От автора

Лет восемь назад мне на глаза попалась фотография, датированная 1907 годом: «Князь Боргезе по пути из Пекина в Париж через город Тюмень». Боргезе был участником знаменитой гонки Пекин — Париж. Стыдно признаться, но мне ничего ранее не было известно о том, что она проходила через мой родной город, не богатый на события подобного рода. Но где остальные участники гонки? Сколько их, кто они?

На просторах Всемирной паутины я нашел книгу Луиджи Барзини, изданную на итальянском языке и переведенную на английский в том же 1907 году. В книге шестьсот сорок пять страниц текста и сто фотографий. Читал долго. Все время мучил вопрос: почему за прошедшую сотню лет ее не перевели на русский язык? Неужели так безразлична увлекательная гонка через китайские горы, монгольскую пустыню, сибирские леса и болота? Неужели неинтересен взгляд итальянского журналиста на Россию начала ХХ века, на ее народы, культуру, природу? Взгляд доброжелательный, может, даже чересчур.

В книге не было одной страницы с описанием того, как итальянцы приближались к Тюмени. Это только подзадорило. Нашел итальянский и немецкий тексты, перевел. Сформулировал несколько вопросов, отправил их в редакцию телеигры «Что? Где? Когда?». Один даже попал на игровой стол и был легко решен знатоками.

Я прочитал биографию автора и могу предположить, почему его не переводили на русский язык: в Русско-японскую войну Барзини вращался в штабах японской армии, посылал корреспонденции о ходе боевых действий в итальянские газеты, в 40-е годы был сторонником Муссолини.

Пока я читал, формулировал вопросы, предполагал, книгу перевели на русский язык. Сделала это итальянская компания «Пирелли» к стопятидесятилетию со дня своего основания. После прочтения этого перевода желание написать по-русски об автопробеге Пекин — Париж только усилилось.

Об этой гонке изданы воспоминания Луиджи Барзини (1907), Жоржа Кормье (1907), Жана дю Тайи (1908) и Эдгардо Лонгони (1938) — непосредственных ее участников. Позже вышли книги Тимоти Николсона (1957), Аллена Эндрюса (1964) и Кассии Клэйр (2023), в которых использованы воспоминания участников событий и статьи из европейской периодики того времени.

Луиджи Барзини вспоминает подробно и по-доброму, Жорж Кормье — кратко и злобно. Аллен Эндрюс излагает детали подготовки и перипетии гонки от старта до финиша, разбирая внутренние неурядицы, которых сами участники гонки если и касались, то вскользь. Тимоти Николсон описывает эпизоды, о которых не упоминают другие, при этом источник информации неведом. Кассия Клэйр освещает гонку в контексте бурного развития молодой автомобильной отрасли. Как всегда, когда события описываются со стороны разных участников, полно противоречий.

Мне захотелось самому разобраться во всем, разложить по полочкам, расставить акценты и рассказать об этом по-русски. Невозможно было пройти мимо многих впечатлений и комментариев Луиджи Барзини — их я перевел с английского издания и поместил в текст цитатами, иногда большими, но уж больно хороши его наблюдения стодвадцатилетней давности. Злобные замечания Жоржа Кормье тоже включены в текст. Несколько заметок из русских газет того времени немного дополнили картину.

 

Часть первая

Караванными тропами

1

Кяхта, граница Китая и России

24 июня 1907 года[1]

По речной долине, по разбитой телегами и верблюжьими караванами дороге, к границе Китайской и Российской империй с юга на невиданной для здешних мест скорости приближался автомобиль. Им управлял тридцатишестилетний дон Луиджи Маркантонио Франческо Родольфо Шипионе Боргезе — знаменитый путешественник, авантюрист, политик, потомок папы римского Павла V, самый богатый человек в Италии и личный друг итальянского короля Виктора Эммануила III. Все тело князя Боргезе было в шрамах — последствиях его первой большой страсти к лошадям, к обузданию необъезженных скакунов. В одном из противостояний с конской повозкой ему почти оторвало нос, который удалось вовремя пришить более или менее на место. С появлением автомобилей страсть дона Шипионе  перекинулась на стальных коней.

Князь содержал обширный парк автомобилей, которым ведал сидящий слева от него второй член экипажа — механик-водитель Этторе Гвидзарди. Десять лет назад его, пятнадцатилетнего помощника машиниста, в бессознательном состоянии подобрали недалеко от княжеских владений после крушения поезда, в котором погиб его отец. Парня выходили, отправили учиться на механика, а по возвращении с учебы поручили заведовать всем моторным хозяйством князя.

На заднем месте пассажира среди канистр с бензином, ящиков с запчастями и тюков с провиантом примостился третий член экипажа — Луиджи Барзини, штатный корреспондент миланской «Коррьере делла сера». В его обязанности входило телеграфировать подробности автогонки века в Милан, а заодно и в лондонскую «Дейли телеграф». У Барзини был богатый опыт репортажей из Восточной Азии — он освещал восстание ихэтуаней[2] в Китае, потом, во время войны с Россией, был командирован в японскую армию. Некоторые стороны жизни китайских и русских подданных, представляющих вражеские на тот момент для него стороны, были ему знакомы.

Трое итальянцев были членами экипажа автомобиля «Итала», участника автопробега из Пекина в Париж, организованного парижской газетой «Матэн». Позади была тысяча двести миль пути через горы, пустыни, болота и степи Китая и Монголии, впереди — пять тысяч миль по волнующей своими просторами России. В Китае путешественников тоже пугали непреодолимыми горами, безводной пустыней, непроходимыми реками и кровожадными монгольскими варварами. Но все преграды были преодолены, а местное население приходило на помощь и проявляло исключительное дружелюбие.

Шипионе Боргезе семь лет назад уже был в России, когда исследовал путь из Персии в Сибирь. Дошел караванами до Барнаула, затем по Оби и Томи до Томска, оттуда по Транссибу доехал на поезде до Тихого океана. Он знал несколько европейских языков, в том числе русский. Барзини знал китайский. Проблем общения с населением пересекаемых территорий у итальянского экипажа не было.

«Итала» приближалась к границе, проезжая низкие серые хижины китайского Маймачена[3]. Итальянцы как завороженные таращили глаза на открывающийся вид двускатных черепичных крыш белоцветных домов, фабрик с высокими дымовыми трубами, остроконечных колоколен, благородных церковных куполов. Все это гордое великолепие обнимали своей нежной зеленью деревья, каких они еще не встречали на своем двухнедельном пути из Пекина. Все такое до боли знакомое и почти родное. Конечно, не Италия, но европейская по духу земля.

Две недели участники гонки продирались верблюжьими тропами через горы, пустыни и болота, изнывая от жары и нещадно палящего солнца. В горах машины тянули на тросах нанятые в Пекине носильщики, из болот и зыбучих песков их вытаскивали проходящие мимо караванщики. Они форсировали реки, скакали по камням и ухабам по маршруту, по которому еще не проезжала ни одна машина.

Местное население, китайцы и монголы, с любопытством разглядывали чудо-колесницы, иногда их разбирал неуправляемый хохот при виде несущихся автомобилей. Они могли себе представить, что лошади невидимы, допускали, что под капотом прячется какое-то другое животное, но поверить в то, что автомобиль движется за счет механизма, спрятанного в спаянных металлических бочонках и трубках, было выше их понимания.

Заключительный участок пути по китайской территории итальянцы шли на максимальной скорости. Спускался вечер, а хотелось успеть уладить все вопросы с таможней и заночевать на русской земле.

На дороге показался молодой китаец, знаками требуя остановки автомобиля. Начальник телеграфной станции попросил удостоить его чести принять экипаж у себя дома хотя бы на несколько минут. Боргезе никогда не отказывался от таких встреч, ни в китайском Калгане[4], ни в монгольской Урге[5]. В конце концов, перед встречей с русскими нужно было привести себя в порядок. Лица путешественников были черными от пыли, вся их одежда была покрыта плотной коркой черно-желтой грязи.

Через каких-то полчаса действие теплой воды, мыла, щеток, расчесок и полотенец произвело изумительный эффект. Путешественники несколько минут с интересом рассматривали друг друга, знакомясь заново с забытыми образами своих попутчиков.

Китайские домики Маймачена плотно гнездились до самой границы, словно стояли стеной на защите устоев своей жизни, не давая проникнуть чужому духу. За последним рядом хлипких хижин следовали двухметровая полоса, ручей, пограничный столб. «Итала» въехала в Россию.

Городовой, в белом кителе с красной шнуровкой на груди, в фуражке, с саблей на поясе, поднял руку, предлагая остановиться. Он поприветствовал экипаж, приложив два пальца к козырьку, цокнул друг о друга каблуками сапог и запрыгнул на подножку автомобиля, указывая направление движения.

Начальник полиции Кяхты, проверив паспорта, сообщил, что таможенное управление получило приказ пропускать участников автопробега без пошлины, и вручил несколько писем из Петербурга.

В письмах за подписями министра внутренних дел Петра Столыпина и директора Департамента полиции Российской империи Максимилиана Трусевича всем ведомствам предписывалось оказывать помощь в случае необходимости и давалось разрешение каждому гонщику иметь при себе по два револьвера. Деловые бумаги полицмейстер вручал с протокольным выражением лица. Закончив официальную часть, он раскупорил бутылку шампанского и превратился в обаятельного улыбчивого толстяка, подняв бокал за успех гонки. Затем он представил итальянцев таможенным чиновникам и господину Синицыну, агенту Русско-Китайского банка, самой уважаемой личности в городе.

На таможне Боргезе и Барзини подписали заявление, что поскольку они въезжают без пошлины, то обязуются перевезти автомобиль через границы империи — это совпадало с их самым заветным на тот момент желанием. На машину повесили табличку с первым номером и нарисовали краской «№ 1» на стеклах фонарей.

Господин Синицын пригласил итальянских гостей остановиться в своем двухэтажном деревянном особняке, вечером устроив в их честь большой прием.

«Мы никогда не забудем оказанное нам сердечное патриархальное гостеприимство. Весь дом был полон движения. Он дрожал и скрипел под торопливыми шагами босых служанок, одетых в традиционные сибирские костюмы. Огонь в очагах поддерживался постоянно, стол был всегда накрыт. Подавались блюда, достойные гомеровских пиров: огромные куски говядины, крупная вареная рыба, четвертинки баранины, дымящийся борщ в горшках размером с рыбный пруд, горы икры, осетрины, лосося, гусей, пирожков и бутылки всевозможных вин и ликеров, а также фрукты, которые были драгоценны тем, что прибыли из самой Италии. Посреди всего этого, как довольный кот, урчал гигантский самовар. Но более всего нас тронула доброта, любезность и повышенное внимание, которые были проявлены к нам. Нас окружала дружелюбная домашняя атмосфера, постоянное стремление заставить нас забыть, что мы находимся в чужой стране, очень далеко от тех, кого любим. Нашими вкусами интересовались, а наши желания часто предвосхищались. Все вокруг нас были веселы и улыбчивы...

Приходили друзья, садились с коротким приветствием и занимали свои места в семейном кругу с такой свободой, которая бывает только после многолетнего близкого знакомства. Было видно, что дом каждого из этих людей открыт для остальных. Они разговаривали серьезными, тихими голосами, по которым чувствовалось, что их сердца также открыты и щедры»[6].

До постройки Транссиба из Кяхты снаряжали чайные верблюжьи караваны на ярмарку в Нижний Новгород. В начале века здесь перегружалось по пятьдесят тысяч ящиков чая в день, в 1907-м — еще ни одного. С пуском железной дороги вся торговля прекратилась. Но никто из жителей никуда не уехал, остались на насиженном месте, надеясь, что караванный путь снова оживет. Ждали строительства железной дороги через Монголию. А по поводу сибирских дорог все были убеждены, что на автомобиле по ним не проехать.

В Кяхте итальянцы получили список складов с запасами топлива, населенных пунктов, в которых они будут находиться, и расстояний. Первой в списке числилась Кяхта. Однако никаких поставок сюда не прибыло.

Запасов бензина и масла на дальнюю дорогу у «Италы» не осталось, и следующий день Боргезе отправлял телеграф-сообщения в компанию Нобеля, в комитеты по организации автопробега, чтобы решить вопрос обеспечения горючим. Вразумительных ответов получено не было, но итальянцам повезло. У одного жителя Кяхты имелся автомобиль, который был сломан, однако горючим для него хозяин запасся серьезно. Синицын свел экипаж со своим другом и устроил сделку. Итальянцы наполнили баки и теперь могли продолжать путешествие.

Госпожа Синицына приготовила огромную плетеную корзину в дорогу. Упаковала шесть жареных кур, еще дымящуюся четвертинку ягненка, свежий хлеб, апельсины, несколько бутылок вина, пива и коньяка. Поместить все это в перегруженный автомобиль оказалось невозможным, и, чтобы не обижать хозяйку, итальянцы взяли пару жареных кур и две бутылки вина.

Кяхта, Россия

27 июня 1907 года

Вечером следующего после отъезда «Италы» дня к границе империй приблизились три других участника гонки: голландский «Спайкер» и два французских «Де Дион-Бутона». Пятый участник, французский «Конталь», сошел с дистанции в монгольской пустыне.

«Спайкер» вел Шарль Годар, тоже авантюрист, как и князь Боргезе, только из другого социального слоя. Пять месяцев назад он, разнорабочий парижского цирка, забивая колышки для шатра, поднял с земли потрепанную ветром газету. Прочитав в ней о предстоящей гонке, он поклялся, что изменит свою жизнь: найдет и убедит автомобильную компанию, займет денег, получит в свои руки машину и победит. Годар иногда участвовал в автогонках, но был больше известен за свои рискованные цирковые номера на мотоцикле.

Его наняли водителем на бельгийский «Металюржик», но хозяева, оценив расходы, вскоре отозвали заявку. Тогда, потратив последние деньги на билет до Амстердама, Годар явился к мистеру Якобусу Спайкеру, хозяину голландского автомобильного завода, выпускающего одноименную марку, и убедил того вверить ему автомобиль, соврав, что «Матэн» оплатит все расходы. Мистер Спайкер, расценив предложение как громкую рекламную акцию, дал согласие, подготовил автомобиль, запчасти, а его представитель в Париже выделил деньги на регистрационный взнос. Дополнительно Годар приобрел запчасти и шины, заверив магазин, что фирма «Спайкер» оплатит и счет нужно направлять на ее адрес. В Париже он продал половину этих запасных частей, чтобы оплатить билет на пароход. В Пекине Годар выпросил кредит у главы дипломатической миссии Нидерландов под залог несуществующего приза, который он получит, выиграв гонку.

На месте пассажира сидел Жан дю Тайи — корреспондент парижской газеты «Матэн», организатора гонки. Светлобородый, долговязый, в очках в золотой оправе, Жан много времени провел, путешествуя по Северной Африке, отчего кожа его была загорела и обветренна. Он обладал обостренным чувством справедливости и иногда был подвержен вспышкам гнева, а его авантюрный водитель неоднократно давал повод для них.

«Де Дионами» управляли Жорж Кормье и Виктор Колиньон, старые друзья-напарники, путешествовавшие вместе на автомобилях по Балканам, Испании и Северной Африке. В свои тридцать восемь Кормье был ведущей фигурой французского автомобильного мира, известным в стране автодилером. В паре с Колиньоном следовал механик Жан Бизак, Жоржа Кормье сопровождал корреспондент генуэзской «Секоло XIX» итальянец Эдгардо Лонгони, спортивный репортер, намеревавшийся участвовать в гонке на «фиате», который так и не добрался до Пекина.

Колонна из трех автомобилей пересекла границу до наступления темноты. Их встретили представители местного комитета по приему участников гонки, прохождение таможни не заняло много времени. Начальник пограничной службы превосходно говорил по-французски. Он вручил официальные бумаги, открыл бутылку шампанского и поднял бокал за успех гонки. Французам разрешили пользоваться оружием и порекомендовали применять его первыми в экстренных случаях. Убедительно просили не фотографировать никаких инженерных сооружений. Автомобилям присвоили номера, которые нанесли на фары с внутренней стороны: № 2 — «Де Диону» Кормье, № 3 — «Де Диону» Колиньона, № 4 — «Спайкеру».

Ночевать французов отправили в гостиницу небольшого городка в четырех километрах от Кяхты. Ночью в номер Колиньона ввалился здоровенный пьяный постоялец. Перепутав комнаты, он стал вытаскивать француза из кровати, чтобы завалиться на его место. Виктор оказал сопротивление, и вскоре оба участника поединка оказались на полу. Русский поначалу отчаянно боролся, но во время схватки внезапно уснул. То ли Колиньон удачно применил прием из своего арсенала, то ли русский совсем выбился из сил и его сморил сон. На шум прибежал Лонгони с револьвером. Вдвоем с напарником они за ноги вытащили здоровяка из комнаты. Утром тот приходил с извинениями.

На следующий день Синицын свел экипажи «Де Дионов» и «Спайкера» с хозяином неисправного автомобиля — владельцем запасов бензина. Кормье и Годар уговорили топливного монополиста отдать им бензин бесплатно в обмен на партию топлива, которая должна же будет когда-нибудь прибыть в Кяхту для участников гонки.

Счет за гостиницу включал завтрак, ужин, немного продуктов в дорогу и составил умопомрачительную сумму — сто семьдесят рублей, или четыреста семьдесят франков. Бизак назвал это ограблением.

В середине дня 28 июня французы выехали из Кяхты. Начальник пограничной службы выделил своего сотрудника для сопровождения колонны до станции Мысовой[7] на Байкале. Его посадили в «Спайкер». Отставание от итальянцев составляло двое с половиной суток. Гонка продолжилась по Российской империи. А закрутилось все пять месяцев назад в Париже.

2

Париж, Франция

31 января 1907 года

В это утро парижская газета «Матэн» разразилась дерзким вызовом: «Необходимо доказать, что пока у человека есть автомобиль, он может делать все, что угодно, и добраться куда угодно. Решится ли кто-нибудь этим летом проехать из Парижа до Пекина на автомобиле?»

«Главное предназначение автомобиля — возможность совершать дальние путешествия, — убеждала «Матэн». — Его сила в том, что он делает человека хозяином расстояния. Его привлекательность в том, что он открывает перед нами немыслимые ранее маршруты. Но все, что мы пока сделали, так это заставили его бегать по кругу... Какой прогресс в том, если поезда, следующие до Константинополя и Санкт-Петербурга, промчатся сто пятьдесят раз вокруг Парижа? Вся суть автомобилей заключается в том, что они делают возможными самые амбициозные и непредсказуемые путешествия к далеким горизонтам. По этой причине широкая общественность не видит логики в гонках автомобилей за собственным хвостом по узкому кругу. Мы считаем, что автомобильная промышленность, лучшая отрасль Франции, имеет право претендовать на более широкое поле для демонстрации своего потенциала. Прогресса не будет, если поддерживать посредственность или рутину».

В тот же день маркиз Де Дион, автопромышленник, президент Французского автомобильного клуба, прислал в редакцию посыльного с письмом: «Я, конечно, принимаю вызов, но только бы нашлась другая машина — соперница и попутчица. Это действительно будет поход в духе романов Жюля Верна...»

Через несколько часов пришло письмо от Камиля Конталя: «Я готов заявить для участия один или два моих доблестных маленьких мототрицикла, которые не спасуют перед этим пробегом, каким бы ужасным он ни был. Предлагаю завтра же утром приехать к вам, чтобы обсудить это...»

Газеты и автомобильная общественность с энтузиазмом встретили вызов: «Это что-то захватывающее, что-то великолепное, что-то большее, чем предпринимавшееся когда-либо прежде!», «Это самое большое событие на сегодняшний день!», «Великое трансконтинентальное соревнование на скорость!», «Грандиозная гонка!».

В течение недели в «Матэн» поступило десять заявок — все от заводов-автопроизводителей. Чуть позже из Рима прислал свою заявку и князь Шипионе Боргезе, представитель элиты европейского общества: «Автомобиль, который я выставлю на испытательный заезд из Парижа в Пекин — “Итала”. Буду весьма признателен, если вы предоставите мне больше деталей в удобное для вас время, чтобы я мог принять соответствующие решения по планированию». В редакции «Матэн» ликовали: участие Боргезе обеспечивало интерес европейской публики к автомобильному рейду, как стали называть этот пробег во Франции.

Через одиннадцать дней после объявления в газете тридцать автопромышленников, торговых агентов и профессиональных водителей собрались в редакции «Матэн» для обсуждения организационных вопросов. Чтобы избежать сезона дождей и достойно встретить победителей в Париже, комитет изменил направление рейда на противоположное. Серьезные автомобилисты, конечно, понимали, что гонкой называть это предприятие нельзя. Скорее — испытание на надежность и выносливость автомобилей в запредельно сложных условиях и на непостижимых для европейского разума расстояниях. Участникам пробега было предложено держаться вместе, помогать друг другу. «Никаких формальностей и правил, — заявляла «Матэн». — Все, что требуется от кандидатов, — это выехать из Пекина в Париж на автомобиле и прибыть к месту назначения... Приз от редакции — бутылка шампанского». Однако организаторы и газетчики понимали, что для публики это должно быть гонкой с единственным победителем.

Европа

Февраль — март 1907 года

Парижский комитет провел переговоры с правительствами Китая и России и занялся организацией поставок горючего и запчастей на пути следования автомобилей. Правительства отреагировали положительно, а в Пекине образовался второй комитет, состоявший из дипломатов Франции, России, Италии и директора Российско-Китайского банка. Третий комитет был создан в России, в него вошли министр иностранных дел Александр Извольский, министр финансов Владимир Коковцев и министр путей сообщения Николай Шауфус. В их задачи входило обеспечение условий беспрепятственного автопробега и устранения бюрократических формальностей.

Парижские организаторы после консультаций с пекинским и российским комитетами разработали оптимальный маршрут для движения автомобилей. Общее расстояние оценивалось в восемь-девять тысяч миль, при этом первые шесть тысяч были полностью лишены автомобильных дорог. В конце апреля журнал «Автомотор» опубликовал предложенный маршрут: Пекин — Калган — Урга — Иркутск — Канск — Томск — Омск — Петропавловск — Курган — Златоуст — Казань — Нижний Новгород — Москва — Варшава. Дальше через Германию во Францию, до редакции газеты «Матэн» в Париже.

Для участия в ралли подали заявки двадцать пять автомобилей, шестьдесят три водителя и механика. До Пекина добралось только пять машин и двенадцать членов экипажей. Многие и не собирались никуда ехать — им достаточно было засветиться в газетах в статусе участников грандиозной гонки. Экипажи или автомобильные компании должны были покрыть все расходы на путешествие: морской вояж и сам автопробег, самый продолжительный в истории. Обязательным требованием организаторов был депозит в две тысячи франков, который возвращался реальным участникам в Пекине, и он сыграл свою роль — большинство заявителей денег не внесло.

Начались бесконечные обсуждения, вскрывающие все новые и новые проблемы и трудности. В печати стали появляться заявления, что горные маршруты непроходимы. Широко разрекламированный рейд постепенно скатывался на грань срыва. «Вполне вероятно, что автопробег Пекин — Париж неосуществим».

