В пьесе Александра Островского «За чем пойдешь, то и найдешь», известной также как «Женитьба Бальзаминова», в одной из картин персонажи заняты разгадыванием снов. Павла Петровна Бальзаминова рассказывает кухарке Матрене, что приснился ей мост, на котором бабы торгуют грибами да ягодами, а за мостом тем диво-дивное, чудо-чудное: «Вот чудеса-то! — будто Китай. И Китай этот не земля, не город, а будто дом такой хороший, и написано на нем: “Китай”. Только из этого Китая выходят не китайцы и не китайки, а выходит Миша и говорит: “Маменька, подите сюда, в Китай!” Вот будто я сбираюсь к нему идти, а народ сзади меня кричит: “Не ходи к нему, он обманывает: Китай не там, Китай на нашей стороне”. Я обернулась назад, вижу, что Китай на нашей стороне, точно такой же, да еще не один. А Миша будто такой веселый, пляшет и поет: “Я поеду во Китай-город гулять!”»

Миша — сын Бальзаминовой — смело толкует это сновидение следующим образом: «У Белотеловой лавка в Китай-городе, вот и весь ваш сон». Мишу можно понять: ему, грезящему о женитьбе сразу на двух завидных невестах, любой сон в руку. Да, мечтать не вредно, ибо зажиточная вдова Домна Евстигневна Белотелова (36 лет!) живет еще и торговлей с собственной лавки в Китай-городе, самом что ни на есть деловом центре Москвы девятнадцатого века. Хорошее место и престижная, как сейчас говорят, локация. И судя по тому, как заканчивается пьеса, Бальзаминов и сам вскоре станет хозяйствовать в Китай-городе, получив лавку в качестве приданого за невестой. А как же иначе? Ведь не зря матушка мудро напутствует его: «А ты, Миша, не обижайся! Пословица-то говорит, что “дуракам счастье”. Ну, вот нам счастье и вышло. За умом не гонись, лишь бы счастье было. С деньгами-то мы и без ума проживем». И с деньгами, и с лавкой.

А пословицы между тем народ сложил и про Китай-город. Например, такую: «В Китай-городе густо, а в кармане пусто». А отчего пусто-то? Товаров столько продается там на любой вкус и цвет, что никто не уйдет без покупок. Да что пословицы, даже песни о Китай-городе остались в русском народном фольклоре:

Посмотрите-ка, добрые люди,

Что жена-то меня, молодца, не любит,

Что живот-сердце ненавидит.

Я поеду во Китай-город гуляти,

Что закупки закупати.

Я куплю для ней диковинну камочку.

Принимайся, жена, не ломайся!

Посмотрите-ка, добрые люди,

Что жена-то меня, молодца, не любит,

Что злодейка-лиходейка ненавидит!

Я поеду во Китай-город гуляти,

Что закупочки закупати.

Я куплю для ней шелковую да плетку.

Принимайся, жена, не ломайся!

Песмотрите-ка, добрые люди,

Как жена-то меня, молодца, взлюбила!

Текст этой песни опубликован в журнале «Отечественные записки» в 1839 году, но актуальности не потерял. Ее и сегодня могли бы припевать любители так называемого шопинга, отправляясь «закупаться». А вот слово «камочка» встречается ныне редко и означает дорогую двустороннюю шелковую ткань в цветочных переплетных узорах на матовом фоне. Но из песни слов не выкинешь: Китай-город считался тем самым торговым центром, куда свозили лучшую ткань не только со всей России, но и из-за границы, в том числе из... Китая. Именно под песню «Посмотрите-ка, добрые люди» пляшет и поет во сне Миша Бальзаминов.

