенный на русский Алиной Перловой), посвящен непосредственно событиям «большого скачка» и культурной революции и написан в постоянном диалоге, с одной стороны, с соцреалистическим каноном, с другой — с христианством. При этом события поданы через отстранение — они угадываются, но лишены четкого хронотопа. К примеру, в какой-то момент герои начинают собирать и плавить весь металл, который они могут найти, — понятно, что это аллегория «большого скачка», но его причин и последствий мы не узнаём, у него нет собственно историзации. Таким образом, трагедия «большого скачка», как и другая — повышения урожайности, ради которой герои удобряют землю своей кровью (и к этому сюжету я еще вернусь), становится общечеловеческой и вневременной, без конкретных примет эпохи. Такой же, какой была и история XX века. Янь Лянькэ идет на потрясающий эксперимент в полном соответствии с установками соцреализма: он деисторизирует исторический роман. Это «практическое прошлое» (по выражению американского критика Хейдена Уайта) теснейшим образом включено в современность.

В лагере для перевоспитания находится отряд, руководимый неким Мальчиком. Его образ воспринимается двояко. Он — исторический образ молодого Китая, дитя революции, которое продолжает вести наступление на старые порядки. (Впрочем, автор постоянно избегает каких-либо параллелей с хунвэйбинами — к их числу Мальчик точно не относится.) Вместе с тем он, безусловно, мессианская фигура, в том числе и христианская, так как заканчивает свою жизнь на кресте. Для объяснения этой его двойственности — вождества и жертвенности — привычные мерки не годятся. Светлое будущее уже наступило, революционный переворот уже случился — просто мы не знаем об этом (как и Мальчик: возможно, его восхождение на крест связано с разочарованием от новой реальности Китая и необходимостью принести себя в жертву, чтобы сделать изменения необратимыми). Не об этом ли писал и Джон Фаулз: «Кризис заключается именно в том, что старое уже умирает, а новое еще не может родиться; в этом междуцарствии возникает множество разнообразнейших патологий»?

Среди других персонажей с особой мотивной структурой надо выделить католического священника, от которого Мальчик требует, чтобы тот предал огню изображения Девы Марии и даже Библию: это кажется символическим обменом традиционного христианства на новую, светскую религию Мао Цзэдуна — должно прийти новое Писание. Но кроме того, фигура христианского священника (даже китайца по происхождению) критически важна для традиционной китайской культуры. Миссионеры Слова Божьего после победы коммунистов стали восприниматься как агенты западного влияния, и сегодня их образы в литературе могут быть символически включены в деколониальный дискурс.

В тексте романа подчеркнуто много библеизмов, прекрасно переданных в русском переводе. Учитывая судьбу Мальчика, можно сказать, что «Четверокнижие» (по числу Евангелий) строится как свидетельство о нем.

Основная часть текста посвящена собственно работам по перевоспитанию: сначала оказавшемуся бессмысленным сбору металла во время «большого скачка», а потом жестоким кампаниям самокритики во время культурной революции. И это подводит к главному моему наблюдению. В обоих случаях речь идет о попытке построить утопию, и понятно, что каждый раз это начинание проваливается. Значит, следующая попытка должна быть еще грандиознее. Окружающая реальность абсурдна: новое время после «конца истории» — время революции — уже настало, но видимых изменений как будто нет. Спасением из этой существующей по инерции реальности представляется коммунистический «прыжок из царства необходимости в царство свободы». (Здесь китайский писатель очень близок к политической теологии христианства — с соответствующими поправками, разумеется.) При всей жестокой бессмысленности «большого скачка» человеческий труд остается самоценным, о чем и напоминает Янь Лянькэ.

После того как утопия оказывается окончательно нереализуемой, единственным выходом остается перенаправление истории в совсем уж фантастическое будущее — и кажется, это ключевая причина невероятного расцвета китайской фантастики.

Однако в «Четверокнижии» есть еще один неочевидный пласт, ускользавший от внимания китайских критиков и исследователей. Дело в том, что политые кровью всходы пшеницы дают рекордный урожай. Каким образом это оказывается возможным? Думается, что здесь Янь Лянькэ вступает в диалог с традицией не только социалистического реализма, но и реализма магического. С одной стороны, достаточно веры в то, что ты делаешь, чтобы осуществить подвиг на благо народа — даже находясь в лагере перевоспитания. С другой — одной веры как будто бы недостаточно, и хотя герои удивляются рекордной урожайности, это не вызывает у них совсем уж сильного потрясения, как будто чего-то подобного они ожидали. Является ли это чудо проявлением магического реализма, так сказать, с китайской спецификой? Действительно, революция только что осуществилась, настало наконец царство свободы (хотя люди этого еще не осознают), и сама земля откликается на это великое изменение. Чудо урожая только усиливает христианский мотив «Четверокнижия», но при этом поле со злаковыми полито кровью, что может служить отсылкой и к языческому ритуалу символического обмена кровавой жертвы (пастухов) на богатый урожай (земледельцев). И одно совсем не противоречит другому и третьему. Только в этом хронотопе «молодой революции» становится возможным такое смешение.

Благодарю Алину Перлову за выдающийся перевод «Четверокнижия» на русский и ценные консультации для работы над этой статьей.