Мистер Роберт Джефферсон, член Королевского географического общества и автор книги «Через Сибирь на мотоцикле», еще пять лет назад предсказывал, что никакой автотранспорт не сможет проехать дальше десяти миль к востоку от Нижнего Новгорода. «Как автомобиль своим ходом сможет объехать такую страну, выше моего понимания. Наши французские друзья берутся за работу, о которой они мало что знают». Газеты и журналы разных стран запестрели издевательскими статьями об этой «никчемной затее». Представители оргкомитетов также стали посылать сообщения о нелепости предприятия. Объяснялось это отсутствием дорог, невозможностью обеспечения топливом на протяжении большей части трассы и чрезмерными расходами.

Многие заявители выступили с совместным обращением, в котором отказались от участия, и организаторы из «Матэна» в конце концов сдались. Они направили телеграммы заявленным участникам гонки об ее отмене.

Князь Шипионе Боргезе ответил коротко: «Завтра я отплываю в Неаполь», — это означало, что он для себя автопробег отменять не собирается. Среди увлечений Боргезе был альпинизм, и он в одиночку совершал рискованные восхождения на альпийские вершины, поэтому официальная отмена заявленного рейда его не пугала. Он загорелся рискованным предприятием, и уже ничто не могло его остановить. Дон Шипионе специально для гонки заказал на заводе в Турине модель «Италы» на усиленном шасси, с двигателем от гоночного автомобиля около сорока лошадиных сил, колеса были крупнее и крепче обычной модификации. «Итала» весила две тонны в полном снаряжении. Боргезе был убежден, что мощный автомобиль благодаря прочной конструкции эффективнее в условиях бездорожья. Князь особенно следил за тем, чтобы каждая деталь была итальянского производства.

Чтобы какой-то итальянец, пусть даже и знатный, осуществил идею, рожденную и поставленную на ноги гениальной французской мыслью?! Это было слишком, и четыре французских экипажа погрузили свои автомобили 14 апреля на пароход, шедший из Марселя в Шанхай.

Кормье считал, что для длительных поездок лучше подходят небольшие автомобили. Вообще, во Франции все специалисты полагали, что легкие машины более маневренны на труднопроходимых участках, которых ожидалось великое множество. «Матэн» очухалась и заговорила о предстоящей борьбе между маленькими и большими машинами.

Пекин, Китай

Май — июнь 1907 года

Французские и голландский автомобили прибыли в Китай 31 мая, «Итала» вместе со своим владельцем неделей раньше. Боргезе и Гвидзарди остановились в итальянской миссии, автомобиль поставили во дворе. Пока дон Шипионе решал вопросы организации предстоящей гонки, Этторе лежал под автомобилем, разбирая и собирая его механизмы, смазывая и обтирая детали, расслабляя и затягивая крепления, иногда закрывал глаза и погружался в сон, не меняя положения.

Кормье и Колиньон проехали через всю Россию по Транссибирской магистрали — Жорж плохо переносил морскую качку, заодно познакомились со страной, которую им предстояло пересечь на автомобилях.

Барзини добирался через Америку, куда был послан газетой для репортажей о восстановлении Сан-Франциско после землетрясения и освещения суда над Гарри Тоу[8]. Остальные прибыли на пароходе из Европы.

Шарль Годар начал путешествие на тихоходном судне, в каюте третьего класса. Уже на корабле он переехал в первый класс, заработав игрой на пианино для пассажиров верхней палубы.

1 июня в порту Тяньцзинь Годар принял участие, как ему казалось, в непосредственном руководстве разгрузкой автомобилей. Никаких полномочий у него не было, поэтому его никто не слушал. Массивные деревянные ящики под аплодисменты встречающих европейцев извлекались из трюмов огромного парохода. Когда пришел черед передачи автомобилей владельцам, с Годара потребовали три тысячи франков за перевозку, поскольку за «Спайкер» надлежало заплатить по месту прибытия. Денег у Годара не было, автомобиль ему не отдавали. Во избежание скандала плату внес нидерландский консул, который приехал в порт встретить первый в Китае автомобиль из своей страны.

Главных участников автопробега погрузили на платформы, присоединили к пассажирскому поезду и отправили в Пекин по железной дороге. За перевозку «Спайкера» по просьбе Годара заплатил консул. В пассажирских вагонах ехали возбужденные члены экипажей, выходящие на каждой станции для проверки своих ненаглядных грузов. Когда поезд прибыл в Пекин, платформы с «Де Дионами» не оказалось. Выяснить что-либо не представилось возможным из-за незнания языка и отсутствия переводчиков. Состояние членов экипажей было близким к обморочному. Только на следующий день, через посольство, французы узнали, что на последнем перегоне произошел перегрев буксы на одной из платформ и ее отцепили, чтобы не задерживать поезд.

Когда европейские автомобили появились на улицах Пекина, отношение китайских властей к автопробегу перевернулось. На этапе планирования согласие было дано легко, но, когда запахло реальным воплощением задуманного, запустился механизм всевозможных препятствий. Китай защищался от западного вторжения, а автомобиль они считали своим врагом. Зачем предпринимать столь рискованное и бессмысленное предприятие? Конечно, у коварных европейцев есть план разведки территории и возможных путей захвата Поднебесной или что-то в этом духе. Члены экипажей — армейские офицеры и шпионы. Это подкреплялось повышенным интересом северного соседа — России, которая в гонках не участвовала.

И началось... На запрос паспортов для проезда через Монголию чиновники оформили документы для проезда через Маньчжурию. Они объясняли это тем, что монголы непременно будут нападать на участников гонки и власти не смогут обеспечить им безопасность. Но европейцы настаивали на утвержденном во всех трех комитетах маршруте. Тогда были подготовлены документы без указания автомобилей, только для членов экипажей, как будто они пешие путешественники. Европейцы требовали предоставления надлежаще оформленных бумаг. В ответ были подготовлены паспорта, в которых местным властям разрешалась конфискация денег и багажа за любой ущерб, нанесенный автомобилями или их экипажами. Итальянская и французская дипмиссии отклонили их, заявив, что участники гонки отправятся и без паспортов, а китайскому правительству придется выполнять данные ранее обязательства по безопасности.

Параллельно на автомобилистов давили их соотечественники, работавшие в Пекине: «Они не дадут вам проехать и нескольких миль, вы их просто не знаете. Дорог нет — изрытая колеями песчаная с камнями каша. Через горные перевалы на автомобилях не пройти. Мосты через реки — та же история. От местного населения можно ожидать все, что угодно».

За пять дней до запланированного старта в большом зале заседаний Русско-Китайского банка собрались все участники предстоящей гонки. В сложившейся ситуации автодилер Кормье предложил отказаться от проведения пробега и продать машины, поскольку в Пекине нет даже гаража, в котором их можно хранить, если отложить мероприятие до следующего года. Колиньон ожидаемо поддержал своего старого приятеля, утверждая, что без паспортов отправляться в столь длительное путешествие опасно и слишком рискованно.

Первым возмутился Годар. Он намеревался стартовать независимо от наличия или отсутствия паспортов и других участников. Председатель собрания, представитель организаторов дю Тайи, скептически выслушал своего безденежного компаньона и передал слово экипажу «Конталя». Понс выступил с пламенной речью о будущем автомобильной отрасли, ее развитии и прогрессе, а закончил тем, что не переживет позорного возвращения в Париж. Боргезе был, как всегда, краток: решение им принято, ничто не может его изменить, он стартует, как намечено, в понедельник 10 июня.

Чтобы какой-то итальянец... Кормье с Колиньоном, конечно, тоже выйдут на старт в назначенный день.

Тем временем европейские дипломаты методично продавливали свои требования через многочисленные переговоры, письма и чаепития. В это время автомобили колесили по улицам Пекина, сеяли семена чуждого мира и гневали духов. Оставлять их в столице тоже нельзя, и за двенадцать часов до старта китайская сторона выдала требуемые паспорта, но без перевода на монгольский язык — надо же было в чем-то отказать.

Прошло всего семь лет после кровопролитных столкновений китайских повстанцев с европейцами в столице и на севере империи.

Пекин

Июнь — август 1900 года

В конце 1899 года на севере Китая вспыхнуло восстание ихэтуаней против иностранного влияния, против христианских миссионеров — этих белых чертей, заморских дьяволов. Восставшие были уверены в том, что засухи и эпидемия холеры были ниспосланы духами в ответ на деяния европейских варваров.

Императорские войска, брошенные на подавление восстания, потерпели поражение и отступили. Иностранные миссии в Пекине начали закупать продовольствие и вооружаться. На защиту Посольского квартала прибыли контингенты из находившихся на Дальнем Востоке флотов: французы, американцы, немцы, итальянцы, японцы, русские, англичане, австрийцы. Численность международного военного отряда, взявшего на себя задачу обороны Посольского квартала, составила четыреста пятьдесят человек. Русским десантом была сооружена баррикада высотой три с половиной метра, соединившая дипломатическую миссию с воротами Русско-Китайского банка.

В конце мая ихэтуани вошли в Пекин. Началось объединение восставшего народа с императорской армией. По всему Пекину происходили вооруженные стычки между иностранцами и повстанцами. В течение нескольких дней в городе были сожжены почти все христианские духовные центры.

Китайское правительство потребовало, чтобы иностранцы в течение двадцати четырех часов покинули Пекин. Дипломатический корпус ответил, что берет на размышление сорок восемь часов.

7 июня германский посол барон фон Кеттелер с переводчиком отправились объясниться с китайскими властями. По дороге посла застрелили, а труп позже изрезали на куски.

После убийства Кеттелера начались непрерывные бои. Ихэтуани при поддержке императорских войск начали штурмовать баррикады Посольского квартала. Артиллерия повстанцев обстреливала посольства, в которых находилось около девятисот иностранных гражданских лиц и три тысячи китайцев-христиан. В ночь с 23 на 24 июня в Пекине вырезали всех христиан, кто не успел укрыться за стенами дипломатических миссий.

Посольский квартал был разделен на два участка обороны: первый объединял британское, американское и российское посольства, второй — французское, германское и японское. Австрийскую и итальянскую миссии было решено в случае необходимости оставить.

Представители китайского правительства неоднократно посещали дипломатов, предлагая им покинуть Пекин. Вообще, было непонятно, воюет китайское правительство против иностранцев или защищает их. Указы, предписывающие изгнать варваров, чередовались с приказами об охране миссий и компенсации материальных потерь.

13 августа войска Альянса восьми держав[9] под командованием генерал-лейтенанта Линевича подошли к Пекину. На следующий день начался штурм, и город был захвачен союзными войсками. Блокада Посольского квартала была снята. Общие потери международного отряда за пятьдесят пять дней осады составили семьдесят пять убитых и сто семьдесят раненых.

Китайские власти сначала были против повстанцев, затем поддержали их, но в конце концов перешли на сторону подавившего восстание Альянса. В результате Китай подписал соглашение, по которому попал в еще большую зависимость от иностранных государств.

Пекин

Июнь 1907 года

В Пекин для участия в автопробеге прибыли три французских автомобиля, один голландский и один итальянский.

Для обслуживания «Де Диона» Жоржа Кормье маркиз де Дион командировал в Пекин заводского механика Лелувье, но с первого же дня они не поладили с водителем, спорили из-за каждой мелочи, и командир экипажа, не желая терпеть его общество предстоящие девять тысяч миль, отправил своего несостоявшегося напарника обратно во Францию. Таким образом, еще до старта один из заявленных участников вынужден был возвращаться домой. Приглашение Кормье занять пассажирское место рядом с ним с радостью принял итальянский спортивный журналист Эдгардо Лонгони, не дождавшийся прибытия «Фиата», а Бизак согласился следить за исправностью обоих «Де Дионов».

После этой замены из одиннадцати членов пяти экипажей семеро были французами, четверо итальянцами. За неделю до старта общий список участников, ранжированный по мощности автомобиля, выглядел следующим образом.

1. «Итала», 40 лошадиных сил, 2000 килограмм в полном снаряжении (Италия). Водитель князь Шипионе Боргезе, механик Этторе Гвидзарди, пассажир Луиджи Барзини — корреспондент миланской газеты «Коррьере делла сера».

2. «Спайкер», 15 лошадиных сил, 1400 килограмм (Нидерланды). Водитель Шарль Годар, пассажир Жан дю Тайи — корреспондент парижской газеты «Матэн», организатора гонки.

3. «Де Дион-Бутон» № 1, 10 лошадиных сил, 1400 килограмм (Франция). Водитель Жорж Кормье, пассажир Эдгардо Лонгони — корреспондент генуэзской «Секоло XIX».

4. «Де Дион-Бутон» № 2, 10 лошадиных сил, 1400 килограмм (Франция). Водитель Виктор Колиньон, механик Жан Бизак.

5. «Конталь», 6 лошадиных сил, 700 килограмм (Франция). Водитель Огюст Понс, механик Октав Фуко.

В Пекине был снаряжен караван, который отправился вдоль намеченного маршрута с запасами горючего и масла. Парижский оргкомитет поручил Жоржу Кормье организовать приемку топлива в порту и доставку его на складские пункты, находящиеся на расстоянии от ста шестидесяти до четырехсот миль друг от друга. Первый находился в Калгане, следующие два — в Удэ и Урге. В России, от Кяхты до Москвы, точки для дозаправки горючим взялось организовать «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель».

Несколькими днями раньше Боргезе нанял лошадей и в компании своей жены Анны-Марии и ее приятельницы графини Норы отправился на разведку первого участка пути — через горный перевал до Калгана. Анна-Мария, дочь герцога Гаэтано де Феррари и Марии Сергеевны Анненковой, тоже была заядлой путешественницей.

В течение шести дней они втроем, вооруженные бамбуковыми шестами по ширине «Италы», вымеряли горные тропы, чтобы проложить оптимальный маршрут. Конная прогулка до Калгана и обратно составила больше трехсот миль.

В Пекин князь вернулся, имея в голове подробную топографическую карту первого этапа предстоящего путешествия. Немецкие карты Восточного Китая, карты Российской империи, составленные русским Генеральным штабом и Министерством путей сообщения, у участников гонки уже были.

Колиньон в компании майора Ларибе из французского гарнизона также предпринял разведочную вылазку до ближайшего горного перевала.

Результатом экспедиций явилось четкое осознание участниками гонки невозможности преодоления горных перевалов без буксировки автомобилей. Придется тащить их на веревках с помощью людей и животных.

Нужны буксиры, и Боргезе подал запрос в Пекинскую транспортную службу. Пришедший с толпой рабочих директор компании после попытки поднять «Италу» сообщил, что задача невыполнима, но если хорошенько облегчить автомобиль, то двадцать пять человек и четырех лошадей будет достаточно для транспортировки его через горы. С «Италы» сняли корпус, запчасти, большие канистры, шины, походное снаряжение и отправили все караваном через перевалы на границу гор и пустыни. Автомобиль «похудел» почти на пятьсот килограммов и приобрел вид строгого инженерного механизма. Остальные экипажи решили идти в полном снаряжении. У подножия гор их должна была встретить сотня рабочих с лошадьми.

Директор транспортной компании запросил с каждого автомобиля по три тысячи франков, которые Боргезе согласился выплатить, не торгуясь. Для остальных экипажей непредвиденные расходы оказались чрезмерно высокими, но Русско-Китайский банк предложил кредит Кормье, Колиньону и дю Тайи, а Колиньон в свою очередь одолжил необходимую сумму Понсу.

Французский военный контингент поделился с соотечественниками запасами армейских мясных консервов, концентрированных супов и бульонов, сушеных овощей, печенья. Специально приготовили сто килограммов сухарей, которые промокнут под дождем и их придется выбросить.

Незадолго до отъезда участники ралли собрались, чтобы обговорить общие правила. Французы заключили джентльменское соглашение о взаимной помощи в случае поломки автомобиля, травмы или болезни членов экипажа. Машины будут двигаться колонной до Иркутска, во всем помогать друг другу, а в Сибири уже можно будет начать настоящие гонки. Итальянский экипаж частично принял договоренности о взаимопомощи, но личные амбиции князя всегда были выше.

Шарль Годар получил заем в долларах, эквивалентный пяти тысячам франков, в голландском посольстве при условии его погашения за счет скорого прибытия аккредитивов, что, разумеется, было неправдой. Оказавшись при деньгах, Годар отправился на рынок, чтобы купить что-то крайне необходимое в дорогу. Вернулся в гостиничный номер с пекинесом. На вопросительный взгляд своего напарника сообщил, что Пекин, как он прозвал собачонку, — третий член экипажа, он это сразу понял и просто не смог пройти мимо.

9 июня французские казармы украшали флагами, днем состоялся концерт военного духового оркестра, вечером в посольстве прошел торжественный ужин с иллюминацией и фейерверком в саду.

3

Пекин

10 июня 1907 года

Ранним утром ко двору французской дипломатической миссии в Пекине спешили рикши, доставляя облаченную в торжественные наряды публику. Мужчины в элегантных смокингах, дамы — по последнему слову европейской моды. Служащие банков, торговых домов, представители дипломатических корпусов, офицеры. Французы, итальянцы, голландцы, австрийцы, русские, американцы, представители китайских властей. Накрапывал мелкий дождь. Оркестр французского гарнизона играл Оффенбаха и военные марши. Перед воротами во двор посольства толпились солдаты и матросы десятка разных армий и национальностей.

Приближалось время старта. Экипажи заняли места в автомобилях. Загудели моторы, пространство заволокло облаками плотного дыма, зашумела публика, офицеры вскочили на лошадей, множество фотографических аппаратов поднялись над головами, чтобы запечатлеть историческое мгновение. Участники гонки медленно выехали из посольского двора.

Французские экипажи, как хозяева стартовой площадки, предложили Боргезе возглавить шествие, но тот не согласился, намекнув, что первым должен идти «Спайкер» с дю Тайи из парижской «Матэн» — главного организатора гонки. Ни до чего не договорившись, экипажи разошлись по своим машинам и выезжали в случайном порядке.

«Де Дион» Кормье следовал с посольским переводчиком Губо на месте пассажира. «Спайкер» Шарля Годара, раскрашенный в яркие вертикальные бело-красно-черные полосы, с накрывающим багаж светло-зеленым брезентовым куполом, с наклеенными этикетками и огромными надписями «Сибирь», «Россия», «Германия», больше походил на участника карнавального шествия. Остальные автомобили были серой походной окраски. На коленях дю Тайи сидел пекинес, радостно лая на окружающих. Третьей под итальянским флагом из шерстяной ткани, подарком командира итальянского гарнизона, шла переполненная пассажирами «Итала». До горного перевала следовали княгиня Анна-Мария и брат князя дон Ливио Боргезе, итальянский поверенный в делах. Четвертым был «Де Дион» Колиньона, пятым — трицикл «Конталь». Водитель Огюст Понс сидел сзади на одном колесе, перед ним механик Октав Фуко — на двух. Все автомобили были украшены крупными плакатами с указанием маршрута и расстояния, которое предстояло преодолеть участникам гонки.

Автомобили остановились в ожидании сигнала. Оркестр вышел из ворот и встал во главе процессии. Элегантная мадам Буассона, супруга первого секретаря французской дипломатической миссии, подняла флаг. Толпа затихла. Слышен был только рокот моторов. Машины стояли в плотном дыму. И вот флаг опущен. Раздался грохот разорвавшихся петард, процессия медленно тронулась с места. Оркестр заиграл военный марш, за ним проследовали автомобили, всадники сопровождали их по флангам, праздничная толпа, выкрикивая имена гонщиков и размахивая шляпами и платками, замыкала шествие. Процессия проследовала мимо австрийского посольства, итальянского. Оркестр прекратил играть и отступил в сторону. Автомобили начали набирать скорость. Всадники галопом понеслись следом. Расстояние между ними и гонщиками увеличивалось с каждой секундой.

На всем пути городское движение в Пекине вдоль трассы пробега было остановлено. Двухколесные телеги и граждане великого древнего города стояли на обочине.

«Зрелище автомобильной гонки оставило добропорядочных жителей Пекина абсолютно безразличными. Они смотрели на нас без любопытства и без антипатии. Многие едва соизволили бросить взгляд в нашу сторону. Могло показаться, будто они в своей жизни ничего, кроме гоночных автомобилей, не видели. Мы чувствовали себя почти униженными. Ожидали вызвать у населения величайшее удивление, а вместо этого встретили полное равнодушие. Видимо, ничто из того, что может сделать европеец, не может поразить сына Неба. Чудеса нашей цивилизации не могут привлечь внимание даже китайских мальчишек...

В этом мире есть два класса людей, не способных по-настоящему удивляться: большие ученые, которым известно все, и глубоко невежественные люди, для которых все остается тайной. Они привыкли к вещам необъяснимым. Все выходит за пределы их знаний, ничто их не удивляет, ничто не может их поразить, потому что поражать должно все. Обычный китаец принадлежит к их числу: его философия — это философия непознаваемого; он достиг блаженной безмятежности неизвестности и открыл тем самым истинный секрет счастья».

Пекин — Калган (~50 миль[10])

10–16 июня 1907

Выехав за стены города, гонщики остановились. «Конталь» и «Де Дион» Колиньона из Пекина не вышли.

Князь Боргезе не скрывал своего раздражения. Он показал жестами, что ждать не будет, поедет вперед. Кормье и Годар тоже были не в лучшем расположении духа, решили бросить жребий — кому возвращаться на поиски. Выбор пал на Годара. Дю Тайи напишет в своем дневнике: «Еще никуда не уехали, а уже успели потерять друг друга». Конечно, он намекал на клятвы в вечной дружбе и джентльменское соглашение о взаимопомощи.

Оказалось, Понс с Колиньоном просто заплутали в узких улицах и только через три часа смогли выбраться наружу и продолжить свой путь в колонне из четырех автомобилей.

Дождь усилился. Дорога была изрыта колеями и представляла собой покрытые грязью ямы и выбоины с камнями и валунами. «Итала» ушла далеко вперед. В обычных условиях она тратила литр бензина на три-четыре километра пути и требовала замены масла каждые сто километров. Показатели в новых условиях предстояло познать на собственном опыте.

«Итала» подпрыгивала на камнях и скользила по грязи, у остальных передние колеса постоянно застревали в узких колеях между камнями, задние — буксовали на рыхлых и топких участках. На первом же этапе сказывались преимущества более мощного двигателя.

«Конталь» застревал чаще остальных. Понс и Фуко толкали свой трицикл, остальные ждали на каждом повороте. Через час Кормье, Колиньон и Годар набросились на Понса — в таком ритме продолжать движение было невыносимо. Понс тоже был разъярен. Он отказывался прекращать гонку, но, когда передние колеса «Конталя» намертво зарылись в грязь, а заднее ведущее колесо бесполезно вращалось, он смирился с тем, что этот участок пути ему не преодолеть, дождался встречного каравана и на буксире вернулся в Пекин, чтобы погрузить трицикл в поезд, идущий до горного перевала.

«Итала» дошла после полудня до предгорной деревни Нанькоу, похожей на груду камней после обвала в горах: дома в ней были сооружены из обломков валунов. «Италу» встретили пять итальянских морских пехотинцев, которые намеревались сопровождать ее через горы.