Но вот какой интересный вопрос возникает: как выглядели приснившиеся матери Бальзаминова «китайцы и китайки»? И встречала ли она когда-либо раньше в Москве хинцев (так называли жителей Поднебесной у нас в прошлые века)? Столкнуться хотя бы с одним китайцем можно было бы и на улице. Продавцы всякой всячины, торгующие галантерейными товарами, — как то «бумажные и шелковые веера, фонарики, зонты и вышивки и отличные китайские ткани: цветные узорные шелка и чесучу, широко использовавшуюся тогда для шитья мужских летних костюмов. В их тюках, аккуратно завернутых в холстину, можно было отыскать и различные диковинки: нефритовые статуэтки божков, резанные из кости ажурные шары, внутри которых перекатывался десяток других шаров, вставленных друг в друга, лаковые коробочки с тонким рисунком и загадочные шарики из бузинного дерева. Их нужно было бросить в миску с водой, и через несколько минут набухший и разросшийся шарик обретал форму и превращался в какую-нибудь фигурку: алую розу с зелеными листьями или в белого слона с красными глазками». Но, как справедливо замечает историк Вера Бокова, «экзотические китайцы с длинными черными косами, в шелковых, расшитых птицами и цветами или синих бумажных кофтах и мягких тапочках на белой войлочной подошве» появились ближе к концу XIX века.

А пьеса Островского увидела свет в 1861 году — задолго до того, как российское правительство, пытаясь восполнить дефицит рабочей силы, разрешило трудовую миграцию из Китая. Было это летом 1914 года, когда Совет министров Российской империи постановил в условиях разразившейся Первой мировой войны «допустить иностранцев (желтых) на работы казенных ведомств впредь до окончания военных действий». Примечательно, что в источниках того времени труд китайских рабочих именуется как «желтый» (взять хотя бы статью «Желтый труд на Дальнем Востоке по данным 1914 года» в журнале «Вопросы колонизации» за 1916 год). Поначалу китайские рабочие нанимались на шахты и металлургические заводы, понадобились они и на строительстве оборонительных укреплений... Но в 60-х годах XIX столетия до появления китайцев в Москве, да в таком массовом количестве (как это приснилось Бальзаминовой), да чтобы они еще и населяли Китай-город, было еще далеко.

А мы вернемся к русской народной песне, строка из которой послужила названием статьи. Не скрыта ли в ее тексте истинная причина, по которой древний район Первопрестольной называется Китай-городом? Когда-то он носил совсем иное название — Великий или Большой посад, в XIV веке будучи торговым предместьем Кремля. Увеличивалось население Москвы, разрасталась и территория города, Великий посад превращался из пригорода в центр великокняжеской столицы, где нашлось место всему — и торговым рядам и лавкам, и Посольскому двору, и двору Гостиному. «Площадь перед Кремлем есть главный рынок города. В продолжение целого дня тут кишит народ. Вся эта площадь полна лавками, а равно и все примыкающие к ней улицы (ряд), и свой квартал (четь); так что купцы, торгующие шелком, не мешаются с продавцами сукна и полотна, ни золотых дел мастера с седельщиками, сапожниками, портными, меховщиками и другими ремесленниками. Каждое производство и каждое ремесло имеет свою улицу. В средних рядах, в лавках с бельем, сидят торговки. В образном ряду не продаются, но меняются без всякого торга образами. Есть такой пушной ряд, который завален пуховыми матрацами», — отметил немецкий путешественник Адам Олеарий в 1630 году.

А вот и еще одно малоизвестное название Китай-города — Пожарище: дескать, из-за своей плотной деревянной застройки район постоянно выгорал дотла. Так случилось, в частности, в 1547 году, том самом, когда Иван Грозный венчался на царство. Несколько месяцев бушевал в Москве Великий пожар, начисто уничтожив тысячи лавок и домов Китай-города: «Того же лета месяца июня 21 на Москве пожар был великий, посады многые погорели, и людей много в посадех горело, и Чюдовской монастырь выгорел, и старцев много погорело. И стары люди за многые лета не помнят таково пожару. И в церквах каменых и поклажаи и в полатах великого князя погорело». Но что интересно — в летописях той эпохи, свидетельствовавших о небывалом разорении, еще встречается упоминание Большой посад: «...о един чяс многое множество народу згореша 1700 мужеска полу и женска и младенец, множество народа гореша по Тверской улице и по Дмитровке и на Большом посаде по Ильинской улице в Садех». Но уже в XVII веке и в последующие столетия Китай-город упоминается под своим нынешним названием.

