Скрябинские этюды

Русским летчикам посвящаю

Погибельней, ближе, правдивей
Звучит исступленье твое!
...Над скомканной картой комдивьей
Сегодня прервался полет.

Раскиданы жесткие крылья
В распадке, поросшем травой, —
Не вынесли и не укрыли,
А лишь принесли в этот бой

Простых мужиков без налички,
Поверивших в страшную явь,
Так просто, почти по привычке
К фуражкам ладони подняв.

Пахавших кремнистую замесь
Лукавых и диких земель,
Недавно совсем еще, давесь
Гудевших в долине, как шмель,

А ныне врастающих в небо,
Где шелк парашютный — как нимб.
Сквозь стропы, сквозь голые нервы —
Фигурки, бегущие к ним...

И кроме небесной отчизны
И дедов, таранивших сталь,
Что есть у них — без укоризны
Глядящих в родимую даль?


Новогоднее

С.Гудкову

В огне и пене белый бэтээр,
Как взмыленная лошадь у барьера.
И у кого-то рушится карьера,
А у кого-то встал секундомер.

Горит и стонет, умирая, взвод
И бьет в туман без смысла и без цели.
А мы опять на елку не успели...
Как скверно наступает Новый год!

А впрочем, слава Богу — жив радист!
И ангелы-хранители плечисты —
Уже летят, и горизонт их чист,
И НУРСы[1] под крылами серебристы!


* * *
Слово исходит из уст, и мир обрастает подробностями.
Гулкая пустота зовет тебя и манит.
Собственно, это жизнь — с возможностями и способностями.
Если сказали «сын» — воин, герой, гранит.
Если сказали «дочь» — умница и красавица,
Ровный надел тепла в чьей-то чужой ночи.
Собственно, это Русь. Нравится или не нравится,
Если сказали «петь» — пой! А лучше молчи...


Без вести павшие

Сплю... и как будто пожарище
В нашем привычном дому.
Вижу погибших товарищей.
Радуюсь и не пойму:

«Братцы, неужто из плена вы?»
Мнутся, глаза опустив.
Черный полиэтиленовый
Страшный пакет не закрыв...

Час или два воевавшие,
Так и не ставшие в ряд.
Там они, без вести павшие,
Где раскроил их снаряд.

Входят ночами укромными
Средь безразличья и лжи.
Просят губами бессонными:
«Ты про Победу скажи...»


Правда

Друг друга за что нам стыдиться?
И крови товарищей нет
На наших проснувшихся лицах,
Когда наступает рассвет.

И мы не кричим от обиды
На песню, страну и судьбу,
И те, кто имел на нас виды,
Кусают в сторонке губу.

Чадят еще, встретив болванки,
В горячей предутренней мгле
Твои почерневшие танки,
Уже растворяясь в земле.

И то, что казалось далеким,
Пришло, повторилось, сбылось —
Взрывною волною по легким,
Осколками в тело впилось...

Не денег искали и воли
Твои золотые сыны,
Что стынут в авдеевском поле,
А правды. Одной. Для страны.








* * *

Посвящается Сороке

На берегах Рубцова и Петрарки,
У костерка Дали и Гумилёва
Мы пили «Крымский» в Коктебельском парке,
Имея, впрочем, результат нулёвый:
Мы не хмелели. В двадцать не хмелеют,
А только ждут, чего же будет дальше?
И если утром чем-то и болеют,
То только жутким ощущеньем фальши.
Нас приютили мужики со стройки
В обители Волошина, поэта.
Фитиль дымился в небе — перестройки,
А думали — сигнальная ракета.
И вот рвануло, ты зарыт до века,
В бандитской драке отхвативши ножик.
Другой не спился, но на вид калека,
А третий жив и, кажется, не прожит.
В морозный день еще гуляет в парке
И вспоминает тот далекий drinking...
Стоят в снегу задумчивые Парки,
И нити на ветру звенят, как льдинки.