«Конталь» появился со стороны железнодорожной станции ближе к вечеру. Понс и Фуко тащили его за собой на веревках. Лонгони, чье место рядом с Кормье пока было занято переводчиком, прибыл верхом на лошади.

Итальянцы ночевали в караван-сарае, среди грязи и паразитов, с которыми безуспешно пытались бороться при помощи порошка от насекомых. «Де Дионы» и «Спайкер» не доехали всего милю до Нанькоу. Когда стало темно, они остановились и разбили лагерь на открытом воздухе. Небо было затянуто тучами, дождь шел не переставая. Кормье и Колиньон натянули тент между двумя «Де Дионами» и устроились на раскладушках, Годар и дю Тайи поставили небольшую палатку.

Все участники гонки встретились утром в деревне. К ним присоединились нанятые в Пекине команды разнорабочих, вооруженные кирками, лопатами, веревками и досками с тягловыми лошадьми. Прибыли майор Ларибе с парой солдат, которые намеревались сопровождать французские машины до Калгана. После ночного дождя улица Нанькоу больше походила на реку, чем на дорогу.

Боргезе попрощался с супругой Анной-Марией и первым выдвинулся к горному перевалу. Здесь «Италу» покинул дон Ливио Боргезе, чтобы поездом вернуться в Пекин.

Предстояло преодолеть три ступени горных хребтов, между которыми простирались равнинные участки. «Итала» шла первой, точнее, ее тащили по караванной тропе за веревки и толкали сзади. Два десятка рабочих тянули спереди, трое или четверо толкали сзади. Этторе стоял за штурвалом, управляя командой рабочих жестами и с помощью клаксона: один гудок — вперед, два — стоп. Путь был усеян валунами, некоторые приходилось разбивать кирками. Скалы, обращенные к дороге, были покрыты изображениями Будды, гравюрами и священными текстами, многие — на утраченных языках.

Караван из четырех автомобилей тащился следом. Переводчик Губо последовательно объяснял каждой группе носильщиков процедуру переноски. В первый день за девять часов они преодолели девять миль. «Конталь» чаще других застревал всеми своими тремя колесами.

Носильщики «Италы» оказались жизнерадостной, слаженной командой, весело тянувшей лямки в предвкушении получения месячного заработка за четыре дня работы. Остальным повезло меньше: их рабочие были хмурыми, на привалах курили опиум, иногда до полного помутнения рассудка. Расстояние между лидером и остальными увеличивалось.

Ущелье Нанькоу было увенчано разрушенными ветвями системы укреплений Великой Китайской стены, построенной для защиты от монгольских варваров.

«Каркас стен был глинобитным, а башен — каменным; именно поэтому спустя двадцать одно столетие эти башни стоят на своих сторожевых постах. Их воздвигли в третьем веке до Рождества Христова. С тех пор многие города исчезли, народы рассеялись, цивилизации и державы распались, а они все еще стоят, возможно, главным образом потому, что бесполезны. В этом мире все бесполезное и лишнее прекрасно сохраняется, потому что никто к нему не прикасается».

На межгорных зеленых равнинах экипажи запускали двигатели и передвигались своим ходом. «Итала» развивала хорошую скорость, подпрыгивая на неровной дороге. У остальных это получалось значительно хуже. Разрыв увеличивался.

На крутых спусках проблема заключалась в обратном: следовало удерживать машины, чтобы они не разбились о камни.

Ночевали в убогих деревенских караван-сараях, иногда становились лагерем, ставили палатки, готовили пищу. Носильщики спали на песке среди камней.

Блюда, предлагаемые китайскими поварами, из путешественников с удовольствием ел только пекинес. Остальные пробовали, но не более того. Это была смесь трав и лука либо толстые блинчики и тоже с луком. Главным преимуществом китайских караван-сараев было обилие кипяченой воды. Путешественники наполняли канистры водой и бросали в них несколько щепоток чая.

Майор Ларибе после первого ночлега попрощался с французами — он возвращается в Пекин, двое солдат остаются сопровождать. Один из них, Даллез, хорошо говорил по-китайски, поэтому продукты питания у местных торговцев удавалось приобретать по очень низким ценам. В одном месте смогли купить редкий для Китая картофель, по дороге приобрели абрикосы, поэтому вечером французы нажарили себе картошки и приготовили абрикосовый компот.

У ворот ближайшей заставы участников гонки встретил военный комендант. Он выделил полицейскую охрану, которая энергично разгоняла толпу любопытных дубинками.

Здесь же находилось телеграфное отделение, и Барзини поспешил туда, чтобы отправить в европейские газеты свое первое сообщение. Однако из этого ничего не вышло. Служащие телеграфа находились под воздействием опиума, почти не двигались, и все, на что оказался способен один из них, был несвязный и бессмысленный набор фраз. После нескольких попыток контакта Барзини в ярости выбежал, осыпая воздух всеми известными ему бранными словами.

«Итала» прибыла в Калган вечером 14 июня, остальные машины — утром двумя днями позже. Сто пятьдесят миль итальянцы преодолели почти за четыре с половиной дня, французы — за шесть. Горный этап был успешно пройден. А ведь многие и в Париже, и в Пекине не верили, что это возможно. Автомобили не пострадали, экипажи тоже были в полном порядке.

Калган

14–17 июня 1907 года

Богатый торговый город, северные ворота Китая, Калган лежал в горной расщелине у реки Янхэ. Хижины, деревья и особняки в нем разбросаны в беспорядке. На рынках торгуют лошадьми, древесиной, козьими шкурами, шерстью и мехом. Еще недавно главным товаром был чай. Но торговля сильно пострадала из-за пуска транссибирской железной дороги в России. Здесь много китайцев и много монголов. Китайцы носили ярко-синие одежды, монголы — ярко-желтые или ярко-красные.

В верхнем городе посредине дороги стоял человек в европейской одежде. Итальянцев встречал господин Дорлиак, директор филиала Русско-Китайского банка. Он предоставил в распоряжение гостей служебные помещения под спальные места, а двор под гараж. Здесь находилась первая партия горючего и масла. Для охраны двора от любопытных полицейское управление выделило шестерых солдат.

Первыми в гости прибыли китайские миссионеры в европейских шляпах. Они рассказывали о зверствах ихэтуаней и о Монголии, куда они бежали от расправы. Затем пришла русская колония Калгана, состоявшая из трех человек. За самоваром с ностальгией они рассказывали о Сибири.

Итальянцы нанесли визит представителям местных властей, которые также навестили гостей в Русско-Китайском банке. Самовар господина Дорлиака шумел без перерыва и дымил, как паровоз. Было выпито невероятное количество чашек чая. Приходили бонзы из храма. Посещения прекратились за полночь.

Следующий день был посвящен разведке на лошадях дороги до Монголии. Выяснилось, что большую часть пути можно будет ехать на моторе, но на заключительном, горном участке без носильщиков не обойтись.

Французы въехали в нижний город 16 июня, в восемь утра. Радостные рукопожатия, приветствия, рассказы. Двор банка был превращен в автомастерскую. Механики чистили, смазывали, подкручивали уставшие механизмы.

Экипажи нанесли официальный визит гражданскому губернатору. Покатали его на машине с двенадцатилетней дочерью, которая светилась от счастья. Боргезе прокатил военного губернатора на «Итале».

Позаботились о монгольской валюте — кусочках серебра разных размеров и форм, которые взвешивают на специальных весах.

«Прощальный банкет, любезно устроенный нашим гостеприимным хозяином господином Дорлиаком, оказался довольно грустным делом. Мы устали, и нам нечего было сказать друг другу — наши мысли были заняты одним и тем же, а сердца полны нетерпения. Мы собирались покинуть Калган, а вместе с ним и все связи с цивилизацией. До этого момента в случае надобности мы могли рассчитывать на помощь из Пекина, проходили через населенные богатые территории, нас всегда окружало много людей. Если бы возникла необходимость повернуть назад, это было бы легко сделать — море рядом, а по морю можно добраться до дома. Завтра мы должны будем в одиночку отправиться в неизвестность. Момент был решающий, как “Вперед!” у воздухоплавателей. Мы тоже завтра скажем “Вперед!” и исчезнем в бескрайней пустыне. Старт в Пекине казался нам менее значимым, чем завтрашний отъезд, который мы ожидали с нестерпимым желанием и тревогой. В Пекине перед нами был Калган, впереди Калгана — завораживающая тайна. Урга, ближайший город, находился на расстоянии семи градусов по карте. В конце ужина француз, итальянец и русский выпили на брудершафт и, обменявшись добрыми искренними пожеланиями, расстались, напомнив друг другу о времени отъезда».

4

Калган — Урга (~800 миль)

17–23 июня 1907 года

17 июня. В четыре часа утра открылись ворота Калгана, и через них вышла колонна из пяти автомобилей. Впереди простиралось восемьсот миль песчаной пустыни, каменистой равнины и покрытой жухлой травой степи. Все это именовалось Гоби — «безводным местом» в переводе с монгольского. Температура на солнце достигала сорока восьми градусов по Цельсию, ночью опускалась почти до нуля. Караваны верблюдов тратили на переход около семнадцати дней.

Перед Гоби оставался еще небольшой участок горных отрогов, который без помощи китайских носильщиков было не преодолеть, и отряды рабочих вышли в ночь, чтобы к утру прийти на место, где от них потребуется работа.

В окружении живописных зеленых холмов около двадцати миль автомобили катили по высохшему руслу реки, пока оно не перешло в ущелье. Подошли носильщики, впряглись в стальных коней, послышались команды, зазвучали клаксоны. Заключительные рывки веревок и толчки вдоль узких извилистых троп — и впереди открылась бескрайняя степь.

В районе восьми утра «Итала» пересекла границу Монголии. Здесь итальянцев ожидал багаж, который был доставлен из Пекина на мулах почтовой службой. В Пекине итальянцы легко расстались с избыточным грузом и забыли о нем. Уместить пятьсот килограммов обратно на автомобиль оказалось неразрешимой задачей.

Боргезе расплатился со старшим команды транспортной пекинской службы и в дополнение отдал рабочим походные кровати, матрасы и пустые емкости. Те поблагодарили работодателей и отправились в долгий, почти двухсотмильный, обратный путь.

В одиннадцать часов подошли остальные автомобили. Начался осмотр всех механизмов и деталей перед новым испытанием. Поглядеть на диковинные колесницы пришли солдаты из крепости, караванщики, монголы из ближайших юрт. Итальянцы отдали им часть провианта и снаряжения. Чтобы снять нагрузку с передней части «Конталя» — а только там можно было перевозить какой-либо багаж, — Годар погрузил в «Спайкер» инструменты, запчасти, канистры с бензином и весь провиант Понса и Фуко. В два часа пополудни колонна автомобилей продолжила путь.

В Ургу вели две дороги. Длинный путь проходил через селения и колодцы, по нему лошади и волы тянули за собой телеги, а короткий пролегал вдоль телеграфной линии, по нему следовали караваны верблюдов. Селений и колодцев почти не было — только пустыня и песок.

Путешественники выбрали верблюжий тракт: он был на сто миль короче, не испорчен колеями от телег, а телеграфная линия вела точно в Ургу. Отсутствие селений и небольшое количество колодцев было отрицательной стороной маршрута, но участники экспедиции решили, что с этим неудобством они справятся.

«Конталь», как всегда, чаще других застревал в пути, «Спайкер» тоже многократно зарывался в песок. «Итала» не ускорялась, шла медленно вместе со всеми. Ее задние рессоры не справлялись с избыточным весом, и любой толчок на большой кочке сопровождался металлическим лязганьем. Водитель и механик на каждой колдобине вздрагивали, ожидая поломки рессор или других жизненно важных деталей.

На ночлег устроились вблизи небольшого монгольского селения. Это была первая и последняя ночь, проведенная в пути вместе всеми участниками гонки. Четыре автомобиля установили по внешнему кругу, в центре расправили палатки. «Итала» с натянутым тентом держалась обособленно. Механики колдовали над своими механизмами, журналисты были ответственны за приготовление пищи. Пекинес, ставший общим любимцем, чувствовал за собой важную охранную миссию и дежурно облаивал приходящих монголов. Те толпились вокруг машин, а итальянцы продолжали раздавать продукты и инструменты. Подарки достались, видимо, не всем, и кое-какие вещи были просто украдены. Итальянцы недосчитались перочинного ножа, патронов для револьвера, серебряного кубка и набора охотничьих инструментов.

В разных селениях по-разному реагировали на невиданные раньше самодвижущиеся повозки. Где-то на них почти не обращали внимания.

«...В других местах, наоборот, люди подзывали друг друга, спешили на нас посмотреть, бежали за нами в пыли, с выражением величайшего удивления на своих желтых лицах. Душа этого народа — непостижимая тайна. Кто знает, быть может, разница в восприятии автомобилей в разных селениях объясняется разницей в этнической принадлежности их обитателей: монголам свойственно любопытство, а китайцам — безразличие?»

18 июня. На следующее утро первым вышел «Конталь», через полчаса «Де Дионы», за ними «Спайкер», «Итала» стартовала последней. Поэтапное отправление было обговорено вечером. Заявленная идея заключалась в том, что, если у «Конталя» возникнут проблемы, подошедшие экипажи окажут помощь. На самом деле Кормье, Колиньон и Годар устали от постоянных остановок в ожидании трицикла и отправили его первым.

Уже через двенадцать миль «Де Дионы» и «Спайкер» настигли спотыкающийся на каждой кочке «Конталь». Понс и Фуко показали знаками, что у них все нормально, помощь не требуется. Их обогнали и поехали дальше. В девять часов, когда «Итала» поравнялась с «Конталем», трицикл стоял, а Понс и Фуко склонились над двигателем. Они заверили итальянцев, что все нормально, и те, решив, что коллеги ждут, когда остынет мотор, не стали задерживаться, обогнав вскоре остальные три машины.

Дорога представляла собой широченную полосу из сотен переплетенных верблюжьих троп. В одном месте полоса стала уходить в сторону от телеграфной линии. Французы решили, что дальше они обязательно пересекутся, и оставили столбы слева в стороне. Миль через пять они остановились. Телеграфных столбов не было видно даже в бинокль. Повернув резко налево, путешественники через полчаса возвратились к телеграфной линии и оказались опять на полосе караванных троп. Они остановились, чтобы дождаться «Конталь», пошарили по степи в бинокль и, убедив себя, что трицикл проехал, пока они плутали среди барханов, отправились дальше.

«Конталь» тоже несколько раз сбивался с пути. С одной стороны, нужно было следовать вдоль телеграфной линии, с другой — следы автомобилей уходили в сторону. В какой-то момент следы пропали. У встречных монголов Понс на языке жестов попробовал узнать, не попадались ли им четыре автомобиля. Не попадались. Затем Понс нарисовал на бумаге телеграфные столбы, и кочевники показали направление. Через два часа «Конталь» вернулся к столбам и поехал по следам своих товарищей. У трицикла заканчивалось топливо. В районе семи часов вечера «Конталь» остановился у лагеря монголов, которые поделились с французами сухарями и мутной водой.

«Итала» дошла до Понг-Кьонга в час дня. Здесь находились телеграфная станция и неглубокий колодец с прохладной и почти чистой водой. В трех огороженных забором глиняных постройках жили начальник станции с маленькой дочерью и трое рабочих, в обязанность которых входило восстанавливать телеграфную линию после сильных песчаных бурь. Транспортный парк станции состоял из трех верблюдов, которые паслись неподалеку. Телеграмма, посланная Барзини, была первой отправленной с этой станции за все время ее существования.

Итальянцы обнаружили, что по дороге с машины слетел тюк с личными вещами Боргезе. Решили не возвращаться — остальные члены экипажа заверили князя, что поделятся своими.

В шесть вечера прибыли «Де Дионы» и «Спайкер» с потерянным багажом «Италы». Монголы подобрали его на дороге и передали Годару, предположив, что он принадлежит кому-то из европейцев на автомобилях.

Спустились сумерки. «Конталь» не прибыл, и участникам гонки нужно было решить, что им следует делать в сложившейся ситуации. Опасности для жизни и здоровья Понса и Фуко никто не усматривал. Караваны кочевников курсировали по верблюжьему тракту, они помогут, если «Конталь» потребуется транспортировать в Калган. Кто-то высказал мысль, что, вероятно, Понс наконец-то решил сойти с дистанции и отправился в обратный путь, чтобы не быть обузой для остальных. Только дю Тайи рассуждал о взаимопомощи, напоминал джентльменское соглашение, но влияние на водителей он имел небольшое.

«Де Дионы» отправиться на поиски не могли: запасов бензина едва хватало на преодоление ста пятидесяти миль до склада в Удэ. Французские экипажи ожидали, что Боргезе, у которого больше топлива и быстрее машина, возьмется за это благородное предприятие, но тот отправился спать, а когда его разбудили, ответил, что уезжает в Удэ в три часа. Сам журналист на поиски «Конталя» отправиться не мог: он не водитель, и у него обострилось сразу несколько болезней. Годар, конечно, осознавал, что, перевозя запасы бензина и продуктов Понса и Фуко, не должен был удаляться от «Конталя». Чувствуя за собой вину, он втайне от всех разделил остатки бензина по трем канистрам, затем на языке жестов упросил начальника станции отправить утром своего подчиненного на верблюде с одной канистрой на поиски трицикла, а другую оставить на станции и передать экипажу «Конталя», когда тот доберется до Понг-Кьонга. Третью емкость Годар оставил себе, прекрасно понимая, что этого количества бензина до Удэ ему точно не хватит.

Для очистки совести Боргезе и Кормье скинулись по десять таэлей, передали телеграфисту для Понса, если тот прибудет на станцию. В Русско-Китайский банк в Калгане было отправлено сообщение о том, что «Конталь» в Понг-Кьонг не прибыл.

«Итала» и «Де Дионы» заполнили баки бензином из своих канистр. Боргезе поделился двенадцатью литрами со «Спайкером», у которого в баке плескалось не больше десяти литров. Годар и дю Тайи телеграфировали на склад в Удэ, чтобы навстречу им отправили горючее конным транспортом. Расчет был только на то, что запас топлива встретится в пути до того, как у «Спайкера» закончится бензин.

В то время, когда обсуждалась тема «Конталя», Понс и Фуко почти в сотне миль от Понг-Кьонга сидели на дороге недалеко от лагеря монгольских кочевников, облокотившись на передние колеса своего трицикла, и всматривались в даль в ожидании увидеть возвращение своих товарищей с запасами топлива, продовольствия и воды. Бензин был на исходе, два яйца и бисквит, которые они взяли с собой на день, были съедены, чай выпит.

Покидать лагерь они не решались, ночью спали по очереди, чтобы не упустить возвращение товарищей. Они не сомневались, что их будут искать. Но они просчитались.

19 июня. «Итала» выехала на рассвете, следом за ней «Спайкер», последними вышли «Де Дионы». Спасение «Конталя» в их планы не входило. Следующим пунктом была телеграфная станция в Удэ, где всех ожидал склад с топливом. Годар не смог найти свою собачонку, которую намеревался привезти в Париж, времени на поиски тратить не стал и уехал без нее.

Понс и Фуко тоже выехали на рассвете, надеясь встретить отправленную за ними помощь. По их расчетам Понг-Кьонг должен быть в дюжине миль от них. В этом они тоже просчитались. Через несколько миль пути бензин закончился и двигатель заглох. Понс и Фуко отправились дальше пешком. За несколько часов пути они никого не встретили: ни машин, ни кочевников. Воду нашли в луже. Это была смесь из грязи и насекомых.

Остальные участники гонки мчались в том же направлении, удаляясь от своих товарищей, которые все еще верили в дружбу и джентльменское соглашение.

В это время закончился бензин у «Спайкера». До топливного склада оставалось больше ста миль. У подъехавшего Кормье не было уверенности, что до Удэ им самим хватит горючего, и они с Колиньоном пожертвовали каждый литров по пять, чтобы «Спайкер» добрался хотя бы до ближайшего колодца, но через час с четвертью его двигатель заглох во второй раз.

Кормье заверил, что проследит, чтобы бензин для «Спайкера» был отправлен, и «Де Дионы» покатили дальше. Дю Тайи повернулся с жестом непонимания к Годару, который изрыгал проклятия и со злостью швырял камни в сторону удаляющихся компаньонов. Их тоже бросили.

Понс и Фуко решили идти обратно к машине. К семи часам вечера они вернулись крайне изможденными. В этот день они ничего не ели. Воду пили из радиатора. Завернулись в одеяла и уснули рядом с «Конталем». В монгольские ночи температура падала почти до нулевой отметки.

Годар и дю Тайи тоже провели ночь под открытым небом. Журналист «Матэна» уже серьезно болел — он страдал от малярии и расстройства желудка.

«Итала» вечером достигла Удэ, состоявшего из одного дома — телеграфной станции, во дворе которой находился второй топливный склад, представлявший беспорядочную кучу бочек, канистр и пакетов. На станции путешественников встретили два телеграфиста, причем один передавал дела другому и собирался через день уезжать на собственную свадьбу в Шанхай. Невесту он никогда не видел, доверял выбору своего отца. Таков обычай.

В Удэ итальянцы пополнили запасы горючего, масла, смазки, отправили сообщение в Европу и заночевали на песке, завернувшись в козьи шкуры. «Де Дионы» не доехали тридцать миль и разбили лагерь в пустыне.

20 июня. Утром Понс и Фуко окончательно осознали, что их бросили. Они отправились в новом направлении на поиски кого-нибудь и увидели вдали несколько юрт. Вернулись к «Конталю», стали его толкать, но только окончательно выбились из сил.

Из монгольского лагеря французов заметили. Примчавшийся всадник на языке жестов объяснил, что два дня назад видел в пустыне автомобили. Кочевники напоили французов чаем с верблюжьим молоком, с помощью вола отбуксировали трицикл в свой лагерь. Понс потом напишет, что унизительно получать помощь от дикарей, в то время как цивилизованные сограждане подло бросили их в пустыне на произвол судьбы.

Годар утром тоже отправился на поиски людей, наткнулся на монголов, которых на языке жестов убедил предоставить несколько верблюдов для буксировки «Спайкера».

Когда Годар и дю Тайи потягивали маслянистую воду из радиатора, монгол привел верблюдов, которых впрягли в машину. Маленькая кавалькада с трудом продвигалась по дороге, пока не встретила всадника, спешащего им навстречу с канистрами бензина. Годар расплатился с монголами своей золотой цепочкой для карманных часов.

«Де Дионы» в восемь утра достигли Удэ, заправились, отправили телеграммы и поехали дальше. У Кормье тоже был контракт с одной из французских спортивных газет.

«Итала» в это время выбиралась из пустыни в степь. Дорога стала тверже, появилась трава, вокруг стало больше селений и колодцев, проезжали небольшие илистые болотца, на которых нежились водоплавающие птицы. У колодцев монгольские женщины предлагали верблюжье молоко.

Монголы при виде следующей мимо них «Италы» вскакивали на своих лошадей и с гиканьем мчались за странной колесницей. Вскоре они с удивлением останавливались, понимая, что не смогут ее догнать. Стада маленьких, приземистых монгольских лошадей тоже проявляли повышенное внимание к автомобилям.