Подтверждается это и свидетельством очевидца — иезуита Иржи Давида, приехавшего в Москву в 1686 году, и подробно описывающего увиденное: «Город Москва — очень большой, расположен на равнине, на широте 55 градусов и нескольких минут. Стоит на трех реках: Москва, от которой он взял свое название, судоходная, протекает с западной стороны; Неглинная, пересекающая посредине; Яуза, подходящая с восточной стороны. Делится Москва на четыре общины. Первая — Кремлёный город, в котором живут цари. Вторая — Китай-город, где ведется вся торговля. Здесь лавки со всевозможными товарами. Тут же находится и посольский дом, и дом провинциальный, который у них называется Гостиный двор или дом для приезжих. Он очень большой. Здесь останавливаются приезжие купцы всех наций, прибывающие в Москву по торговым делам. Они за постой платят. При доме имеются разные лавки, которые сдаются внаем купцам, и погреба для торговцев вином. Здесь возвышаются самые главные церкви, среди них церковь Святой Троицы, в которую в Вербное воскресенье из своей кафедральной церкви проходит патриарх и там, надев епископское платье, выступает для благословения паствы и других церемоний этого дня. Этот город окружен стеной... А вся столица в целом называется Великим царствующим городом, то есть великой столицей империи... Большинство лавок в этом городе расположено в превосходном порядке, так что для определенных товаров отведены определенные улицы, например, здесь продаются только ткани, там — дорогие меха, в другом месте — более дешевые, в третьем — сукна».

Судя по цитате иностранца, способного сравнить Москву с другими городами Европы, к концу XVII столетия роль Первопрестольной как крупнейшего торгового центра континента необычайно возросла, чему способствовало и удачное расположение Москвы на пересечении транспортных путей и коммерческих связей Евразии. Активным было и судоходство, превратившее Москву-реку в важную водную артерию, по которой в город прибывали и отправлялись товары и необходимые ресурсы. А сосредоточением деловой жизни был Китай-город.

В дореволюционном Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона Китай-город переводится как Средний город и указано, что слово «Китай» татарского происхождения. В прошлом веке в поисках истины предлагались самые разные версии происхождения названия. Здесь и неупотребляемое ныне слово «кита» — связанные жерди, из которых сооружали укрепления. А вот и другое слово, итальянское «сittà», от которого и пошло хорошо нам известное «цитадель».

Но это все «филологические» предположения. А есть и «географические». Оказывается, мать Ивана Грозного, Елена Глинская, происходила из Китай-городка, что в Подольском воеводстве. Благодаря ей во второй половине 30-х годов XVI столетия и был выкопан глубокий ров вокруг Великого посада и выстроена крепостная стена, послужившая мощным оборонительным сооружением, защищавшим Москву от всякого рода иноземных интервенций, как татарских, так и литовских. Доселе деревянные, укрепления уже не могли полноценно выполнять свою защитную функцию.

Проектирование Китайгородской стены связывают с именем итальянского зодчего Петрока Малого, известного также как Петр Малой Фрязин (на Руси словом «Фрязин» — как добавление к фамилии — обозначали зачастую выходцев из Италии). Среди приписываемых ему зданий — храмы Вознесения и Георгия Победоносца в Коломенском. Однако в большей степени Петрок специализировался на фортификационных сооружениях, из которых Китайгородская крепость является самой известной. Построили ее за три года. Важнейшую роль в системе обороны Китай-города отвели башням, откуда прекрасно просматривалось пространство вдоль стен. Ворот первоначально было четыре: Сретенские, Троицкие, Всехсвятские и Космодемьянские. Периметр кирпичной стены на белокаменном основании превышал два с половиной километра, высота достигала шести метров, а ширина четырех, что позволяло устанавливать на ней пушки. Обстрел противника можно было вести с нескольких ярусов стены.