«Необъяснимое любопытство влекло этих лошадей к нам. Как только шум мотора, которого они никогда раньше не слышали, эхом отдаваясь в тишине равнины, доносился до них, они подымали головы и поворачивались в нашу сторону. Вид странного несущегося чудовища, казалось, не внушал этим робким животным никакого страха. Возможно, они чувствовали неведомое родство с этим скоростным незнакомцем. И они мчались навстречу, все вместе, со стремительным натиском... В десяти ярдах от нас они внезапно останавливались с быстротой и ловкостью арабских скакунов. Затем снова пускались вскачь, держась рядом и сопровождая автомобиль галопом, пока мы не вырывались вперед. Они тогда резко меняли направление, разбегались и возвращались на свои дикие пастбища. Великолепное зрелище, когда этот странный эскорт мчался рядом, а перед нашими глазами была вся красота, ловкость, энергия лошади в ее свободном, диком галопе».

«Итала» достигла Туэрина, города монгольских монахов, которых она сначала рассмешила, а потом напугала. Вопрос, где находится телеграфная станция, прозвучал сначала на китайском языке, потом итальянцы с помощью жестов показали провода, изобразили столбы; когда же они начали имитировать звуки телеграфного ключа «тик-тик, тик-тик», монахи разразились дружным смехом. После того как Боргезе нарисовал столбы с проводами карандашом в блокноте, монголы поняли и показали направление. Этторе сел за руль, запустил двигатель, и перепуганные монахи бросились врассыпную.

На телеграфной станции итальянцы запросили о местонахождении остальных автомобилей: «Де Дионы» были в ста пятидесяти милях от Туэрина, «Спайкер» — в трехстах милях. «Конталь» нигде не появился, из Калгана на его поиски был отправлен конный отряд.

21 июня. Когда к Понсу и Фуко вернулись силы, они предложили монголам продать им лошадей, чтобы добраться до Понг-Кьонга, но те отказали. Тогда французы признали свое поражение. Они оставили автомобиль в пустыне и отправились по собственным следам обратно в Калган. Часть пути они проехали верхом на верблюдах, в этот раз за деньги. Требуемой суммы не было, и они договорились расплатиться в Русско-Китайском банке в Калгане.

Моральное состояние было сродни физическому. Столько денег и хлопот было растрачено напрасно! А товарищи бросили! Товарищи в это время продолжали гонку раздельно друг от друга: «Спайкер» мчался по пустыне в сторону Удэ, «Де Дионы» — в направлении Туэрина, куда они прибыли в пять часов вечера. «Итала» вышла из Гоби и двигалась уже по холмистой равнине со скоростью тридцать-сорок миль в час, иногда даже в тени облаков. К вечеру она достигала Урги. Восьмисотмильный маршрут от Калгана был преодолен за четверо суток.

Урга. Столица Монголии лежала в кольце холмов, покрытых густыми сосновыми лесами. Пустыни остались позади, впереди были горы и равнины Сибири.

Урга состояла из трех городов: монгольского, китайского и русского, отстоящих на расстоянии больше мили друг от друга и огороженных высокими стенами. Командующий китайским гарнизоном заключил себя в квадратную крепость, защищенную земляными укреплениями. Здание русского консульства сибирской архитектуры было окружено рвом, насыпью и проволокой. Его охранял гарнизон казаков. Три цивилизации с недоверием относились друг к другу.

Урга — центр торговли, большой рынок, где продавали чай, шерсть, меха и лошадей. Караваны в сотни голов навьюченных животных постоянно двигались по его многолюдным улицам, направляясь в Гоби и за ее пределы или к российской границе. Монгольские женщины поражали своими прическами.

«Именно на улицах китайского города Урги мы впервые увидели женщин Северной Монголии, чье головное убранство настолько экстравагантно и настолько ново для нас, что мы не могли удержаться от того, чтобы не разглядывать их, упорно, откровенно и нескромно. Несомненно, замужним женщинам Северной Монголии удалось создать из своих головных убранств самые оригинальные шедевры рукоделия, которые только мог вообразить себе коллективный ум сотен поколений женщин.

Волосы обрамляют лицо двумя широченными плоскими лентами, каждая из которых крепко склеена. Эти ленты никоим образом не напоминают волосы. Они похожи на две огромные черные лопаточки, выступают далеко, почти на ширину плеч, и заканчиваются на груди. Они поддерживаются в раскрытом виде множеством лент, наподобие ребер веера, которые образуют своеобразный ореол. На них висят серебряные кольца и сверкающие кругляшки, среди которых мы с радостью узнали много русских монет достоинством в десять и двадцать копеек. Это было еще одним признаком того, что мы были совсем рядом с Московской империей. Естественно, что столь сложную прическу можно себе позволить только раз в жизни. Во время свадьбы монгольские девушки доверяют укладку своих волос умелым манипуляциям профессионального мастера, а с тех пор ограничивают свою деятельность работой по уходу за волосами. Время от времени они вытирают пыль с лопаток и при необходимости добавляют клей. Нет никакой опасности, что умывание может когда-либо нарушить совершенство этого замечательного произведения искусства».

Здание Русско-Китайского банка, к которому подъехали итальянцы, представляло собой двухэтажный европейский особняк. Такую архитектуру последний раз они видели в Посольском квартале в Пекине.

Директор банка господин Степанов был удивлен, увидев итальянский флаг. Он был уверен, что легкие и маневренные французские автомобили придут раньше. Степанов с супругой показали комнаты, которые они предоставили в распоряжение прибывших гостей.

Вскоре во дворе банка появился мандарин пятого класса, притащивший маленькую тележку, в которой были два живых ягненка, несколько кувшинов вина и немного сладостей. Китайский гражданский губернатор позвонил лично, попросил прокатиться на автомобиле. Поездка по улицам города на «Итале» привела его в неописуемый восторг. Эскорт охраны яростно скакал за ним по узким улочкам. Монгольский лама по этому случаю затаил обиду. Он отказал князю, который обратился с просьбой принять его. Причину отказа объяснила дону Шипионе госпожа Степанова: Боргезе должен бы был предложить ему первую поездку на автомобиле. Отношения между китайским и монгольским лидерами были натянутыми. С русским консулом, опытным дипломатом, бурятом, то есть почти монголом, лама поддерживал хорошие отношения.

«Де Дионы» прибыли после полудня, а вечером состоялся банкет с участием местного комитета, в который вошли русские офицеры, купцы и дипломаты, а также англичанин, торговавший шерстью и кожей.

«Помещение было чудесно подготовлено к нашему приему. Русские, французские и итальянские флаги украшали лестницу. В большом зале сверкал длинный, накрытый на двадцать-тридцать персон стол, на нем были сладости, художественно сложенные салфетки без пятнышек и великолепная коллекция хрусталя и фарфора, заставлявшая невольно восторгаться от удовольствия и удивления... Был создан комитет! Мы находились в западной цивилизации. Мы с благодарностью вспоминали всех тех добрых людей, которые объединили усилия, чтобы чествовать нас, создать комфорт после наших трудов и страданий, проводили собрания с обсуждениями и повесткой дня... Мистер Степанов был президентом и душой этого комитета. В Урге для нас началась незабываемая череда искренних и щедрых приемов, больших и малых, которые давали нам на протяжении всего нашего долгого путешествия постоянную дружескую поддержку, открывали перед нами врата дворцов и двери хижин, заставляли нас чувствовать себя окруженными приятной атмосферой истинного гостеприимства, которое говорит: “Входи, это твой дом”».

Прибывшая накануне из Кяхты русская дама рассказывала, какая ужасная дорога до Урги и как они застревали в пути несколько раз. Итальянцы скептически выслушали все эти женские сетования, ведь они только что преодолели пустыню Гоби, а до нее — горные цепи. Русский торговец сообщил, что глубина Иро сейчас примерно метр двадцать и любой дождь может превратить реку в непреодолимое препятствие. Есть паромная переправа, немного в стороне от маршрута, но нет уверенности, что она подойдет для автомобилей.

Боргезе наметил выезд на рассвете. На уговоры дождаться Годара и дю Тайи он не согласился, объяснив это тем, что надо спешить до начала дождей.

5

«Итала»

Урга — Кяхта (~200 миль)

23–24 июня

Пополнив запасы топлива, «Итала» вышла на рассвете. Уже через пятнадцать минут автомобиль увяз в болоте. Твердая поверхность, на которой оказалась «Итала», представляла собой тонкую корочку, прикрывающую бесконечную болотную топь. Машина завалилась набок и, буксуя на месте, погружалась все глубже и глубже в грязь. Подкоп под колеса только ускорял ее погружение.

Урга была в прямой видимости, но возвращаться за помощью было выше сил честолюбивых итальянцев, ведь они вышли, не дождавшись «Спайкера», ведь еще вчера изумляли всех скоростью, гордо мчались по ее улицам и ухмылялись рассказам о плохой дороге на Кяхту.

Им повезло. Мимо проходил караван с тонкими сосновыми бревнами, предназначенными для строительства городских стен. Боргезе предложил хорошие русские деньги, и за три часа с помощью системы из бревен и тросов, которые тянули волы, монголы извлекли лидера гонки на твердую поверхность.

Рычагами из сосновых стволов приподнимали колесо, бросали под него булыжники, опускали обратно. Первые камни уходили в грязь, и «Итала» оставалась на прежнем уровне. Но начиная с какого-то момента камни прочно укрепились в почве, и машина после каждой новой порции стала подниматься, пока колеса полностью не вышли на поверхность. Вся операция заняла два с половиной часа.

Запустить двигатель не решились, чтобы снова не увязнуть в грязи. Привязали тросы, впрягли волов, сами тоже впряглись, подключились подошедшие из любопытства пастухи, монахи, женщины из ближайших юрт.

Когда автомобиль очутился на твердой поверхности, Этторе запустил двигатель. Рев мотора, как обычно, вызвал у монголов ужас, а его движение — смех. Повозка, странная, необычная, все равно должна двигаться с помощью лошадей или быков.

Выбравшись из болота, «Итала» поехала по обходной дороге, холмистой, с крутыми подъемами и спусками, худшей с точки зрения монголов. Телеграфной линии здесь не было, она ушла на запад. Шли по компасу, приходилось возвращаться, когда упирались в непроходимые участки. У редких встречных пастухов расспрашивали дальнейший путь.

Преодолев горный участок, «Итала» выехала на поросшую кустарником и высокой травой равнину и сразу увязла в болоте. Высушенная солнцем корочка имела вид твердой поверхности. Однако под ней была смесь песка, ила и воды. Автомобиль остановился и начал медленно тонуть.

Почва под весом спешившихся итальянцев прогибалась, как батут, но человеческий вес выдерживала, не разрывалась. «Итала» же медленно погружалась в жидкий песок. Сначала исчезли ступицы колес, а затем и подножки. Экипаж работал лопатами, но все было бесполезно. «Итала» медленно тонула. Вокруг никого не было — караванные тропы здесь не проходили.

Все попытки извлечь автомобиль были тщетны. Сняли багаж, кузов. После множества попыток предотвратить катастрофу уставшие от безуспешного напряжения итальянцы отступили. Измученные, они сели на траву и принялись кипятить чай паяльной лампой. Это означало, что помочь исчезающей на глазах машине они не в состоянии.

Утолив голод, итальянцы решили, что кто-то должен остаться с машиной, а кто-то — отправиться обратно в Ургу за помощью.

Но тут путешественники увидели проходящих мимо караваном бурятов. Их вожак выторговал вытянуть «Италу» за пятьдесят рублей, но затем по непонятной причине отказался. Караванщики встали недалеко лагерем и не предпринимали никаких действий. В это время подошли монголы, которые сразу взялись за работу. Они притащили стволы деревьев, пригнали волов, которые действовали вразнобой, и «Итала» не двигалась с места. Этторе пришлось завести двигатель, чтобы добиться синхронности действия. Четверка испугавшихся рева двигателя животных одновременно дернула, и «Итала» выбралась на твердую поверхность. Предводитель бурятов подошел поздравить Боргезе с успехом. Их намерения так и остались непонятыми итальянцами. Барзини предположил, что они дожидались темноты, чтобы ограбить их.

Монголы предоставили проводника, который двигался впереди, выбирая проходимую дорогу. Остальные сопровождали на лошадях. Наступили сумерки, фары не горели, шли под луной. Лагерь разбили у небольшого ручья в нескольких милях от Иро. Семнадцать часов итальянцы продирались, не имея представления, сколько миль впереди, а сколько осталось позади.

Путешественники выехали на рассвете. Сразу поняли, что они опять среди болот, поэтому кто-то шел пешком впереди, и, если не было уверенности в безопасности перехода, искали другой путь.

Довольно быстро добрались до большой реки. Иро была триста ярдов шириной, с довольно быстрым течением. Этторе дошел примерно до середины реки. Вода доходила до пояса.

Увидев одинокую хижину, Барзини предложил купить ее, чтобы разобрать и сделать плот, но Боргезе отказался, сказав, что это займет много времени. Из хижины вышли монголы, Боргезе произнес заученное слово «волы» и показал деньги.

Монголы кивнули, ушли, но вскоре вернулись с соплеменниками на лошадях и с несколькими волами. Этторе снял с автомобиля магнето[11] и обмотал пропитанными маслом тряпками мелкие детали.

Впряглись волы. Несколько монголов оседлали животных, все остальные сопровождали на лошадях. Переход через реку занял два с половиной часа.

На другом берегу, немного обсохнув, Этторе вернул магнето на место, и «Итала» продолжила путь. Земля стала тверже, скорость удавалось держать вполне приличную — двадцать пять миль в час. Примерно через час итальянцы въехали в сосновый лес. Могучие сосны давали тень — забытое в Гоби явление. Природа изменилась, хотя это была еще китайская земля, но уже представлялось, что они в России. Ехали быстро, хотели скорее пересечь русскую границу. На картах дорога от Кяхты была обозначена двумя чертами, и гонщики предвкушали, что дорожный кошмар закончится и предстоит приятная автомобильная прогулка со скоростью сорок миль в час.

Выехав из леса, они попали в песчаную бурю и ураган. Движение не прекращали, хотя видимость была нулевая. Сильный порывистый ветер менял направление, сотрясая автомобиль, песок тек по дороге, как вода. Буря стихла так же внезапно, как и началась. Монголия прощалась с «Италой». Половина пятого. Кяхта уже где-то близко. Дорога пошла через дюны, в них вязли колеса, мотор перегревался, ему давали остыть, выравнивая в это время путь лопатами. Полкилометра преодолели за час. По дороге к вершине холма на дне долины показалась Кяхта. До нее оставалось около двух миль.

«Де Дионы» и «Спайкер»

Урга — Кяхта (~200 миль)

25–27 июня

Днем ранее, когда «Итала» покинула Ургу, французы отправились на разведку, посмотреть выезд из города, и сразу выбрали холмистую дорогу. Затем Кормье отправил телеграмму в Париж, передал французскому курьеру свои письма, дневники, отснятые фотопленки. Вечером рано легли спать.

Утром всех разбудил знакомый рев четырехцилиндрового двигателя: «Спайкер» въехал во двор Русско-Китайского банка. Бизак, встретив третий французский экипаж, сообщил, что «Итала» ушла, не дождавшись, вчера утром, заметив, что Боргезе не многим более заботится об остальных участниках гонки, чем о Понсе. Дю Тайи не стал высказывать претензии к соотечественникам, что они их тоже в общем-то бросили. В компании радушных и гостеприимных русских надо было держать марку, не выставлять напоказ внутренние неурядицы.

Годар, выбравшись из машины, тут же повалился на кучу дров. Он настолько обессилел, что не мог ни двигаться, ни говорить. Заправившись в Удэ, «Спайкер» двадцать четыре часа мчался без остановки. Дю Тайи двигаться и разговаривать мог, но страдал от малярии и расстройства желудка.

Разбуженная шумом мотора мадам Степанова, выйдя встречать гостей, сказала, что они похожи на разбойников, которые неделю ночевали в канаве, и что, если бы не поручительство Кормье, она бы закрылась в своей комнате. Мадам Степанова прекрасно говорила по-французски. Хозяйка приготовила для гостей завтрак и распорядилась растопить баню.

Утром телеграфом пришли новости от Понса. Упрямый и обиженный, он заявлял, что если будет вынужден оставить свой трицикл, то все равно на лошади или верблюде перейдет через Гоби до Урги и Кяхты, доберется до Транссибирской магистрали и до Парижа по намеченному маршруту, пусть даже не на автомобиле, на котором он начал гонку.

Экипаж «Спайкера», отдохнув всего около двух часов, отправился к великому ламе вместе с остальными, приняв приглашение посетить его в своей резиденции. Причиной приглашения оказалась просьба монгольского лидера осмотреть подаренный ему два года назад одной из делегаций автомобиль и определить причину, почему он не едет. Десяток слуг вытолкали во двор муляж американского автомобиля, с настоящими колесами и даже с приборной доской. Кормье сказал, что эта штука никогда не поедет и надо приобретать другой. Автодилер Кормье начал подсчитывать, во сколько это обойдется, если доставить прямо с завода, но великий лама отстраненно улыбнулся.

Тогда Жорж предложил прокатиться по двору на его «Де Дионе». Главный монгол отказался и распорядился, чтобы это сделал один из его слуг. Поездка эта очень развеселила великого ламу.

К китайскому губернатору французы тоже заехали. Там их угостили чаем с пирожными.

Вечером госпожа Степанова устроила очередной прием с участием всех экипажей и членов Российского комитета ралли Пекин — Париж. Годар быстро откланялся и отправился спать. Он предпочел готовиться к гонке за итальянцами, которые опережали французов уже почти на двое суток.

Три французских экипажа, выехав в половине шестого утра, решили следовать по разведанной накануне холмистой дороге. Договорились идти колонной, головной автомобиль менялся через какое-то время.

Кормье вел на первом этапе. Первый же крутой подъем вынудил «Де Дионы» выгрузить запасы горючего, продовольствия, шины, запчасти и инструменты, толкать автомобили, затем несколько раз возвращаться, чтобы перенести выгруженный багаж. Таким способом они преодолели почти два десятка подъемов. «Спайкер» забирался на холмы без разгрузки, за счет большей мощности и специальной пониженной передачи. Наиболее крутые из них Годар приспособился преодолевать задним ходом.

Изнуренные физической работой, в семь часов вечера путешественники разбили лагерь на берегу небольшой реки. За день было пройдено чуть больше семидесяти миль.

С утра пошел дождь. «Спайкер» возглавил колонну и вскоре, подобно Боргезе, застрял в зыбучих песках. Теперь пришел черед разгружать голландскую машину. Для вытягивания ее из ловушки использовали доски, домкраты и ломики. В отличие от итальянцев, французы за два с половиной часа без посторонней помощи освободили «Спайкер» из болотного плена. В этот день они снова не добрались до реки Иро и расположились на второй ночлег.

На следующее утро французы подошли к большой реке. Монголы, переправившие «Италу», дожидались автомобилистов на берегу и были готовы доставить их на другую сторону. Годар снял со «Спайкера» магнето, обмотал двигатели и трансмиссии промасленными тряпками. У «Де Дионов» зажигание находилось выше, и его оставили на месте. Впряглись волы. Переправлялись по очереди: первым Колиньон, вторым Кормье, третьим Годар. На переправу каждой машины уходило около трех часов.

После Иро колонна преодолела мягкие песчаные дюны, а идущий первым «Де Дион» Жоржа Кормье почти на час увяз в болоте.

К концу дня на вершине большого подъема путешественникам открылась панорама красивого европейского города с белыми домами и зелеными крышами. Колонна остановилась, чтобы просто полюбоваться. Впереди Россия, где все будет по-другому. В Кяхту французы вошли на трое суток позже «Италы», которая покинула город утром предыдущего дня.

 

Часть вторая

Сквозь болота и чащи

1

«Итала»

Кяхта — Иркутск (~350 миль)

26 июня — 1 июля 1907 года

«Итала» покинула Кяхту ранним туманным утром, в дождь, серый и монотонный. Дорога сразу же вошла в лес и сузилась почти в тропинку, по сторонам которой черной стеной стояли сосны, ели, немного светлее было среди березовых рощ. С приходом Транссиба дорогу перестали обслуживать. Перед выездом путешественников предупредили о бандитах, беглых каторжниках и революционерах, скрывающихся в Сибири после провала революции 1905 года, рекомендовали по возможности не отклоняться от основного пути.

В Пекине их тоже пугали непреодолимыми препятствиями и дикими монгольскими кочевниками. Однако горы и пустыни автогонщики преодолели, а от кочевников не встретили ничего, кроме помощи и любопытства.

Дождь не прекращался. «Итала» не имела тента, и гонщики были предоставлены на растерзание бесконечного дождя, который будет сопровождать почти все их длинные дни и ночи в России.

«Мы дрожали от холода под промокшими плащами, по складкам которых непрерывно стекала вода. Неужели Монголия еще рядом... всего в нескольких милях? Раскаленная пустыня, дикие прерии, где живут верблюды и антилопы, казались нам каким-то сном. Перемена была резкой, внезапной. Все изменилось: пейзаж, люди, климат. Нас словно перенесло из Азии неведомой магической силой. Это была именно Россия, та же самая, как на берегах Селенги и Днепра, Волги и Невы. На всем пространстве в своих границах, не азиатская и не европейская, которая так же сильно отличается от Китая, как и от Франции!»

«Итала» обгоняла редкие повозки, навстречу ей ковыляли запряженные лошадьми телеги. Русские лошади при встрече с автомобилем испытывали дикий ужас: они шарахались в сторону, фыркали, нервно ржали, часто вставали на дыбы, переворачивая повозки со своими седоками. Их монгольские собратья реагировали совершенно по-другому: тех не пугал рев мотора, они мчались за автомобилем, состязались в скорости, чувствуя необъяснимое родство со стальным механизмом.

Из леса дорога выныривала в небольшие деревни, все на одно лицо: ряды маленьких почерневших деревянных домиков-близнецов, расставленных вдоль длинной улицы, вели к небольшой белой церкви с зеленой крышей и высоким шпилем.

«Первые сибирские деревни, через которые проезжаешь, кажутся восхитительными. В них вся прелесть тишины, все очарование сельской жизни. Они выглядят очень живописно со своими маленькими домиками из бревен, окруженные деревянными заборами, соединенные друг с другом дощатыми дорожками, чтобы не замочить ноги, когда идет дождь и на улице грязь... В Сибири многое делается из дерева: оно заменяет железо, каменную кладку, из него делают домашнюю утварь и орудия труда. Подобно тому как царили каменный и бронзовый века, здесь живет славянская деревянная культура...

Эти дома с нависающей крышей, с дверью под узким козырьком, крыльцом, приглашающим войти, с этими маленькими окнами, чьи выкрашенные в белый цвет ставни радостно выделяются на фоне темной стены, — эти дома выглядят просто и уютно. На подоконниках — цветы, на окнах — занавески. Они создают впечатление тихого благополучия, которое прячется от внешнего мира.

Но вскоре наступает угнетающее осознание, что вторая деревня похожа на первую, третья — на вторую, сотая — на девяностую и так далее до бесконечности. Все дома построены по одному типу, церкви похожи одна на другую. Все одинаково: главная улица достаточно широкая, чтобы уменьшить опасность пожара, если он вспыхнет на одной стороне, по обе стороны от нее жилые дома, за ними конюшни, у въезда в деревню на зеленом лугу возвышается церковь. Ничто не отличает одну деревню от другой, кроме названия...

Однообразие вызывает монотонность, а монотонность — меланхолию. Начинаешь тосковать о белых вилладжио[12] своей родины, с неповторимым очарованием, выражением, индивидуальностью, которая уже издалека кричит: “Это я!”»

Через Селенгу переправлялись на весельном пароме без бортов. Когда въезжали на паром, вся пристань дрожала, доски прогибались и скрипели под тяжестью автомобиля. Поместиться можно было только по диагонали, что и проделал Этторе Гвидзарди с завидным изяществом. Паром немного погрузился в воду, но находился в идеально горизонтальном положении. Гребцы судорожно схватились за весла, старик паромщик, попыхивая маленькой трубкой, стоял позади за рулевого.

В долине Селенги много селений из свежеструганых бревен, еще пахнущих смолой. Эти деревни выросли после того, как сюда пришла железная дорога. Появление автомобиля всегда вызывало жуткий переполох. Лошади и коровы бросались врассыпную. Дети прекращали уличные игры и в испуге прятались в своих домах. Босоногие женщины в красных платках спешили укрыть своих кур, гусей и поросят в безопасном месте. Крики, хлопанье крыльев, мычание, ржание и собачий лай всегда сопровождали проезд автомобиля по главной деревенской улице. Мужики бросали свою работу и молча таращились на внезапное видение. Они снимали шапки и почтительно кланялись, демонстрируя свое почтение незнакомой могущественной силе.

До появления славянских переселенцев на этой земле жили несколько бурятских семей. На их домах развевались маленькие белые флаги с молитвами, на обо — священных культовых местах — тоже были флаги или деревья с многочисленными бумажными лентами на ветвях.

«Бурят — это монгол, но наполовину русский. Он говорит по-русски, одевается как русский мужик, носит монгольскую шапку и монгольские сапоги, живет в избе, верит в Будду, предан царю, курит китайскую трубку и пьет водку — таков бурят. Главное отличие между ним и его братом из пустыни в том, что бурят иногда обрабатывает землю, монгол — никогда».

В главный бурятский город Верхнеудинск[13], расположенный между реками Удэ и Селенгой, «Итала» въехала через деревянную Триумфальную арку после второй за день паромной переправы. Вдоль старой дороги к Тихому океану такие арки есть во всех сибирских городах, где останавливался тогда еще наследник престола Николай II, возвращаясь из Владивостока после открытия Транссибирской магистрали.

Город был заполонен солдатами в новой полевой форме, введенной после Русско-японской войны, по городу шагали военные патрули, банки и общественные здания охранялись часовыми.

В Верхнеудинске ожидаемых запасов бензина опять не оказалось. Но Боргезе в очередной раз повезло — он нашел бакалейщика, который продавал бензин в стеклянных флаконах в качестве средства для выведения пятен. Дон Шипионе купил все, что было, — пятьдесят литров, лишив горожан возможности выводить пятна с одежды. В Верхнеудинске Этторе впервые за все время заменил одну шину.

Лучшая гостиница не имела простыней, запах в номерах был невыносим, а насекомые нещадно кусались, не обращая внимания на применяемые против них порошки. Посетившие путешественников жандармы поинтересовались, не нападали ли на них по пути разбойники, и посоветовали всегда стрелять первыми в случае опасности.

27 июня, в три часа ночи, автомобилисты уже пили утренний чай, а в четыре утра «Итала» переправлялась на большом пароме через Селенгу. В этот раз вместе с повозками. Лошади нетерпимо переносили соседство автомобиля: они отчаянно мотали головами, фыркали, пятились, вставали на дыбы. Изумленные крестьяне никак не препятствовали лошадиному буйству, а сами как завороженные рассматривали итальянцев и их стального коня.

На другом берегу «Итала» продолжила путь, теперь уже строго на запад. Двойная линия, обозначающая дороги на русских картах, оказалась совсем не тем, что от нее ждали. Ни на минуту не прекращающийся дождь превратил тракт в грязевое месиво. Колеса прокручивались на скользкой почве, машину то и дело заносило, и она оказывалась поперек дороги. Ее выталкивали на траву, отчего экипажи были покрыты сплошным слоем грязи, которая застывала, превращаясь в корку, защищавшую от комаров и мошек.

Мосты через многочисленные реки и ручьи представляли собой расшатанные и прогнившие деревянные конструкции. Иногда их просто не было, и приходилось переправляться вброд или при помощи лошадей, с таксой по рублю за каждое животное.

Через пятнадцать часов после выхода из Верхнеудинска «Итала» прибыла на станцию Мысовая на восточном берегу озера Байкал. Староста принял итальянцев в своем доме, передал пришедшие из Иркутска на имя Боргезе запасы топлива, масла и смазки. Подошедшие жандармы провели опрос — их смущал странный способ путешествия при действующей железнодорожной магистрали. Боргезе показал письмо от генерального начальника имперской полиции, и жандармы резко изменили свое отношение на благожелательное.

В программе автопробега переправа через Байкал подразумевалась на корабле, но Боргезе хотел весь путь пройти на автомобиле и спросил о дороге до Иркутска вдоль берега. К этому плану местные чиновники отнеслись как к несерьезному мероприятию, поскольку многие мосты были разрушены.

Несмотря на предупреждения, «Итала» утром 28 июня тронулась в путь вокруг Байкала. Дорога заросла травой и кустарником, приходилось разгребать поваленные деревья, преодолевать глубокие рытвины. У заброшенных почтовых станций были вырваны дверные косяки и провалены крыши.

Немногие оставшиеся мосты трещали, когда по ним проезжал автомобиль. На одном из них доски сломались и обрушились. Через реку Мишиху моста не было. Спустились к дому лесоруба, который объяснил, что река глубокая, брода нет, сам он переправляется на небольшой лодке, а лошади вплавь. Восстановление моста возможно примерно за восемь дней. Впереди было еще несколько подобных разрушенных сооружений, и путешественникам пришла в голову идея преодолевать реки через железнодорожные мосты.

Они отправились на поиски ближайшей станции и вскоре беседовали с представителем Жандармского полицейского управления железных дорог, прекрасным человеком, который, ознакомившись с письмом руководителя имперской полиции, заверил путешественников, что в его силах, связавшись со старшими по званию, обеспечить реализацию их плана. Однако подошедший начальник станции спустил всех на землю, сообщив, что это можно сделать только с разрешения иркутского генерал-губернатора Селиванова.

Пришлось возвращаться в Мысовую. Там Боргезе отправил Селиванову телеграфом прошение использовать железнодорожные мосты и решил, что, если в течение двух дней реакции не последует, «Итала» переправится через Байкал на корабле.

Итальянцы гуляли по берегу озера, собирали ониксы и агаты на галечном пляже, познакомились с аптекарем родом из Прибалтики, проводили с ним долгие часы в разговорах об охоте.

Ночью в дом старосты постучал полицейский, который доставил телеграмму из Иркутска: запрос проезда по железнодорожному мосту переслан в Красноярск, где в тот момент находится Селиванов. На следующее утро жандармы вручили дону Шипионе положительное решение губернатора!

«Вместо того чтобы поливать грязью бюрократию, мы были полны восторга от нее. Мы осыпали ее выражениями глубочайшего восхищения и дружелюбия. Воистину, российские власти во всех случаях проявляли такое гостеприимство, такую учтивость и такое стремление помочь, что нам этого никогда не забыть. Разрешение, которое мы получили, было необычайной и беспрецедентной любезностью. Таким образом, нам теперь разрешалось на законном основании следовать на автомобиле по железнодорожному полотну, пересекать все мосты, если потребуется, до самого Иркутска!.. Остаток дня мы провели в подготовке к нашему необычайному путешествию среди рельсов, стрелок, сигнальных будок от станции к станции. Нам предстояло испытать самое захватывающее приключение за все наше путешествие».

«Итала»

Мысовая — Танхой (~35 миль)

Местная полиция взяла на себя надзор за передвижением «Италы» по железной дороге. Боргезе уведомили, что начальники станций будут сообщать ему о следовании поездов, чтобы можно было вовремя сойти с полотна.

Рано утром 30 июня «Итала» отправилась в путь. На небе ни облачка — редкий случай. Около восьми утра автомобиль подъехал к станции Мишиха, с которой итальянцы собирались стартовать по шпалам два дня назад.

На станции путешественников встретили уже знакомые им прекрасный жандарм и скептически настроенный начальник станции. Жандарм сообщил, что все полицейские и часовые получили приказ пропускать «Италу», идущую по железной дороге, до Иркутска. Начальник станции ничего не знал о разрешении, тем не менее сказал, что не возражает, но ответственности на себя не берет.

Жандарм вызвался сопровождать «Италу», Барзини уступил ему свое место, а сам взгромоздился на багаже. Автомобиль взобрался на насыпь по настилу из системы старых шпал и досок и поскакал по прямой монотонной дороге. Левые колеса находились между рельсами, правые — по выступающим наружу частям шпал. На мостах правые колеса катились по краю пропасти, до которой оставались считанные сантиметры. Высота мостов достигала двадцати метров. Шпалы лежали часто, между ними был насыпан песок, и движение напоминало легкий галоп. Оптимальная скорость оказалась около десяти миль в час. Если ехать быстрее, начиналась яростная тряска, которая грозила вывернуть наизнанку внутренности пассажиров и поломать автомобильные механизмы.

В 9:15, прибыв на небольшую станцию, которая не имела названия, а только номер, «Итала» вынуждена была покинуть путь, чтобы переждать проходящий со стороны Мысовой поезд. До него оставалось еще полчаса, и начальник станции, молодой светловолосый парень, посоветовал экипажу пока следовать вдоль старого тракта до переезда, на котором дорога находится на одном уровне с железнодорожной насыпью. Без приказа по линии своего ведомства он формально не мог разрешить автомобилю вернуться на железнодорожный путь, поэтому отправил гонщиков подальше от зоны своей ответственности. Нужно было преодолеть всего несколько миль, и «Итала» с сопровождающим жандармом поехала по указанному начальником станции старому заброшенному тракту.

Преодолев всего полмили, «Итала» остановилась у деревянного моста через небольшую речушку. Длиной шагов двадцать пять, шириной шага четыре, выглядел он не очень надежным, но на своем пути «Итала» встречала и не такие. Экипаж на глаз оценил свои шансы и принял решение переезжать. Полицейский все-таки спрыгнул с машины и спустился к реке проверить опоры моста. Боргезе не стал дожидаться и скомандовал Этторе стартовать.

Автомобиль медленно заехал на мост. Настил заскрипел, мост зашатался. Когда передние колеса преодолели центральную часть сооружения, под задними колесами сломались доски. Раздался страшный треск. Двигатель заглох. «Итала» покатилась назад, в образовавшийся провал. На несколько мгновений задняя ее часть уперлась в края обломанных досок, передние колеса взмыли вверх, и под треск ломающихся перекрытий задняя часть медленно устремилась вниз. Машина приняла почти вертикальное положение, зацепившись за поперечное бревно. Треск не прекращался, движение вниз продолжалось. Задняя часть, раскачиваясь маятником, очутилась в воде. Запасные шины, прикрепленные гармошкой, коснулись дна и смягчили удар. Верхняя часть автомобиля застряла между обрушившимися поперечными балками. Над поверхностью того, что еще недавно было мостом, торчали только фары и радиатор.

Этторе до конца держал руль в руках, пока не оказался вниз головой. Только тогда он отпустил баранку и полетел вниз. Боргезе оказался зажатым между бревном и капотом. Его сдавило так, что он не мог дышать. Невообразимым усилием дон Шипионе сдвинул руками автомобиль вперед и высвободился из ловушки.

Барзини, падая вместе с задней частью автомобиля, отчаянно цеплялся за веревки, которыми был укреплен багаж, получая при этом постоянные удары досками и бревнами. Он оказался зажат между багажом и обломками деревянной конструкции. Из масляного бака на него вытекало горячее масло. Журналиста за руки вытащил Этторе Гвидзарди.

Полицейский уже в первые мгновения крушения моста, не дождавшись окончания падения автомобиля, бросился бежать в сторону станции с криками о помощи.

Оказавшись на твердой почве, итальянцы начали медленно осознавать происшедшее, оценивали свои травмы и состояние компаньонов.

У Боргезе болели грудь и спина, ему было больно делать глубокие вдохи — возможно, сломал несколько ребер. У Барзини каждое движение отдавало болью в спине, передвигаться получалось только мелкими шажками. Этторе отделался несколькими царапинами. Они сидели на траве. Удаляющиеся крики полицейского все еще были слышны.

Гвидзарди осмотрел автомобиль, установил повреждения, но все они оказались не фатального характера.

Вскоре со стороны станции показалась группа людей. Первым бежал прекрасный жандарм, за ним белокурый начальник станции. Оба были рады, увидев итальянцев живыми. Начальник станции, чувствуя свою вину, окружил их заботой. Он привел около двадцати рабочих — умелых и сильных сибиряков с веревками и топорами, которые сразу принялись за дело.

Они окончательно разобрали остатки моста, подтягивая тросами автомобиль, пока тот не встал на все свои четыре колеса, правда, в русле реки. Неповрежденная часть моста была превращена в наклонную поверхность, два троса были закреплены к задней части шасси. Сибиряки впряглись и медленно, с песнями вытянули «Италу» на дорогу. Работы по вытаскиванию автомобиля заняли около трех часов.

Этторе попробовал запустить двигатель. Несколько безуспешных попыток не расстроили, а только разозлили механика. Он поднял капот, снял несколько важных деталей, обтер их сухой тряпкой, поставил все на место, закрутил болты и повернул рукоятку зажигания. Со второй попытки двигатель наполнил пространство привычным ревом.

Бригада сибиряков ответила торжествующим криком, взметнув шапки вверх. Они были удовлетворены своей работой.

Этторе еще пару часов приводил «Италу» в порядок, пока начальник станции угощал гостей горячими щами и чаем. Он настоял на сопровождении гонщиков до Танхоя, заменив жандарма, который не возражал.

В два часа дня «Итала» отправилась по шпалам в сторону Танхоя. На ее борту было шесть человек. Этторе вел машину, рядом посадили наиболее пострадавшего в аварии Барзини, Боргезе уместился сразу за сиденьем водителя, начальник станции сел на пассажирское место, на запятках, держась за веревки, стояли двое крепких мужиков из строительной бригады.

Начальник станции поглядывал на часы — ожидалось два поезда: один из Мысовой, другой из Танхоя. На железнодорожном переезде «Итала» выехала на тракт по требованию начальника станции и продолжила свой путь под его руководством.

Перед мостами двое рабочих спешивались, проверяли деревянные конструкции на прочность. Далее звучала команда «Вперед! Полная скорость!», и «Итала» за пару секунд пролетала по доскам на другой берег. Начальник станции каждый раз бурно реагировал, хлопая в ладоши.

Прошел поезд из Мысовой. Перед переездом рабочие сообщили, что дальше по тракту все мосты разрушены, и «Итала» свернула на железную дорогу, чтобы продолжить путь по шпалам.

На следующем переезде навстречу выбежал путевой обходчик. Он махал руками, кричал, что из Танхоя вышел поезд и автомобиль должен уйти с рельсов. Съезд наметили рядом с домиком обходчика, но шпалы там оказались не закреплены, и колеса застряли между ними. Этторе отчаянно газовал, четверо мужчин толкали, но машина с места не двигалась.

Шум приближающегося поезда уже был слышен, вот-вот — и он вылетит из-за поворота. Под колеса «Италы» в страшной спешке бросали старые шпалы, Этторе газовал, Боргезе кричал Барзини, чтобы тот выпрыгивал из машины, но ноги в этот момент перестали слушаться журналиста, и он не мог сдвинуться с места.

Дым паровоза уже показался из-за деревьев, когда «Итала» в очередной попытке высвободилась из плена и перескочила шпалы и рельс. Пропустив товарняк, «Итала» вернулась на железную дорогу. Через час она въехала в Танхой.

Полицейские и жители города радостно встретили итальянцев. Группа сопровождения тепло попрощалась с экипажем, офицер полиции вручил предписание генерал-губернатора Селиванова, разрешающее следовать по железной дороге до самого Иркутска. «Италу» поставили в расписание движения по железной дороге в качестве дополнительного состава, что исключало встречи с другими поездами.

Устроившись в станционном буфете, экипаж за бутылкой хорошего шампанского обсуждал дальнейшие планы. По тракту до Иркутска не доехать: все мосты разрушены. Остается железная дорога или двадцатипятимильная паромная переправа. По железной дороге они проехали больше двадцати миль, поэтому, несмотря на то что их включили в расписание движения поездов, решили на пароме переправиться через Байкал в его самом узком месте.

Тут выяснилось, что порт Танхоя находится в военном ведомстве и гражданские лица могут пользоваться только услугами частных перевозчиков и за пределами порта. Боргезе отправил очередное прошение на имя генерал-губернатора Селиванова.

В станционном буфете к обсуждению присоединились местные чиновники. Они интересовались ходом автопробега, сами давали ценную информацию и задавали самый популярный вопрос о нападениях разбойников. Все удивлялись, что даже мужики их еще ни разу не ограбили.

«Мне кажется, что высшие слои русского общества не знают мужика. Мне кажется, они настолько обособились от него, что не знают, чем он живет, о чем думает, и имеют традиционно ложное представление о нем. Они говорят о мужике как о глупом существе, которого следует остерегаться, как о животном, которого нужно держать в страхе, чтобы оно само не могло напугать их. Мы гораздо чаще имели дело с мужиками, чем чиновники, которые управляют ими. Поэтому испытываем к ним симпатию и уважение.

И еще есть одно, в чем я уверен: Сибирь неверно оценена в чиновничьем мире. Ее статистика известна, но ее характер — нет. Ее поверхностные идеи известны, но не ее возможности. Вчерашнюю Сибирь путают с сегодняшней, и нет правильного представления о Сибири завтрашней. А она готовит большой сюрприз для всех нас. Утверждение образованных сибиряков, что “Сибирь — самая передовая часть Российской империи”, может оказаться правдой. Эта земля населена изгнанниками, то есть людьми умными, эмигрантами, то есть людьми предприимчивыми, и казаками, то есть людьми смелыми. Это составляющие элементы избранного народа, который принимает современные машины и современные идеи».

В станционном буфете экипаж посетила группа итальянских мостостроителей, человек пятнадцать. В ожидании начала сооружения Амурской железной дороги они временно работали на шахте. За их плечами строительство железнодорожных мостов в Румынии, на Кавказе, в Туркестане, Сибири, Китае и Маньчжурии.

После встречи с соотечественниками экипаж отправился в театр, но не на представление, а переночевать. Постоялого двора в Танхое не было, и местные власти поставили для гостей кровати на театральной сцене. Вздыхая и охая при каждом движении, экипаж «Италы» устраивался на ночь среди декораций. Ушибы, полученные при крушении моста, давали о себе знать. На улице гостей охраняли вооруженные часовые.

«Итала»

Танхой — Иркутск (~70 миль)

На следующий день пришло разрешение на использование государственного железнодорожного парома, и в три часа дня «Итала» начала переправу через Байкал. Полицейские сообщили, что фотографирование запрещено, и попросили упаковать фотоаппараты в багаж. Переправа через Байкал заняла около двух часов, а за ней сразу же последовала следующая — на этот раз через Ангару. Один из попутчиков, весьма образованный пассажир, в мельчайших подробностях рассказал автомобилистам о состоянии дорог от Иркутска до Урала. Оказалось, что он прошел их пешком. Разумеется, не по своей воле.

В половине седьмого вечера при выезде из села Лиственничного[14] «Итала» уперлась в шлагбаум. Здесь заканчивалась зона преференций пошлин Восточной Сибири. Таможенники не получали никаких указаний из Кяхты насчет участников автопробега и вежливо попросили отложить свою поездку до завтрашнего дня, пока они не получат разъяснений из Иркутска. Устные объяснения и паспорта не произвели на таможенников никакого впечатления. Когда же Боргезе показал им бумаги за подписями министра внутренних дел и директора Департамента полиции Российской империи, таможенники взяли под козырек и открыли шлагбаум. Дорогой до Иркутска пользовались правительственные чиновники, и она содержалась в хорошем состоянии.

Перед въездом в столицу Восточной Сибири «Италу» встретили вышедшие навстречу им повозки. Господин Родионов, один из главных энтузиастов Российского комитета ралли Пекин — Париж, приветствовал путешественников и предложил себя в качестве проводника. Указывая путь по пустынным улицам города, он привел автомобиль к своему роскошному особняку, где гостям были приготовлены комнаты для отдыха. Родионов предложил принять ванну и поужинать. Он был одним из самых богатых купцов Иркутска, владельцем пароходов, курсирующих по Ангаре и Байкалу.

«В этом белом доме нас встретили с необычайным радушием и гостеприимством. Хозяин предлагал все, что у него есть, и делал это от души. В полночь явились его друзья. Они пришли к ужину, который готовился специально к этому времени. Оно может показаться несколько неподходящим для тех, кто незнаком с русским летом, безжалостным временем года, когда в одиннадцать вечера еще светло, а в два часа ночи уже опять светло. Пришли офицеры, купцы, чиновники, и среди них мы чувствовали себя так, как будто знаем их много лет. Есть нечто в славянском характере, что роднит его с романским, — особая приветливость и большое доверие».

На следующий день итальянцы пешком обошли весь город. Побывали в банке, где оплатили счета, в магазине приобрели новую одежду взамен старой, испорченной, в правительственной конторе навели необходимые справки, с телеграфной станции отправили сообщения в Европу.

Автомобилисты приняли приглашение иркутского общества велосипедистов-любителей посетить их гонки на велодроме, которые прошли под аккомпанемент проливного дождя и военного оркестра. Вечером по приглашению господина Родионова итальянцы посетили театр, затем варьете, ресторан, опять варьете. Вечер закончился на рассвете.

Город покидали в одиннадцать часов утра в окружении почетного велосипедного эскорта. Этторе отмыл «Италу» с помощью брандспойта, лишний багаж выбросили, чтобы освободилось нормальное пассажирское место. Его занял господин Родионов, который проехал с итальянцами триста миль, до Нижнеудинска. Он бы и дальше поехал, но воспалившийся в дороге глаз заставил его сойти с дистанции.

2

«Де Дионы» и «Спайкер»

Кяхта — Иркутск (~390 миль)

28 июня — 3 июля 1907 года

Два французских и один голландский автомобили вышли из Кяхты через два дня после итальянского. Первую незапланированную остановку они сделали уже через несколько минут после выезда из города.

В сосновом бору был накрыт стол, музыканты играли на скрипках, священник совершал свадебный обряд. Одетые в русские народные костюмы люди вышли на дорогу и пригласили автомобилистов к столу. Колиньон не отказался от пива, и ему передали целую гору бутылок. Годар принял участие в танцах. Только Кормье не покинул автомобиля и сидел в ожидании своих компаньонов.