Вот и нарекли Великий посад в честь Елены Глинской, назвав Китай-городом. На эту затейливую версию как приоритетную указывал писатель и москвовед Иван Кондратьев в конце XIX века. А Владимир Гиляровский и вовсе писал, что «мать Иоанна Грозного, Елена Глинская, назвала эту часть города Китай-городом в воспоминание своей родины — Китай-городка на Подолии». Но до сих пор стопроцентного подтверждения самого факта рождения Елены Глинской в Китай-городке не приведено...

Особенно поражались столь неожиданному азиатскому названию в сердце древней русской столицы иностранцы. Франсиско Миранда, борец с испанским владычеством в Южной Америке, побывал в России в Екатерининскую эпоху. Его впечатления о Москве относятся к 1787 году: «Затем осмотрел старый Гостиный двор, по большей части разрушенный, который устроен в виде “хана” (han) — с галереей и комнатами в глубине для приезжих торговцев, как в Турции. Внизу располагаются лавки, здание окружено портиком, и все это место называется по-русски “Gastinai-duord” — двор для гостей. Оттуда прошли в торговые ряды, своим расположением напомнившие мне безестан в Константинополе. В каждом ряду продают свои товары, и улочки здесь чрезвычайно узкие. Думаю, что всего в этом квартале никак не меньше 6 тысяч лавок. По-русски он называется Китай-город (Kitai-Gorod), или китайский город, наверное, потому, что в прежние времена, когда у России почти не было отношений с Европой, здесь главным образом продавали товары из Китая».

Очень интересное предположение! И особенно ценно оно потому, что является не реконструкцией или домыслом уже более позднего времени, а мнением человека, жившего почти два с половиной века назад, когда поисками «китайского» следа в названии Китай-города серьезно никто не занимался. А вот ткань в конце XVIII века в Китай-городе продавалась. И называли ее китайкой. В Толковом словаре живого великорусского языка Владимира Даля находим следующее объяснение этого слова: «простая бумажная ткань, начально мутно-желтая и вывезенная из Китая». А вот и различные варианты употребления: китайчатый сарафан, китайник, катаечник, катаечница, китаечный, китайковый, китайчатый. Есть и пословица: «По зиме в китаечном, по лету в дубленом, без толку».

Насколько богат был ассортимент китайской ткани из Поднебесной, которой торговали в Китай-городе? Шелка было много, и в первую очередь той самой «камки», что упоминается в народной песне. Яркая, красивая, витиеватая, с неповторимым китайским узором. Дошедшие до нашего времени предметы одежды (как повседневной, так и праздничной) представителей разных социальных групп российского государства XVI–XVII веков эту самую китайку содержат. Ее можно было встретить и в крестьянском быту, и в царском. Например, образец китайской камки был обнаружен в 20-х годах ХХ столетия на подкладке покрова из гробницы царицы Наталии Кирилловны в ризнице Вознесенского монастыря и на покрове царевича Димитрия, находящихся ныне в Оружейной палате.

Любопытно: песни о Китай-городе пели по всей России, и герои их непременно отправлялись за китайской тканью. Знаменитый собиратель русского фольклора Петр Киреевский услышал в 1847 году и записал следующую песню:

Не по промыслам заводы завели...

По загуменью бычка провели.

На бычке-то не бычачья стать:

На бычке-то зеленой кафтан,

Опоясочка бархатная,

Рукавички барановые,

За них денежки не даденые!

Как поедем-ко в Китай-город гулять,

Мы закупим на рубль шелку,

Мы совьем-ко веревочку,

Не тонку, малу оборочку...

А вот песня, услышанная в Торопце, из сборника Алексея Соболевского «Великорусские народные песни» конца XIX века:

Ах ты, женушка-жена, не бранися на меня!

Я пойду скоро в Москву — куплю платье рублей в сто.

Во Китай-город поеду — я китаечки куплю,

Я китаечки куплю, сарафан тебе сошью.

Сарафан тебе сошью, не полюбится — пропью.

А в Орловской губернии пели песню «Уж вы, кумушки-голубушки мои...», в которой были такие строки:

Я поеду во Китай-город гуляти,

Я китайского товару закупати.

Я куплю ли молодой жене подарок,

Я куплю ли ей — шелковую юбку.