Французы в дальнейшем повторили путь итальянцев: они также буксовали и застревали в грязи, также предварительно оценивали качество мостов, перед тем как воспользоваться ими, иногда прибегали к помощи местных жителей и их лошадей, чтобы переправиться на другой берег.

На крутых подъемах приходилось разгружать машины, толкать их наверх, затем возвращаться за багажом. Итальянцы добрались из Кяхты до Мысовой с одной ночевкой, французам потребовалось три. Первая была в лесу, под проливным дождем, следующие две они предпочли все-таки сделать в селениях, где можно было от него укрыться.

Прием французских экипажей в Мысовой был не менее радушным, чем итальянского. В связи с этим они даже попали в неловкую ситуацию. Кормье и его спутников поселили в добротном деревянном особняке, предложили ужин, во время которого автогонщики сравнивали подаваемые блюда с французскими, не в пользу русских конечно, несколько раз проявляли недовольство медлительностью обслуживания. Только утром, намереваясь расплатиться за проживание и еду, они поняли, что находятся не в гостинице, а в гостях у начальника полиции.

Боргезе телеграфировал из Иркутска, что дороги вдоль байкальского берега нет, и посоветовал коллегам воспользоваться паромной переправой. Однако из находящегося в упадке порта регулярного отправления судов давно уже не происходило, а за переправу на зафрахтованном пароме им предложили заплатить триста рублей за автомобиль. Зато отправка машин на платформе поезда стоила двадцать четыре рубля, а их владельцев перевозили бесплатно в вагонах третьего класса.

По установленным еще в феврале в Париже правилам гонки категорически исключалось передвижение автомобилей на поезде, но в сложившейся ситуации у экипажей не возникло никаких моральных терзаний по этому поводу. Уже во втором подряд месте России их не ждал запас топлива. В Верхнеудинске весь бензин-пятновыводитель скупил Боргезе, на Мысовую топливо и масло пришло только для итальянцев. С теми запасами горючего, что оставались у французов, продолжать гонку было невозможно, поэтому они погрузили свои автомобили на платформы, а сами поехали в вагоне третьего класса, следуя по тому же маршруту, что и Боргезе на «Итале». Они прибыли в Иркутск в шесть часов вечера 3 июля, через семь часов после того, как город покинули итальянцы.

На вокзале их встретили гражданский губернатор Моллериус и президент местного комитета поддержки автопробега граф Яковлев. Предложено было сразу посетить сад «Циклодром» с неутомимыми велосипедистами. После небольшого приветственного шоу и дружеского приема французов поселили в Гранд-отеле. Этим же вечером состоялся торжественный прием, на котором была представлена двухдневная программа пребывания в Иркутске. Гостям выделили офицера, который не покидал их ни на минуту и решал все организационные вопросы.

Следующие два дня экипажи осуществляли мелкий ремонт и принимали участие в торжественных мероприятиях, организованных в их честь. Посетили губернатора Моллериуса в его особняке. На «Де Дионах» первый раз с начала пробега заменили задние шины.

Годар понимал: когда автомобили выйдут на скоростные дороги, «Спайкер» не сможет составить конкуренцию остальным. Нужно было менять заднюю ось, и он втайне от всех послал телеграмму Якобусу Спайкеру со своими соображениями по этому поводу и просьбой отправить ему навстречу по Транссибу механика с запасными частями.

Вечером на «Циклодроме» велосипедисты демонстрировали акробатическую езду, мотоциклисты участвовали в гонках. Лонгони вызвал Годара на состязание, и гости тоже приняли участие в мотогонках. Эдгардо не знал о цирковом опыте Годара, который эффектно выиграл заезд. Граф Яковлев был поражен искусным владением мотоциклом француза и вручил ему золотой медальон, специально отчеканенный для должности президента местного комитета. Завершали мероприятие дамы — члены клуба велосипедистов, которые показали грацию и класс в управлении мотоциклами.

3

«Итала»

Иркутск — Красноярск (~600 миль)

3–6 июля 1907 года

Через час после выезда из Иркутска «Итала» мчалась по приличной дороге, на прямых и ровных участках развивая скорость почти тридцать миль в час. Холмистая местность осталась позади, впереди лежали бескрайние сибирские равнины.

«Мы проезжали через многочисленные деревни, окруженные заборами с воротами, которые пересекали дороги. Проезжали казачьи селения, где над домами развевались маленькие красные или белые флажки с номерами. Из-за деревянных крыш домов торчали похожие на копья тонкие шесты у колодцев, все одинаковые, высокие и наклонные. На каждом окне были цветы. Все черные избы были украшены ими в честь короткой весны. Жители Сибири обожают цветы, и, как бы бедны они ни были, в сибирском доме всегда есть горшки с геранью, гвоздиками и олеандрами, которые расцветают благодаря теплу печи. Цветы скрашивают пустоту изб. Их любят за то, что они редки, за ними ухаживают, они составляют крестьянам компанию в долгие, тихие, снежные зимы, когда холод и снегопад прерывают все работы на улице и заставляют каждую семью заточить себя в четырех стенах. Мужики с удовольствием уделяют внимание украшению своих домов. Они расстилают на полу ковры, вешают на стены яркие картины, иконы, портреты членов императорской семьи. Все содержится в идеальном порядке, блестящий самовар ставят на стол у окна, чтобы его было видно с улицы.

Вокруг самовара расставлены чашки и маленькие тарелки. В особо почитаемом шкафчике выставлены семейные сокровища — фарфоровые вазочки, расписная посуда, которой пользовались на свадьбе, и всегда зажженная лампада. Окна украшены занавесками с узором. В этих сибирских домах есть что-то интимное, уютное и счастливое, чего нет в тех краях, где зимой греет солнце и человек не все время дома, ему хорошо и на свежем воздухе».

Погода оставалась скверной. Утром туман, затем дождь. В тайге следовали по узкой просеке, прорубленной через частокол елей, гигантских сосен и берез. Стволы столетних сосен напоминали колонны, на нижнем уровне кустарники представляли собой непроходимую изгородь. Небо было затянуто тяжелыми тучами, дневной свет едва продирался к дороге. Многие мили проезжали в мрачной полутьме.

Через реки переправлялись на паромах, старых и хрупких, вместе с крестьянами, которые почтительно здоровались с иностранцами. Попадались и такие, которые принимали их за японцев. Они впервые видели автомобиль, их пугал внешний вид гонщиков, одетых в летные шлемы. Полицейские и таможенники предупреждали, что после недавней войны мужикам везде мерещатся японские шпионы, поэтому нужно вести себя осторожно.

Мосты проезжали на максимальной скорости. С высоты некоторых смотреть вниз было страшно.

Через реку Кемчуг, приток Чулыма, мост был только для пеших — в две ладони шириной, паромную переправу снесло половодьем, вброд не перейти. Боргезе обратился за помощью к старосте ближайшей деревни, показал ему бумаги, подписанные Петром Столыпиным и Максимилианом Трусевичем. Письма произвели впечатление, в особенности титул князя и статус члена итальянского парламента. Через короткое время вся деревня с топорами, веревками, ведрами и лопатами собралась у реки. Затонувший паром был вытащен на берег, из досок и бревен построен новый причал. «Италу» веревками затянули на паром, мужики, стоя в воде, толкали его, с противоположного берега тянули за перекинутый туда трос.

Толпа мужиков была довольна успешно проведенной операцией, Боргезе тоже. Он выдал вознаграждение помощникам, и «Итала» отправилась дальше. В назначенных пунктах автогонщики исправно пополняли запасы топлива — система поставок теперь была отлажена безупречно.

Реакция встречных лошадей и перевернутые телеги обрели масштабы стихийного бедствия. «Итала» снижала скорость до минимально возможной либо просто останавливалась. Не помогало. Лошади шарахались, метались в разные стороны, вставали на дыбы, опрокидывали перевозимую поклажу вместе с седоками и мчали прочь. Итальянцы останавливали машину, брали, если получалось, лошадей под уздцы и отводили в сторону.

На въезде в города путешественников встречали полицейские и местные жители, которые стояли около своих телег на обочинах дороги. Боргезе общался с начальниками полиции и чиновниками. Главные полицейские городков потчевали путешественников чаем и предупреждали о главных опасностях сибирских дорог, многократно уже слышанных: разбойниках и болотах.

Начальник полиции Ачинска предоставил путешественникам своего сотрудника, который должен был провести по запутанным дорогам до Мариинска, чтобы не угодить в болото. Бородатый лейтенант ехал впереди на тарантасе, запряженном парой лошадей.

Несмотря на это, автомобиль все-таки застрял. Этторе попытался движениями взад-вперед выбраться самостоятельно, но «Итала» только зарывалась еще глубже в болотную няшу. Толкание машины привело лишь к тому, что члены экипажа в очередной раз оказались покрытыми плотным слоем свежей грязи.

Лейтенант отправился в город за помощью. Через час прибыли команды полицейских жандармов и солдат, шкиперы Чулыма с досками, а еще через два часа «Итала» была вытащена из болота и готова продолжить путь.

«Сколько различных людей уже трудилось над автомобилем, толкало его, тянуло и поднимало! Сколько языков выражали одни и те же мысли, сколько человек тяжело дышало от усилий, сколько волей объединялось с нашей! Толпа русских солдат в длинных шинелях с башлыками, похожих на монашеские рясы, в обычных плоских фуражках, в высоких неуклюжих сапогах, с патронташами на поясе, с длинными саблями на боку — все они хлопотали вокруг большой серой машины, покорные приказу сержанта-богатыря, упиравшегося в спицы колес...»

Барзини почти с каждой телеграфной станции отправлял свои репортажи о ходе гонки в Милан и Лондон. Иногда натыкался на непонимание телеграфистов. В Нижнеудинске оператор отказался отправлять депешу на неизвестном ему языке. Только после того, как Барзини срочной телеграммой подал протест генеральному директору телеграфного управления Сибири в Иркутске, депеша на итальянском была отправлена.

В Канске полицейский офицер сообщил, что недавно было нападение на тюрьму, из которой бежали семьдесят преступников. Тридцать поймали, остальные разделились на мелкие группы, нападают и грабят в окрестностях Енисея. Организовать полномасштабные поиски бандитов нет возможности, но предоставить охрану важным персонам полиция в состоянии. Итальянцев уже не раз предупреждали об опасности разбойных нападений, но они скептически относились к этим предупреждениям. Они отказались.

Шли под проливным дождем. Дорога представляла собой бесконечное болото. «Итала» часто застревала в грязи, буксовала и не слушалась руля. Ее бросало в разные стороны, вертело по кругу. «Что за страна!» — чертыхался князь.

Целый час не могли преодолеть небольшую возвышенность, плюнули, повернули назад и, озлобленные, остановились у сторожки путевого обходчика. Решили дождаться солнца, чтобы оно просушило дорогу. За все время путешествия по Сибири солнечно было только однажды. В тот день под «Италой» обрушился мост.

Путевой обходчик рассказал, что такого дождливого лета и старики не припомнят, что на полях работать невозможно и зимой следует ожидать голода.

Пока Боргезе и Барзини обсыхали в сторожке обходчика, Гвидзарди накрутил на резиновые шины ведущих колес цепи от буксировочной лебедки и предложил не ждать солнца.

Неприступный холм был покорен, и «Итала» продолжила движение на обмотанных цепями колесах. Но теперь появилась новая неприятность. Цепи отбрасывали на автомобиль и его седоков куски грязи вперемешку с ветками и мелкими камнями.

Впереди, на лесной дороге, показались трое мужиков с ружьями. Итальянцы достали револьверы и приготовились к встрече, которую им предвещали все полицейские Сибири. Но когда до автомобиля оставалось около пятидесяти шагов, планы бандитов поменялись, и они в спешном порядке скрылись в кустах. Встреча не состоялась.

В семь часов вечера «Итала» подошла к Енисею, через два рукава которого переправилась на больших железнодорожных паромах. Красноярские полицейские встретили гонщиков на левом берегу реки, препроводили в гостиницу, а на следующий день указали склад, в котором для автомобилистов были приготовлены горючее и смазка.

Все воскресенье участники ралли провели в гостинице. Шел дождь, магазины были закрыты. Этторе очищал от грязи автомобиль в гостиничном дворе, вокруг него всегда толпились офицеры и чиновники. Встретили английских инженеров — родные западноевропейские души, которые прельстились добычей здесь золота. Вечером в ресторане гостиницы состоялся большой сибирский банкет, как всегда, напоминающий античный пир.

«Итала»

Красноярск — Омск (~900 миль)

8–14 июля 1907 года

В четыре утра англичане наняли извозчика и проводили итальянцев. Выезд из крупных городов всегда вызывал трудности и без чьей-либо помощи не обходился. Разумеется, шел проливной дождь. «Итала» медленно пробиралась сквозь дорожную грязь. Проезжали степи, леса, полоски возделываемой земли вокруг деревень. Все было мокрым и мрачным.

«Мы были угрюмы и почти обижены. В конце концов начинаешь испытывать настоящее возмущение к преследующему тебя злому року. Это не были неизбежные препятствия, как горы Калгана или русло реки Иро, нет, это были трудности, которых могло не быть за час до нашего появления и которые могли исчезнуть час спустя. Казалось, они возникали одна за другой нарочно, чтобы измотать нас, задержать, вывести из себя. Обычно это было время ужасной засухи, в этом же году дождь не прекращался ни на минуту. Дороги должны были быть превосходными, но они оказались непроходимыми. Один солнечный день все бы исправил, но солнце не появлялось. Все наши расчеты и ожидания были расстроены. Сибирь оказывала упрямое сопротивление нашему продвижению, и мы чувствовали, как растет наше собственное упорство, наша раздраженная воля».

В пять часов вечера «Итала» переправилась через Кию и прибыла в Мариинск. За четырнадцать часов итальянцы преодолели всего сто миль. Переночевали в земском доме. Встали в два часа ночи, в три выехали. Выезжали все раньше и раньше, используя ночную сухую погоду и предрассветное небо.

Начался дождь, превративший дорогу в сплошное болото. Грязь облепляла радиатор, вода выкипала, двигатель перегревался. Стоячей воды не было. Приходилось рыть ямы в иле и ждать, пока соберется жидкость, которую вливали чайными чашками в засорившийся радиатор.

Сибирские дороги в дождливую погоду ужасны. Но еще ужаснее они сразу после дождя. Во время ливня колеса скользят, могут вбок, могут вращаться вхолостую, но автомобиль движется, колеса не застревают, находят какую-то опору. Когда дорога начинает сохнуть, грязь становится вязкой, и автомобиль застревает в ней, попадая в липкие тиски.

Проезжая через деревни, «Итала» замедляла ход: животные, поперечные бревна и доски, вспаханная телегами деревенская улица не давали преодолевать опасные участки на скорости. Машина регулярно увязала в грязи, вытаскивали ее местные мужики, всегда дружелюбные и отзывчивые.

«Мы нашли в них друзей, полных добродушия, самоотверженности, простоты, благоразумия и неутомимости. Женщины, конечно, верили, что наша повозка приводится в движение дьяволом, и неоднократно осеняли себя крестным знамением, но мужчины не выказывали никакого страха, особенно когда “дьявол” предоставлял им возможность заработать несколько рублей».

Вдали от деревень рассчитывать приходилось только на себя. Канавы проезжали на максимальной скорости. Корпус трещал, кузов шатался от постоянных рывков, на больших колдобинах раздавался металлический скрежет. Экипаж понимал, что в таком ритме машина долго не протянет.

В семь часов вечера в пятидесяти верстах от Томска «Итала» застряла в болоте, и Боргезе отправился в ближайшую деревню за помощью. Через час он вернулся в сопровождении десяти мужиков и четырех лошадей. Впряглись и лошади, и крестьяне, но сдвинуть с места автомобиль не получилось, и мужики принялись валить деревья, чтобы соорудить систему рычагов. В десять часов вечера «Итала» выбралась из болота. Переночевали в доме пожилой крестьянки.

11 июля утром у въезда в Томск «Италу» встретил начальник полиции с группой офицеров. Он препроводил покрытых грязью путешественников к губернатору, который желал поприветствовать гостей.

«Томск показался нам похожим на многие города Европейской России, увиденная в нем жизнь почти создавала иллюзию пребывания в каком-нибудь пригороде Санкт-Петербурга. Нас окружали маленькие проворные извозчики на дрожках с неудобными сиденьями без спинок, на которых невозможно сидеть вдвоем, не держа друг друга за пояс, чтобы не упасть. Вокруг нас крутились велосипедисты и большие повозки, похожие на военные фургоны. Мы также имели неожиданное удовольствие наблюдать элегантных дам в их летних туалетах. Томск на самом деле заслуживает славы фасонистого города. Транссибирская железная дорога обошла Томск стороной и, возможно, нанесла ущерб его торговле, но оставила его настоящую жизнь нетронутой. Этот город — настоящий интеллектуальный центр Сибири. Его прекрасный университет прячется в живописной березовой роще, где среди деревьев расположились изящные, как швейцарские шале, студенческие домики. Со всей Сибири молодежь приезжает в Технологический институт и в грандиозную университетскую библиотеку. По этой причине город называют Ученым Томском».

Губернатор Томской губернии барон Карл фон Нолькен радушно принял гостей в своем особняке. После двухнедельного путешествия по сибирским болотам под нескончаемым дождем итальянцы оказались в настоящем дворце, в котором горели камины, а хозяева окружили гостей заботой. Был дан завтрак, затем обед. Барон показал своих медведей в саду, его сын демонстрировал великолепных русских скакунов, а баронесса — лань, которая ела из ее рук.

Все лицо барона было в шрамах. Три года назад его перевели из Петербурга обер-полицмейстером в Варшаву, где польские революционеры бросили в него бомбу. Фон Нолькен получил многочисленные ранения, но остался жив. По выздоровлении его назначили губернатором в Томск. В Сибири губернаторские должности немного спокойнее, в отличие от Европейской России, где представители императорской власти находятся под постоянной угрозой покушения со стороны революционеров.

«Неподалеку от резиденции губернатора — руины большого дворца, когда-то великолепного театра, подаренного городу богатым купцом. Два года назад восставшие солдаты сожгли его. Не имея возможности добраться до губернаторского дворца, они просто подожгли что-то рядом. Был момент после войны, когда казалось, что империя вот-вот распадется на части. Остальной мир тогда услышал лишь смутное и далекое эхо начала этого разрушения. В Иркутске, Красноярске, Томске, Омске перестали действовать телеграфная и почтовая службы. Поезда водили сохранившие верность присяге солдаты, а войска, возвращавшиеся из Маньчжурии, несли на родину ярость войны. Торговля прекратилась, здания и магазины были забаррикадированы, крупные города словно вымерли. Все это произошло не ради торжества идеалов, не в целях политической борьбы, это была не революция, а гораздо менее сложный феномен: сотни и тысячи людей, которые во время войны научились убивать и разрушать, продолжили это делать и после окончания сражений.

Поздним вечером, возвращаясь в гостиницу, на пустынной дороге, освещенной розовым сиянием сибирской ночи, мы встретили возвращавшиеся с учений колонны солдат. Они маршировали под пение, из стволов их ружей торчали небольшие букеты полевых цветов».

Автомобиль отправился на фабрику Рукавишникова для поправки небольших повреждений и главным образом чистки и мойки. Остановились в гостинице «Европа», возле которой сразу же собралась толпа народа.

12 июля, в четыре утра, «Итала» в сопровождении двух конных казаков, нескольких мотоциклистов и велосипедистов покидала город. Барон фон Нолькен составил список деревень, в которых можно было остановиться на ночлег. Итальянцы рассчитывали, что в дождь больше ста миль не проехать, поэтому ожидали неделю борьбы с болотами.

Томь преодолевали на странном пароме: четыре лошади ходили по кругу в передней части судна в воротах, приводя в движение шумные деревянные гребные колеса. Часов через пять «Итала» подошла к Оби, через которую переправилась на железнодорожном пароме, также двигающемся за счет конной тяги. На берегу ожидал пристав Колывани, которому было поручено провести итальянцев между болотами.

Пристав, ехавший впереди на тройке, распорядился следовать строго за ним, но дона Шипионе это быстро утомило. В какой-то момент он решил проехать по более надежному с его точки зрения участку дороги. «Итала» взяла на несколько метров в сторону и тут же увязла в болоте. Пристав с укоризной посмотрел на гонщиков и приступил к вытягиванию автомобиля с помощью лошадей — не помогло. Когда кучер-киргиз привел несколько крестьян и паромщиков, те за полчаса вытянули автомобиль на ровную поверхность. После этого случая итальянцы дисциплинированно следовали за лошадьми, которых меняли на свежих через каждые десять верст.

Как всегда, опасными были мосты. Большинство из них представляли собой крошечные горбатые сооружения, настолько маленькие, что, когда передние колеса автомобиля пересекали его, задние все еще находились на другой стороне. Всегда существовала опасность зацепиться нижней частью автомобиля за доски и повредить какую-нибудь важную деталь.

После полудня тайга закончилась, и «Итала» оказалась в степи, похожей на монгольскую. Впечатление усиливалось встречными группами киргизских кочевников. В степи стояли такие же юрты, которые ничем не отличались от монгольских. Деревень стало меньше, новых домов в них не было. Каждое поселение окружали бесчисленные ветряные мельницы всех мыслимых конструкций.

В Каинск въехали в семь вечера, устроились в грязной гостинице. Барзини пошел отправлять сообщения в редакцию, но телеграфист не открыл, кричал, чтобы убирались ко всем чертям. Молодой провожатый итальянца посоветовал уходить, показав жестами стрельбу из ружья. Итальянские и английские читатели остались в этот раз без очередного репортажа.

Выехали в четыре утра. Дождь перешел в ливень, и итальянцы решили переждать его в домике путевого обходчика. Путешествие на цепях не прошло бесследно. Левое ведущее колесо скрипело, появились трещины. В случае поломки колеса дальнейшее путешествие было невозможно.

«Сибирь научила нас контролировать свое нетерпение. Она наделила нас толикой того фатализма, что лежит в основе славянского характера и, вероятно, проистекает из постоянного столкновения человека с непреодолимыми трудностями из-за неблагоприятного климата. Как бы ни было срочно дело, как ни велика была нужда, когда погода говорит: “Стоп!” — приходится подчиняться и останавливаться. Необходимость склониться перед этой непреодолимой силой и ждать неопределенное время заставляет с известным спокойствием отказаться от собственной независимости. Подчинение высшей воле становится инстинктом. Склоняешь голову немедленно, без стона перед бурей, как перед указом, перед наводнением, как перед полицейским распоряжением. И тому и другому говоришь: “Ничего!” Верховный самодержец в России не царь, а климат».

Ливень закончился, дорога начала просыхать. Итальянцы неслись с приличной скоростью, почти тридцать миль в час. Вокруг была степь. Проезжающие деревни состояли из крохотных деревянных домишек, в некоторых из них находиться можно было только сильно согнувшись или сидя.

Они не сразу заметили густое облако дыма позади автомобиля. «Итала» поспешно остановилась. Из машины валил дым, пламя уже вырывалось наружу через половицы. Горела смазка на тормозном механизме, горел деревянный пол. Воды поблизости не было, даже в канавах, поэтому тушили песком, землей и одеждой.