И не только шубку, в Китай-городе следовало держать карман шире. Вот и уже известный нам иезуит Иржи Давид рассказывает: «Здесь обращаются всякого рода товары, которые привозят из разных частей света как иностранцы, так и сами москвитяне. Сюда прибывают персы, армяне, греки и даже турки, привозят ковры, шелк, хлопчатник, жемчуг, драгоценные камни и этим торгуют. Из Китая сами москвитяне привозят траву чай, темсуй (temsui — это какая-то масса наподобие глины с удивительными свойствами), шелк, разные дорогие материи, бадьян, китайскую хину и другие редчайшие корни и травы».

Было это еще при царевне и регентше Софье Алексеевне, правление которой ознаменовалось заключением в сентябре 1689 года Нерчинского договора — мирного соглашения с империей Цин, исторического документа, впервые определившего отношения и границу с китайским государством. В соответствии с 5-й статьей договора разрешались взаимная торговля и свобода перемещения всем людям с проезжими грамотами. То есть гипотетически китайский торговец вполне мог себе позволить отправиться в дальний путь до самой Москвы.

Заключение договора уже весьма скоро отразилось на увеличении торгового оборота между двумя странами. При Петре I возникла даже мода на китайские товары — драгоценные камни, ревень, бадьян, табак. И конечно, чай, очень дорогой продукт того времени из Цинской империи, полюбившийся москвичам. Торговали в Китай-городе и хлопчатобумажной китайкой, как правило, окрашенной в синие тона. А помимо тканей — фарфором, металлической и лаковой посудой.

В 1715 году Петр отправил с торговой миссией в Китай своего посланника — Лоренца Ланга, шведского инженера, попавшего в плен под Полтавой и перешедшего на службу к русскому царю. Ланг сообщает в дневнике, что царь приказал ему привезти из Поднебесной фарфор, лаковые изделия, а еще заказать там фарфоровые печи. Ланг порадовал Петра I, любителя иноземных диковинок, китайскими рукописями и старопечатными книгами. А в 1717 году царь распорядился «никакого золота и серебра пряденаго и волоченаго не носить, а носить только китайские из Сибири шелковые материи». Торговля с Китаем была государственной монополией и приносила весомый доход в казну воюющей Российской империи (в то время шла многолетняя Северная война). Неудивительно, что само слово «китай» нередко использовалось в словесном обороте той эпохи для обозначения торговли с иноземцами в целом — настолько обширными были деловые связи. А ввоз китайских товаров в Россию привел впоследствии к развитию собственного ткацкого и фарфорового производства. Пожалуй, лишь китайскому чаю так и не смогли найти замену.

Известно, что еще дедушка Петра I, первый русский царь из династии Романовых Михаил Федорович, получил в подарок от одного из азиатских властителей аж двести мешков белого китайского чая. Так что можно смело сказать: внедрение любви к чаю у нас шло сверху, как и употребление картофеля. И неудивительно, что нет другого такого напитка, как чай, которому посвящено так много пословиц и поговорок: «Чай не пить, так на свете не жить», «Чай не пьешь, откуда сила», «Чай не пил, совсем ослаб», «Чай у нас китайский, сахарок хозяйский»... Чай в Москве пили с сахаром (в пост подавали сахар из картофельной патоки или засахаренный «кувшинный» изюм), медом, вареньем, калачами и кренделями, баранками (огромной величины — с голову человека) и бубликами, гренками и конфетами, пастилой и мармеладом и, конечно, с пряниками всевозможных видов и вкусов. А вот лимоны были роскошью, в народе их называли «алимоны». Бытовала даже такая поговорка: «Купец Артамон ест лимон, а мы, молодцы, — одни огурцы». Кстати, об огурцах. Завсегдатаем одного из московских трактиров был некий купец-старообрядец, который не садился пить чай без соленых огурцов. Такая вот «закуска» к чаю. Соленые огурцы он любил макать в мед, чем удивлял видавших виды чаевников.

Случайно ли, что в Китай-городе были сосредоточены лучшие чайные лавки, где выбор китайских чаев мог озадачить даже видавшего виды любителя чая? Так, в магазине купца Карпышева на Никольской улице в 30-х годах XIX столетия предлагалась следующая чайная карта: ординарный полуторный в бумаге, санинский средний, зеленый жемчужный, фамильный «мы-юкон-дзи», «тян-ло-сы-лянзы», «се-тай-мы-сулан» и т.п. А про плохую заварку говорили: «Такой чай, что Москву насквозь видно». Подделка китайского чая была поставлена в Москве также на широкую ногу. Плохой продукт подделывать было бы незачем.

Удивлялись любви москвичей к чаю... заезжие англичане. Один из них, Вильям Кокс, посетивший Китай-город в сентябре 1778 года, писал: «Москва составляет центр внутренней торговли России. Почти вся торговля сосредоточена в Китай-городе, где, согласно обычаю, существующему в России, как и в большей части государств Востока, все лавки и склады сосредоточены в одном месте. Среди достопримечательностей Москвы надобно упомянуть о рынке, где торгуют готовыми домами. На одном из предместий под открытым небом расставлены на земле совсем готовые дома. Кому нужен дом, тот отправляется на этот рынок, заявляет о том, сколько ему нужно комнат, осматривает срубы и сторговывает подходящий дом, и либо перевозит его сам на место, либо покупает его с условием, что дом будет перевезен и поставлен на место. Может показаться невероятным, что таким образом дом может быть куплен, перевезен на место и приспособлен для жилья в течение одной недели; это делается так просто потому, что такие дома представляют не что иное, как простые срубы и их по перевезении на место остается только скрепить. Впрочем, столь упрощенным способом строятся не одни избы; и более обширные деревянные дома с красивыми фасадами строятся с такой быстротою, которая поражает иностранца».

Поразило его и еще кое-что: «Я видел в Москве остроумное приспособление, устраиваемое с целью не допускать скопления толпы в случае бунта или для остановки уличного движения при пожарах, весьма частых в городе, где большая часть домов деревянные и мостовая бревенчатая. В начале улицы устанавливается особого вида рогатка, так называемая chevaux-de-frize (Spanischer Reiter); один конец ее вращается на оси, а другой скользит по колесу; подле нее стоит будка для часового. Как только начинается народное волнение или на улице собирается большая толпа, рогатку тотчас запирают, и движение на улице прекращается моментально».

Но было и то, чего англичанин никак не ожидал увидеть: «В России так распространена игра в шашки, что в бытность мою в Москве, где бы мне ни случалось быть в гостях, я видел везде играющих в шашки; проходя по улице, нередко случалось видеть купцов или простолюдинов, которые играли около своих лавок или у ворот домов. Играют иногда вчетвером, для чего имеются более длинные доски с большим числом квадратов. Мне говорили, что эта игра труднее обыкновенной, но более интересна». Играючи, пили и чай, что подтверждают и археологические находки последних десятилетий. Следы повседневной жизни москвичей разных столетий — чашки, разнообразные сосуды — то и дело находят в результате археологических раскопок. Однажды раскопали даже старинную чайную...

А сегодня удивляются ли иностранные гости странному названию в центре Москвы? В прошлом году число посетивших нашу столицу граждан КНР приблизилось к полумиллиону. Что они думают по этому поводу? Есть среди туристов и те, кто уверен: крепость Китай-города есть не что иное, как своеобразное продолжение Великой китайской стены. Необычная точка зрения! И надо приехать в Москву, чтобы убедиться в своей правоте. Недаром гласит китайская пословица: «Лучше пройти тысячи миль, чем прочитать тысячи книг». А нам приходится долго объяснять туристам, куда подевалась древняя Китайгородская крепость. Большую ее часть уничтожили не иноземные захватчики, а сами жители, охваченные каким-то безумным желанием «преобразования социалистической столицы». И случилось это спустя четыре столетия после строительства крепости, в 30-х годах ХХ столетия. Ныне остались лишь несколько фрагментов подлинной стены да одинокая Птичья башня. А вот китайцы свою стену не снесли...