Когда пожар был потушен, Этторе обнаружил неисправность трансмиссионного тормоза, как это уже было под Иркутском. На этот раз начало пожара осталось незамеченным из-за скорости автомобиля, что и раздуло пламя. Гвидзарди снял поврежденные тормоза, действующим теперь оставался только ручной тормоз.

На одной из переправ «Италу» не пускали на паром, возможно, боялись повреждений. Слова не помогали, пришлось в который раз показать письмо с подписью Столыпина. Оно открыло и эти ворота.

На другом берегу попытался применить свою власть одетый в крестьянскую рубаху и в фуражку чиновника мужчина. Такие уже попадались путешественникам. Требующие всевозможных объяснений, с умным видом торжественно заносящие ответы в блокнот, строящие суровые, как у судей, лица.

Он кричал: «Стоять! Именем закона!» — но у итальянцев не было желания задерживаться и подвергаться пафосному допросу. Этторе завел двигатель, «Итала» тронулась, а Барзини, обернувшись, состроил самую отвратительную гримасу, которую смог извлечь из своей школьной памяти. Несостоявшийся судья-обличитель остался стоять на месте, обескураженный редкостной дерзостью незнакомцев.

В четыре часа после полудня «Итала» подошла к Омску. За двенадцать часов она прошла двести пятьдесят миль — лучший пока показатель за все путешествие. Автомобиль по красивому металлическому мосту пересек Омь недалеко от ее слияния с Иртышом. «Итала» прибыла в Омск 14 июля, на десять дней опередив «Де Дионы».

Вдоль всего берега тянулись доки. У причалов стояли большие элегантные пароходы, которые курсировали до Тобольска и Семипалатинска. Рядом кранами загружались огромные баржи. Все это производило впечатление активной и идущей в ногу со временем деятельности.

«Для нас это стало настоящим откровением, мы почувствовали себя в самом сердце Европы. В Иркутске мы увидели политическую столицу Азиатской России, в Томске — ее интеллектуальную столицу, здесь, в Омске, обнаружили столицу коммерческую. Омск — крупнейший торговый узел. Благодаря своему положению он доминирует на всей Западной Сибири. Собирает богатства самой плодородной земли речными путями и отправляет их на европейские рынки по железной дороге. Ведутся разговоры о соединении его специальной веткой с Туркестанской железной дорогой — тогда он станет сердцем всей Центральной Азии.

Этот древний город, в который прогресс вдохнул новую жизнь, предстает первопроходцем, городом, который строится и стремительно развивается, новым городом на новой земле — без традиций, которые нужно ломать, и без обычаев, которые нужно чтить. Признаком его деятельности, которая развивается независимо от каких-либо связей с прошлым, является повсеместное использование техники. На пристанях вдоль реки мы видели тысячи машин, готовых отправиться в девственные Кулундинские и Наймановы степи. Это были новейшие сельскохозяйственные машины, те же машины, которые из-за неприятия к нововведениям до сих пор не используются во многих цивилизованных частях Европы. Изменить труднее, чем создать, и сегодняшний Омск создает. Обширные пространства чернозема, не тронутые ранее человеческим трудом, теперь распахивают американскими двухлемешными плугами, применяют самую совершенную технику для посева и обработки, с помощью самых передовых орудий, изобретенных для этой цели человеческой цивилизацией...

Сибирь, традиционно известная как пустынная земля ссылки, замерзший край голода, больше не существует, если вообще когда-либо существовала. Сибирь предстает как более смелая и богатая территория, чем Европейская Россия. Перед лицом этого первого пробуждения никто не может предсказать, что готовит ей будущее».

В состав местного комитета поддержки ралли входили англичане, немцы и норвежцы, представляющие крупные торговые дома. Они встретили итальянцев в гостинице.

В Омске решили остаться на два дня и отдохнуть. Езда, даже если не было никаких происшествий, выматывала. Спали в среднем по четыре часа в сутки, часто на земле или на полу. Каждый вечер Боргезе общался с местными чиновниками и полицейскими, Этторе чистил и ремонтировал автомобиль, Барзини писал репортажи в газеты. Усталость буквально валила с ног. В Омске в центре города на многолюдной улице Барзини потерял сознание.

«Как долго я лежал без движения и без сознания? Кто знает... Неужели никто не оказал мне помощи, неужели я поднялся с грязной дороги сам? Ах да, это же один из обычаев страны. Если бы начали поднимать всех, кто падает на улицах сибирского города, то дел было бы невпроворот! Меня просто приняли за пьяницу из более высокого сословия. Пьянство в Сибири настолько распространено, что считается почетным, и поэтому его уважают. Если бы толпа встретила меня стоящим на ногах, то она могла бы посмотреть на меня недоверчиво или презрительно, но так как она нашла меня лежащим на земле, то ей не оставалось ничего иного, кроме как уважать меня. Таким образом, я получил своего рода сибирское гражданство».

Этторе починил тормоза, впервые заменил шины на передних колесах, укрепил разболтавшийся кузов железными листами, почистил и тщательно осмотрел все детали, крепления и механизмы. Никаких серьезных замен не требовалось. Механик-водитель был в восторге от своего автомобиля, который, несмотря на все испытания, оставался в отличной форме.

В Омске итальянцы изменили намеченный еще в Париже маршрут до Казани, который проходил через Курган, Челябинск и Уфу. Петербургский комитет предложил более длинный путь, через Тюмень, Екатеринбург и Пермь, объясняя его лучшим качеством дорог. На специально подготовленных картах нового маршрута были указаны перепады высот и расстояния в верстах между населенными пунктами.

4

«Де Дионы» и «Спайкер»

Иркутск — Красноярск (~600 миль)

5–13 июля 1907 года

«Де Дионы» и «Спайкер» выехали из Иркутска в одиннадцать часов по огромному понтонному мосту через Ангару в сопровождении восторженного эскорта велосипедистов. Отставание от «Италы» составляло двое суток.

В середине дня, на полдороге между Иркутском и Нижнеудинском, «Спайкер» заглох. Остановились, проверили — магнето не давало искры. Спускались сумерки, было темно для детальной диагностики. К одиннадцати часам вечера «Спайкер» отбуксировали двумя лошадями до Черемхово, небольшого шахтерского поселка на Транссибе.

На следующее утро Бизак и Колиньон с пяти утра пытались запустить двигатель. Спустя четыре часа они признались, что не в силах этого сделать. Нужно было менять магнето, но Годар продал запасное еще в Париже в расчете на то, что не пригодится. Водитель «Спайкера» настоял, чтобы «Де Дионы» продолжили гонку — он сам позаботится о ремонте автомобиля. Кормье и Колиньон согласились, оставив Годара и дю Тайи со «Спайкером» в Черемхово.

Годар отправил телеграмму в Голландию — Якобусу Спайкеру с просьбой прислать механика с необходимыми деталями для ремонта машины. Бруно Стефан с запчастями уже был в пути — хозяин «Спайкера» отправил механика в Россию, среагировав на первое письмо своего водителя. Но запчасти арестовали на таможне, заподозрив в них составные части взрывных устройств. Бруно Стефан будет вынужден провести больше недели в Москве, пока от властей не поступит распоряжение выдать механику его груз.

На станции Зима «Де Дионы» пополнили запасы горючего — система поставок теперь была отлажена для всех участников гонки. Двинули дальше и заночевали в небольшой деревеньке. На следующий день, когда проезжали Тулун, их остановил полицейский и сообщил, что «Спайкер» на железнодорожной платформе следует в западном направлении. Французы сделали два вывода. Первый — это то, что полиция следит за каждым их шагом, и второй — что Годар нарушил правила гонки. Кормье телеграфировал в «Матэн» с требованием его дисквалификации. Газета не стала это афишировать: все-таки их корреспондент дю Тайи был членом экипажа «Спайкера», такой скандал организаторам был не нужен.

Французы останавливались в тех же земских домах и гостиницах, в которых ночевали итальянцы несколькими днями ранее. Но, в отличие от князя Боргезе и его команды, они были недовольны всем: отсутствием простыней и подушек, постельного белья в принципе. Их возмущали цены, качество и ассортимент продуктов питания, примитивное устройство туалета, тазики для стирки, подвешенные под прикрепленным к стене рукомойником. Когда сибирский крестьянин хотел умыться, что, по мнению Кормье, случалось нечасто, он капал по нескольку капель воды себе на руки и растирал руки и лицо над тазиком. Вылить разумное количество воды было невозможно, так как ее расход регулировался клапаном. Если в гостинице был ресторан, то оглушительный шум до рассвета не давал спать, потому что номера почти всегда примыкали к музыкальному залу.

Селения, на французский взгляд, выглядели бедными и угнетенными. «Де Дионы» называли «американскими машинами», поскольку единственной техникой, которую знали жители деревень, были современные американские сельскохозяйственные орудия.

Под непрерывным ледяным дождем поверхность дороги превратилась в мрачно знакомый узор из километров грязи, выбоин, корней и камней. Продвижение по скользкому и коварному покрытию состояло из череды рывков и заносов.

Экипажи «Де Дионов» благоразумно снабдили себя высокими русскими ботинками в Нижнеудинске. Жители деревень неизменно носили массивные сапоги или ходили босиком. Никакой другой вариант был невозможен при толщине грязи в двенадцать дюймов. Экипажи также приобрели сетки и перчатки для защиты от комаров, которые превращали пребывание на воздухе в кошмар.

Французским автомобилям повезло с погодой немного больше, и, когда они проезжали через несколько дней после «Италы», выходило солнце, которое на некоторое время высушило дороги. Кормье сравнивал их с замерзшим штормом на море.

В Красноярске «Де Дионы» встретил Жан дю Тайи, прибывший сюда по железной дороге на поезде. Он рассказал, что Годар вышел на контакт с Томским университетом, договорился, что там попробуют исправить систему зажигания «Спайкера». После ремонта Годар намеревался вернуться на поезде в Черемхово и продолжить маршрут по дорогам, чтобы не нарушать правила гонки. Журналист «Матэн» не без колебаний, конечно, но снабдил своего водителя деньгами.

Дю Тайи был официальным представителем организаторов автопробега Пекин — Париж, поэтому Кормье пришлось принимать непростое решение. Французы попрощались с Лонгони, а дю Тайи занял его место. Четвертый после Лелувье, Понса и Фуко участник гонки, обиженный на своих партнеров, отправился на родину.

«Де Дионы»

Красноярск — Омск (~900 миль)

14–24 июля 1907 года

«Де Дионы» покинули Красноярск в День взятия Бастилии, но были не в настроении праздновать. Енисей пересекли на паровом пароме, и их снова окружила тайга. Единственным признаком пути была пара канав, идущих по обе стороны предполагаемой дороги, которую пересекали многочисленные реки с не приспособленными для автомобилей мостами и паромными переправами. В этом похожем на тесто болоте машины не могли ехать быстро, и «Де Дионы» достигли Мариинска только 16 июля, через шесть дней после «Италы». На «Де Дионе» Кормье от дикой тряски сломалась рессора.

Томск был первым по-настоящему современным городом, который автомобилисты увидели в России. Центр моды, где универмаги и отели построены по образцу европейских, много каменных и кирпичных зданий. Город заслужил похвалу от водителей за их собственный критерий цивилизации — дороги. В самом центре были металлические покрытия, но на окраинах они, по определению Колиньона, представляли собой «скопление мусорных куч и стоков из канализации».

Экипажи «Де Дионов» встретились в Томске с Годаром. Тот объяснил, что привез сюда «Спайкер» по железной дороге, магнето чинят в университете. Как только машина сможет двигаться своим ходом, он вернется на поезде в Черемхово и поедет оттуда на колесах. Кормье не стал сообщать о своей телеграмме в «Матэн» с требованием дисквалификации. Поздно вечером французы в крайнем раздражении выехали из гостиницы за город, чтобы переночевать в тишине на открытом воздухе: шум из ресторана не давал им уснуть.

20 июля «Де Дионы» продолжили свой путь на запад, а Годар на исправном «Спайкере» проследовал до станции Тайга, чтобы сесть на поезд, идущий на восток. На починку магнето ушло шесть дней.

Дорога до Омска не отличалась разнообразием, но доставляла истинное наслаждение уставшим водителям, которые впервые за две недели могли поддерживать волнующую скорость в тридцать-сорок миль в час. Небо радовало безупречно голубым цветом. Был только один тревожный момент — когда впереди на дороге появился человек с ружьем, подающий сигналы остановиться. Им оказался охотник, он же агент, хранивший предназначенные для участников гонки запасы бензина.

«Де Дионы» пересекли реку Омь на пароме, поверхность которого находилась на одном уровне с водой. Когда машины стояли на нем, доски были погружены на глубину нескольких дюймов. Между Омью и Омском «Де Дион» Кормье сломал вторую рессору.

«Де Дионы» прибыли в Омск на десять дней позже «Италы». Они преодолели шестьсот пятьдесят миль от Томска до Омска по степи за четыре дня, из них почти двести миль — за один. Итальянцы это расстояние преодолели за три дня.

Кормье испытывал большие трудности с отправкой коллекции фотопленок в Париж. Столкнувшись с необходимостью отправить что-то необычное, для чего не было фиксированного тарифа, сотрудники Сибирского почтового отделения взимали столько, сколько считали нужным. Кормье также обнаружил, что его запасы бензина находились в руках человека, который не мог прочитать инструкции на жестяных банках и поэтому очень не хотел с ними расставаться.

5

«Итала»

Омск — Тюмень (~375 миль)

17–18 июля 1907 года

В три часа утра «Итала» вышла из Омска. На этот раз до выезда из города ее сопровождали три члена Омского комитета на крохотном спортивном автомобильчике. Небо было ясным, почти итальянским, экипаж наслаждался скоростью, обдувавшим свежим, чистым воздухом. Однообразный пейзаж не давал зацепиться за что-нибудь глазом. Вокруг трава, кустарники, низкорослые деревья да заросли камыша. Мужики на телегах просыпались оттого, что лошади после встречи с автомобилем неслись во весь опор. Они терли глаза и непонимающе смотрели на невиданное доселе чудо техники.

Вынырнув из полосы постоянных ливней, «Итала» попала на территорию, где дождей не было целую неделю. На горизонте показалось белое по краям и черное в середине облако дыма — степной пожар. В ближайших селениях готовились к обороне. На подступах к деревням мужики копали траншеи, телеги подвозили подмогу с лопатами из других деревень, у каждого дома стояли бочки, наполненные водой, у колодцев крестьяне наполняли ведра. Все делалось спокойно, без спешки.

Бескрайние степи закончились, стали появляться сосновые и березовые леса, в три часа дня «Итала» въехала в Ишим, преодолев за день двести тридцать миль. Путешественников пригласил на отдых и ночлег богатый торговец, устроивший ужин в лучших традициях Кяхты и Иркутска, с открытыми дверями для друзей и чиновников. В это время жители города заполнили двор и окружили автомобиль. Горожане просили показать им итальянских гонщиков, которые под гром аплодисментов вышли на крыльцо, постояли недолго и вернулись в дом.

Этого оказалось мало. Ишимцы требовали, чтобы им показали возможности чудо-техники. Итальянцы сели в автомобиль и проехались по улицам города. Их возвращение встретили овациями, Барзини подхватили на руки и понесли — перепутали с князем, который успел скрыться.

18 июля, в пять часов утра, «Итала» вышла из Ишима. Березовые леса оказались оазисом высоких деревьев по берегам реки, и путешествие вернулось в однообразную зеленую равнину. Главным развлечением на ней было смотреть на пролетающие мимо верстовые столбы и вычислять, сколько миль пройдено и сколько осталось. Полосы глубокого песка старались объезжать по траве, сворачивая с дороги. На горизонте показался высоченный лес. Почти тысяча миль однообразной плоской равнины остались позади.

В полдень у въезда в село Заводоуковское путешественников встречали великолепные тройки вороных лошадей, напоминающие римские колесницы. Лошади располагались со скульптурной симметрией: в центре крупный рысак, по бокам качающие в нетерпении головами пристяжные красавцы. Под дугами, играя солнечными искорками, позванивали серебряные колокольчики. Одетые в подбитые ватой армяки черкесского покроя, длиннобородые возницы выглядели дородными, как и подобает кучерам богатых хозяев.

Купец Колмаков пригласил прокатиться с ветерком в свое имение. Приглашение было принято, автомобиль оставлен под присмотром, и тройка стремительно понеслась по полю в сторону леса. Итальянцы держались друг за друга, чтобы не вылететь из узких, неудобных сидений без спинок.

Вскоре они оказались в густом сосновом бору, за которым шли фруктовые сады и тенистый парк на берегу чистого ручья. Здесь же находились летние домики, конюшни и фабрика. Завтрак подали в прохладе фруктового сада. Почтенная седовласая дама, одетая по моде сорокалетней давности, свободно разговаривала на литературном французском, в устной речи никогда не употребляемом. Ощущение было такое, будто итальянцы переместились в пространстве и во времени в мир, которого больше нигде нет.

Молодые девушки приносили все новые блюда и напитки. Боргезе пришлось проявить гораздо больше упорства, чем среди скал и пустынь, чтобы убедить хозяев в невозможности остаться дольше и неотложной необходимости продолжить свой путь.

В Ялуторовске «Итала» переправилась через Тобол, в Богандинском — через Пышму. На перекрестке дорог в чистом поле обратились к молодому крестьянину. «Из Пекина? — поинтересовался тот. — Князь Боргезе?» После утвердительного ответа он показал дорогу, снял шапку и поприветствовал гонщиков криком «ура!».

У деревни Войновской итальянцев встретила особая комиссия, а сцена встречи была снята на карточку фотографом Шустером. Специально для фотографии князь посадил рядом с собой в автомобиль инженера Беднарского. Через несколько минут они въехали в Тюмень.

«Сибирская торговая газета» описывала сцену встречи гостей так:

«На Царской улице автомобиль дожидалась уже толпа народа, хлынувшая затем во двор д. Папина, где остановился кн. Боргезе. Все с любопытством осматривали чудовищный автомобиль, высоко нагруженный разной поклажей; шанфер — молодой, флегматичный и, видимо, утомленный итальянец — невозмутимо расшнуровывал багаж, поглядывая на толпу. Всех интересовал вопрос, сколько стоит автомобиль и сколько может делать в час верст... Стоимость его около шести тысяч рублей, машина весит около ста двадцати пудов, имеет сорок лошадиных сил и способна развивать до ста двадцати километров в час... При осмотре автомобиля слышались из толпы разные замечания; все интересовались посмотреть самого Боргезе. Слышались и ироничные замечания; одни удивлялись такому смелому путешествию, другие же высказывали мнение, что Боргезе, видимо, бездельник, которому нечего делать и некуда девать, видимо, доставшихся легко денег.

Слух, что Боргезе будет в клубном саду, привлек много публики и туда; все с нескрываемым любопытством смотрели на тонкую фигуру князя в парусиновой куртке, клеенчатой шляпе с широкими загнутыми полями, высоких сапогах и коротких штанах. Длинный итальянец и маленький инженер Беднарский представляли большой контраст. В клубе от комиссии, встретившей князя Боргезе, ему были предложены обед и шампанское. Во время ужина путешественников фотографом Шустером была поднесена готовая уже карточка, снятая два часа назад в деревне Войновской. Князь очень удивился такому быстрому исполнению и выразился, что “это по-американски”. Сибирь на путешественников произвела впечатление богатой, но малокультурной страны, иное впечатление произвели на них города; путешественники очень довольны радушным приемом, оказанным им в Сибири; везде их встречали не только гостеприимно, радушно, но и “с энтузиазмом”. Журналист Барзини в клуб не явился, он занялся по приезде корреспонденцией, а потом почувствовал себя очень утомленным и лег спать».

«Тюмень имеет все признаки города Европейской России с ее широкими мощеными улицами, с особняками, построенными уже не из дерева, а из камня, деревьями, высаженными вдоль центральных улиц, с многочисленными рекламными плакатами и вывесками над магазинами, указывающими на то, что определенная часть прохожих умеет читать. В Сибири даже в больших городах над магазинами гораздо больше вывесок в виде картинок, чем надписей. На магазинах много картинок и мало слов. Всюду шляпы, сапоги, самовары, костюмы, колеса для экипажей — как будто очутился в эпохе господства символов. В Тюмени начинаешь ощущать, что находишься на территории, где люди уже знакомы с алфавитом».

«Итала»

Тюмень — Екатеринбург (~200 миль)

19 июля 1907 года

В четыре утра «Итала» покинула город и отправилась в сторону Екатеринбурга. Степи закончились, вернулись леса из огромных берез, елей и столбов-сосен. В пятидесяти верстах от Тюмени с левой стороны дороги показалось два дорожных столба, окрашенных в обычные белые, красные и черные полосы. На их рукавах красовались имперские двуглавые орлы с распростертыми крыльями, под ними были надписи: на одном — «Тобольская губерния», на другом — «Пермская губерния». Итальянцы издали мощный слаженный крик — Сибирь осталась за плечами. «Итала» въехала в Европейскую Россию.

«На несколько мгновений мы мысленно вернулись к пройденному пути. Сидели молча, рассеянно глядя перед собой. Взор нашего разума возвращался к Забайкалью с пейзажами настолько разнообразными, что они создавали впечатление хаоса, с его бурными речушками и, наконец, с великим озером, которое в своем неподвижном величии казалось бездной голубого неба. Мы созерцали зеленые степи, пасущиеся на них стада, бурятских пастухов, темную величественную тайгу с бесчисленным воинством деревьев, стоящих на ее защите. Вспоминали широкие, кажущиеся бесконечными сибирские реки, берущие начало в знойной Центральной Азии и умирающие в скованных льдом морях, — реки, несущие среди ила своих русел золотой песок, вымытый из отдаленных и почти неизвестных Алтайских горных цепей, где, возможно, скрыты богатейшие месторождения в мире; стремительный Енисей, величественную Обь, взбудораженный Иртыш. Мы видели бесконечную цепь мрачных, изолированных деревушек с их грубыми избами из бревен, живописные города с бесчисленными белыми храмами с их голубыми и зелеными куполами и бесконечные степи. Мы почти забыли все, что пришлось пережить и выстрадать, и, пересекая ее границы, почувствовали, что немного полюбили Сибирь, и именно за то, что пришлось здесь пережить. Ибо вся энергия и эмоции, которые были вызваны в нас во время нашего долгого путешествия по ней, были живой частью нас самих, и они, казалось, связывали нас какими-то тесными узами с этой чужой землей.

Были моменты, когда мы ненавидели ее, но это было тогда, когда она была сильна, когда казалось, что она вот-вот остановит и покорит нас. Теперь, покидая ее, мы оказались победителями и чувствовали к ней привязанность, проистекающую непосредственно из этого чувства победы. Щедрость по отношению к побежденным, в конце концов, немногим больше, чем благодарность: ничто не слаще сердцу, чем воспоминание о битве, которая была выиграна. Мы больше всего любим то, что стоило нам больше всего, то, что приобретаем с большим трудом. Мы полюбили Сибирь за ее разрушенные мосты, за ее липкую грязь, за ее болота, ее песок, за все то, чему мы были обязаны самым высоким и яростным в торжествующей радости преодоления тяжелых моментов. Мы также с нежными чувствами вспоминали всех, кого встретили там, всех друзей, которых оставили почти сразу после знакомства, и всю доброту незнакомых людей, которые помогали нам двигаться дальше и утешали нас. Мы чувствовали, что наши мысли были ответом на мысли тех, кого мы здесь встретили, и что Сибирь следит за нашими шагами тысячью сердец... Прощай, Сибирь!»

Тридцать верст ехали по лесу, потом начались прогалины, следом луга и поля. Деревни большие, многолюдные, мужики — в красных рубахах.

«Но увы! Мы больше не встречали прежнего дружелюбия, как в Сибири. Нас принимали с неприязненным изумлением, словно мы представляли собой появление неведомого врага. Некоторые убегали, другие молча смотрели на нас в оборонительной позе. Женщины плевали в нашу сторону, исполняя странный обряд защиты от порчи. Одного этого уже достаточно для доказательства того, что мы находились среди людей другого менталитета или, по крайней мере, совершенно иного склада характера».

Быстро ехать не получалось. Дорога представляла собой систему ям, колдобин и канав. На въезде в Камышлов «Италу» встретил велосипедист и предложил следовать за ним. На выезде из города он показал дорогу на Екатеринбург и попрощался. Без него могли бы уехать в Ирбит.

Перед Екатеринбургом в лесных прогалинах стали попадаться богатые виллы, с веранд которых «Италу» приветствовали роскошно одетые дамы. В город въезжали в сопровождении эскорта велосипедистов, богомольные старушки при виде автомобиля крестились. Остановились в «Пале-Рояле». Публика набивалась толпами для осмотра «маленького чудовища», сообщала местная газета. Вечером состоялась встреча с представителями татарской диаспоры, было сделано несколько фотографий.

«Итала»

Екатеринбург — Пермь (~250 миль)

20 июля 1907 года

На следующее утро, 20 июля, в пять часов семнадцать минут, «Итала» проехала мраморный обелиск, на восточной стороне которого высечено слово «Азия», на западной — «Европа». Этого момента они давно ждали. Хотели было остановиться и поднять тост на пороге своего континента. В ящике с инструментами для этого случая была припрятана бутылка шампанского. Но итальянцы в безмолвном согласии не стали этого делать. Продолжили свой путь, каждый думая о своем. Шампанское — слишком тривиально для такого грандиозного события, которое каждый переживал в своей душе. От старта на берегу Тихого океана прошло сорок дней. Позади территории, населенные китайцами, монголами, бурятами, славянами, киргизами, — у каждого народа свои обычаи, свои взгляды на окружающий мир.

Привыкшие к Апеннинским и Альпийским горам, итальянцы проскочили Урал, не заметив его. В своем сообщении в газету Барзини назовет эту местность пологими холмами, присвоившими себе название гор.

На дне долин над деревьями видны были дымящие трубы заводов, шахт и литейных цехов. Навстречу шли длинные караваны из сотен телег, груженных железом, углем и древесиной, которые направлялись в Екатеринбург, чтобы дальше продолжить свой путь по железной дороге.

«Уральские извозчики на телегах бранили нас, но мы больше радовались, чем обижались. Эти оскорбления были верным признаком того, что мы достигли Европы. Пейзаж вполне еще оставался азиатским, но разницу мы чувствовали — терпение и спокойное дружелюбие жителей остались по ту сторону Урала».

Проехали через Кунгур, похожий на сказочный город, в котором церквей и часовен едва ли не столько же, сколько жилых домов. Перед самой Пермью увидели первый татарский минарет в Кояново, который выглядел как обрусевшая мечеть.

Перед Пермью заскрипело левое ведущее колесо. Поездка на цепях не прошла бесследно: цепь повредила крепления спиц к ободу. Мелкие трещины во время дождя исчезали, в сухую погоду они обнажались, и колесо начинало скрипеть. Спицы поливали водой — на какое-то время скрип прекращался. Но постепенно трещины увеличивались, спицы разбалтывались. Этторе обмотал их веревкой — скрип немного уменьшился. Все понимали, что долго так продолжаться не может.

В Пермь въехали около восьми вечера. По городу ходили переполненные трамваи, которые итальянцы рассматривали с таким же любопытством, с каким пассажиры рассматривали их.

Во дворе гостиницы все внимание уделили больному колесу. Требовалась большая емкость с водой. С этой целью в местной бане путешественники арендовали отделение с бассейном, в котором колесо продержали всю ночь. Наутро оно пришло в хорошую форму. Но ненадолго.

«Итала»

Пермь — Казань (~400 миль)

21–23 июля 1907 года

Выехав утром из города, «Итала» встретила длинную вереницу повозок, следовавших на рынок и нагруженных молоком и яйцами. При виде автомобиля лошадь ведущей повозки встала на дыбы, телега перевернулась, яйца разбились, молоко потекло на землю. Остальные лошади среагировали аналогично. Через какую-то минуту все телеги длинной колонны лежали вверх колесами, молоко стекалось в общий ручей, к итальянцам спешили мужики с палками наперевес. Этторе дал газу, и машина ушла от преследователей.

Перед встречей со следующей колонной «Итала» остановилась, Этторе заглушил двигатель. Не помогло. Приблизившись к автомобилю, первая лошадь затрясла головой, заржала, встала на дыбы и опрокинула телегу. Ее примеру последовали все остальные. Пришлось опять давать газу и уходить от разъяренных крестьян.

Перед третьей колонной Этторе изменил тактику: он переключил на четвертую передачу и проскочил колонну на полной скорости. Лошади не успели среагировать, ограничившись запоздалым взмахом головы. Крестьяне восторженно реагировали на невиданную скорость встречного автомобиля.

Началась гроза, обрушился ливень, черные тучи закрыли все небо, ураганный ветер наклонял деревья, дождь хлестал по лицам путешественников. Колеса скользили по грязи, машину кренило в сторону, разворачивало. За шесть часов «Итала» прошла всего пятьдесят верст.

На пароме, буксируемом небольшим пароходом, переправились через Каму. Пройдя тридцать верст, больное колесо заскрипело, заскрежетало, засвистело, раздался треск. Спицы в верхней части обода вышли из пазов, внизу они еще держались под тяжестью автомобиля. Запасного колеса не было, и что делать на пустынном тракте в этой ситуации — совершенно неясно.

Для начала следовало добраться до ближайшей деревни, которая находилась в восьми верстах, и Этторе принялся укреплять спицы и обод прутиками и веревками. В это время мимо проходил старик с теленком. Он недолго понаблюдал за работой механика, осмотрел автомобиль и рассказал, что недалеко живет мастер, который чинит телеги, и он сможет изготовить такое же колесо.

Через час светловолосый, длиннобородый крестьянин лет пятидесяти, осмотрев повреждения, приступил к изготовлению новых спиц. Обод он оценил как очень хороший. Мастер подобрал несколько высушенных сосновых чурочек, которые обычным плотницким топором начал превращать в важные составляющие автомобильного механизма. Ему помогали два подмастерья. Новые спицы оказались более массивными, но и более прочными. Еще три часа ушло на сборку. Со времени поломки колеса прошло восемь часов. «Итала» расплатилась с мастером и продолжила движение.

Начало темнеть, нужно было искать ночлег. Однако в ближайшей деревне от автомобиля все в страхе убегали. Определенно здесь не было телеграфа. В селениях с телеграфом жители знали об автомобильной гонке, ждали и приветствовали участников. В деревнях без телеграфа относились подозрительно или враждебно.

Еле-еле удалось уговорить нескольких прохожих крестьян подойти к машине. Мужики потрогали автомобиль, самые смелые сели в него и согласились прокатиться. Лед растаял, двери домов для путешественников распахнулись, их пригласили на ужин и предложили переночевать.

«Гости приходили к нам до полуночи. Люди свободно заходили и уходили, как это принято в России, ни у кого не спрашивая разрешения. Они хотели рассмотреть нас поближе, заглядывали в дверь, снимали шапки, молча смотрели на нас и довольные удалялись. В полночь мы погасили свет, закутались в наши верные меховые одеяла и растянулись на полу. Последние гости уходили на цыпочках, объявляя с порога: “Чужаки спят!”»

22 июля вышли в четыре утра. По пути переправлялись через многие реки. Реки — главные транспортные артерии, поэтому дороги были заброшены и содержались в ужасном состоянии, напоминая свежевспаханные поля. Рессоры стали чувствительнее к скачкам по бесконечным колдобинам, запасных не было, их оставили в Калгане из-за большого веса и надежды, что они не понадобятся.

Малолюдные городки выглядели уныло, деревянные дома в них были выкрашены в белый цвет, в отличие от деревенских.

Дорога настолько испортилась, что «Итала» катила со скоростью не больше девяти миль в час, иногда шести. Ножной тормоз не действовал, пользовались только ручным. На одном из спусков раздался металлический лязг в передней части — сломались крепления. Этторе сделал все, что мог в лесных условиях. Наступал вечер.

Остановились у одинокой избы, отмеченной на карте как почтовая станция Мелекесская. Ночевали на земле, в четыре утра отправились дальше.

Дорога теперь казалась еще хуже, поскольку гонщики реагировали на каждую колдобину с мыслями, что все сейчас для них закончится. В зелени лесов и лугов перемежались татарские и русские деревни, минареты и звонницы, мелькали кресты и полумесяцы.

«Разнообразие обычаев, с которыми сталкиваешься в России на каждом шагу, поистине поразительно. Чувствуется, что под названиями “русские” и “татары” прячутся и другие народности, которые перемешались, но не растворились. Религий две, а корней больше. Их представители настаивают на сохранении своей самобытности, хотят отличаться от других и сохранять эти отличия».

В три часа на горизонте показалась сверкающая водная гладь. Это была Волга. В тумане проступали очертания Казани.

С тех пор как они покинули Пекин, ни одна из машин не проехала и ярда по асфальтированной дороге за пределами городов. Теперь, в степи под Казанью, экипажи увидели зрелище, которое они едва помнили: дорожные работы. Груды щебня лежали на обочине тракта, огороженные знакомыми деревянными барьерами. Дорожное полотно было настолько хорошим, что «Итала» сломала ограждение и двинулась дальше по строящемуся тракту. За это Боргезе был оштрафован на пятьсот рублей.

В Казани горожане приветствовали гонщиков, одна дама развернула свой экипаж и вызвалась проводить гостей до гостиницы «Европа».

6

«Де Дионы»

Омск — Златоуст (~540 миль)

25–31 июля 1907 года

«Де Дионы» выехали из Омска утром 25 июля, через восемь дней после «Италы». Они переправились через широкий Иртыш на просторном пароме, который тащил буксир. Так же как итальянцы, пересекли степной пожар. Сухая трава тихо, медленно горела. Ехать по ней с полной заправкой и полными канистрами бензина посчитали безрассудным. Бизак присмотрел участок, меньше других охваченный огнем, и экипажи вышли на него с кирками и лопатами, вырывали траву, засыпали огонь землей.

На следующий день достигли Петропавловска, который Кормье в нехарактерной для себя манере назвал небольшим городком с дружелюбными, приятными и отзывчивыми жителями. В этом городке французам предоставили провожатого, поскольку никто толком не мог объяснить, по какой из множества переплетающихся дорог следует ехать до Кургана. Провожатый покинул французов через восемьдесят верст, получив вознаграждение. К вечеру под проливным дождем «Де Дионы» свернули в деревню, где с трудом отыскали постоялый двор.

Вышел хозяин. Дю Тайи попросил открыть ворота, но тот никак не среагировал. Тогда француз оттолкнул его, сам распахнул створы, и «Де Дионы» въехали во двор. Возмущенный владелец закрылся в доме, а дю Тайи поставил навес, под ним — походную кровать, остальные, завернувшись в одеяла, устроились на ночлег в машинах.

Ночью французы были атакованы полчищами крыс, которые забрались на крышу и проникли внутрь автомобилей. Кормье с Колиньоном отогнали машины на середину двора, подальше от построек. Помогло, они смогли уснуть.

На следующий день, в половине одиннадцатого, «Де Дионы» въехали в Курган, в котором остановились только на четыре часа, чтобы заправиться, пообедать и отправить телеграммы. Выехали в четыре часа дня. Из-за ужасающе грязной дороги к восьми часам преодолели всего сорок верст. На следующее утро Колиньон обнаружил, что покрыт плотным кольцом вшей, обосновавшихся в поясе, который он носил. Неприятные ощущения последних дней он списывал на подхваченное кожное заболевание.

Все члены экипажа прошли необходимую в этих случаях обработку и, освободившись от паразитов, поехали дальше.

Вокруг красиво. Плотный лес, поля пшеницы, овса, ржи, конопли и льна. Стада овец. Река Миасс, на ней водяная мельница. Деревни близко друг от друга. Долго сопровождал одинокий всадник. Когда французы остановились, он поинтересовался: «Где лошади?»

Следующий город Челябинск, тихий и сонный. Здесь курсируют омнибусы, общественный конный транспорт. Крытая повозка представляет собой металлический короб для пассажиров.

На телеграфе французы узнали, что Годар вернулся на место своей поломки — в Черемхово, где три недели назад вышло из строя магнето. Это около двух тысяч миль от Челябинска.

Закончились сибирские равнины, начались подъемы и спуски, их намного больше, чем на северном маршруте, которым следовал Боргезе. Лесистые горные пейзажи необычайно живописны, напоминают австрийский Тироль и Швейцарию. Все портит дождь, превративший дорогу в месиво. Машины заносит, колеса крутятся вхолостую. Крутые грязные подъемы преодолеваются с большим трудом.

В небольшой деревушке лошадь, услышав шум мотора, уносится прочь. Разъяренный крестьянин поднимает камень, чтобы бросить в Колиньона. Бизак выскакивает из машины и не дает ему этого сделать. Крестьянин скрывается в своем доме. Бизак бежит за ним, колотит кулаками по двери, но хозяин запирается изнутри.

В этот день «Де Дионы» пересекли границу Европы. У огромного квадратного столба французы остановились и вышли из машин. На одной стороне столба подписано «Европа», на другой — «Азия». Кормье произнес короткую торжественную речь. Через пятьдесят один день после старта в Пекине они въехали в Европу. Дю Тайи встал одной ногой на европейскую землю, другой — на азиатскую, отдал честь сине-бело-красному флагу, развевающемуся на первом «Де Дионе», воскликнув: «Да здравствует Франция!» Сверкнула молния, ударил гром, начался ливень. Экипажи подняли капоты и возвратились в свои автомобили.

В полдень 31 июля они спустились в Златоуст. Множество маленьких деревянных домиков живописно расположились на склоне холма вокруг безмятежного озера Ильмень. При въезде в город большая церковь, чуть дальше оружейный завод.

Остановились в отеле. Путешественников навестили официальные лица и несколько франкоговорящих жителей. Генерал Зеленцов рассказал о состоянии дорог.

«Де Дионы»

Златоуст — Казань (~500 миль)

31 июля — 8 августа 1907 года

Утомившие французов березы и сосны сменились на дубовые и липовые рощи. На многих крутых холмах приходилось выполнять знакомую процедуру разгрузки машин и подъема пешком с багажом в руках. На одном из подъемов, очень длинном, багаж снимать не стали, толкали автомобили по очереди. Присоединился крестьянин. Кормье отметил его как одного из немногих русских, не потребовавших предварительную оплату.

Проезжали мимо мусульманских деревень с мечетями, крестьяне носили белые фетровые шляпы. Спустились сумерки, и перед Бирском французы решились ехать с зажженными фарами. В девяти верстах от города их встретил полицейский, сел в машину Колиньона и подсказывал дорогу.

Несмотря на поздний час, жители города восторженно встретили участников гонки. В сопровождении велосипедистов и конных полицейских автомобили проследовали в гостиницу, в которой, по традиции, в номерах не было ни простыней, ни подушек.

Обед в ресторане состоял из омлета, телятины с зеленым горошком, грушевого компота, бутылки пива и бутылки вина. Все это стоило пятнадцать рублей, или сорок два франка, что очень рассердило дю Тайи.

На улицах Бирска дети в страхе убегали при виде французов, шествующих в грязных одеждах, с растрепанными бородами. «Пора приводить себя в порядок, — заметил по этому поводу дю Тайи, — если мы можем напугать даже русских». Они решили остаться в Бирске на три дня, чтобы отдохнуть от напряжения гонки и отмыться от дорожной грязи. Воды, правда, в номерах не было, и приходилось чиститься в коридоре, мучаясь с рукомойниками, которые ограничивали использование воды.

В Елабуге французы пополнили запасы продуктов. «Утопающая в зелени сельская местность выглядит процветающей, бескрайние пшеничные поля, покрытые снопами пшеницы, простираются насколько хватает глаз. Именно тогда начинаешь понимать, что Россия — это житница Европы», — напишет Кормье.

Через большие и малые реки переправлялись на паромах. Каждая погрузка и выгрузка вызывала проблемы, но православные и мусульманские крестьяне упирались плечами, вталкивая и выталкивая автомобили.

От Казани строили дороги с покрытием. По пути будущей трассы французы проезжали груды щебня и гравия. Инженер-француз, который работал здесь на заводе, рассказал, что деревянные мосты меняют на железобетонные. За двадцать четыре версты до Казани «Де Дионы» выехали на отличную дорогу шириной семь метров.

Гостиница в Казани произвела хорошее впечатление: матрасы, одеяла, даже простыни и подушки за дополнительную плату, мало насекомых.

В шесть утра всех разбудил знакомый до боли рев четырехцилиндрового двигателя. Прибыл «Спайкер». Кормье, Бизак, Колиньон и дю Тайи были крайне удивлены. По их расчетам, «Спайкер» безнадежно отставал и должен был находиться от них очень далеко.

Годар походил на призрака: изможденный, похудевший, бледный, с темными кругами под глазами. С ним рядом двадцатилетний механик Бруно Стефан, который прибыл с запчастями из Амстердама и пересел на автомобиль, по версии Годара, где-то недалеко от Омска. Тот тоже выглядел крайне утомленным.

«Спайкер» представлял собой потрепанную развалину, покрытую коркой грязи, с погнутыми крыльями и разбитыми фарами, изношенными до основания шинами. Это были все те же шины, на которых машина выезжала из Пекина.

Годар, совершенно изнуренный, описал свою гонку со временем по Сибири. 25 июля он вернулся по железной дороге в Черемхово, доехал до места своей поломки, развернулся и начал гонку преследования. 26-го он прибыл в Канск, 27-го — в Красноярск, 28-го — в Томск. Через день перед Омском он встретил Бруно Стефана. 31-го они выехали из Омска, у них сломались рессоры, которые заменили в Петропавловске. 2 августа они проехали Челябинск, 3 августа — Уфу, 6 августа прибыли в Бирск.

Кормье отнесся к этому рассказу с большим недоверием. Годара и Стефана он расспрашивал с пристрастием, отдельно друг от друга.

Некоторые отрезки пути выглядели неправдоподобными. Пробеги Годара составляли по двести-триста и более миль в день, тогда как Кормье с Колиньоном, следуя тем же маршрутом, с трудом иногда преодолевали по шестьдесят миль. Расстояние от Черемхово до Канска «Де Дионы» преодолели за четыре дня, «Спайкер» — за один, из Канска в Мариинск первым потребовалось пять дней, Годару — два. Разница времени в пути из Мариинска до Омска была совсем уж нереальна: восемь дней и два дня.

Годар раскрашивал свою гонку удивительными эпизодами — например, когда Бруно Стефан ночью шел с белым полотенцем впереди «Спайкера», у которого не горели фары. В одной из деревень какая-то женщина подкинула им младенца и скрылась. В другом селении они сделали то же самое — вручили ребенка в руки священнику у церкви и тоже умчались прочь.

Годар утверждал, что он не отпускал руль по двадцать часов в сутки. По пути из крупных городов телеграфировал в «Матэн». Позже организаторы гонки в Париже проверят даты — почти все подтвердится.

Но сомнительных моментов все равно оставалось много. Например, выбор более длинного маршрута через Уфу, куда «Спайкер» прибыл 3 августа. Уфа находилась на Транссибирской магистрали — в этом, видимо, кроется ответ. В Бирске, что в шестидесяти милях к северу от Уфы, Годар и Стефан провели целых три дня. Возможно, они ремонтировали автомобиль, но тогда это не стыкуется с рассказом о безостановочной гонке в течение нескольких последних дней.

Дю Тайи безоговорочно принял версию Годара, которому был обязан жизнью, когда товарищи бросили их в Гоби. Он писал о том, что Шарль Годар установил несколько рекордов и, если бы у него с самого начала рядом был механик, он мог бы посостязаться с Боргезе. Кормье в своей книге тоже не будет делиться своими сомнениями.

Только через пятьдесят шесть лет, уже будучи в весьма преклонном возрасте, Бруно Стефан признается, что рассказ Годара — от начала и до конца выдуманная история. Большую часть пути они проехали на поезде. Телеграммы и открытки в «Матэн» Годар отправлял с остановок на железнодорожных станциях. Он запугивал Стефана, убеждал его молчать в интересах «Спайкера». Они во что бы то ни стало должны были догнать «Де Дионы».

А пока молодой голландский механик жаловался Кормье, что никогда бы не согласился на эту поездку, если бы знал, какие испытания его ожидают.

 

Часть третья

Прогулка по Европе

«Итала»

Казань — Москва (~500 миль)

24–27 июля 1907 года

В девять утра «Итала» выехала из Казани. На самоходном пароме размером с трансатлантический корабль переправилась через Волгу. Виды города с холмов, по которым мчались итальянцы, незабываемы: ослепительно-белые здания, купола соборов и минаретов, круглые резервуары, заполненные нефтью, пришедшей по Волге из Баку. За холмами все исчезло, остались только безлюдные поля.

Дорожное покрытие опять превратилось в знакомое море грязи. Машина скользила, буксовала, крутилась и кипела, проходя в лучшем случае пять миль в час. Лес снова сомкнулся, но он был уже европейским, с дубами и буками.

Проезжая через деревню, автомобиль напугал запряженную в телегу лошадь, которая понесла за собой запутавшегося в вожжах мальчишку. Вожжа обвила ногу, сдернув с нее сапог, поэтому паренек не сильно пострадал. Но крестьяне схватили палки, камни и вознамерились наказать незнакомцев. «Итала» буксовала, перемалывая грязь, уйти от погони не получалось. Тогда Барзини нацелил на преследователей взведенный револьвер. Толпа замерла и отступила. Это был единственный случай за всю гонку, когда пришлось направить на людей огнестрельное оружие.

В этот день итальянцы дважды застревали в пути, и оба раза им помогали русские мужики. Ближе к вечеру из грязи их вытащили мельники. Боргезе заплатил им пять рублей, которые тут же были пущены на водку. Напившись, мельники признавались в любви итальянскому королевству и пели заунывные песни. Путешественники заночевали на полу мельницы, по которому бегали огромные крысы.

Первую половину следующего дня проезжали крохотные деревеньки и городки, стоящие на притоках Волги. После полудня стали попадаться роскошные особняки, ближе к закату — заводские трубы. Где-то рядом был Нижний Новгород. На пригорке показались дрожки, послышались восторженные приветствия. Путешественников встречали секретарь итальянского консула и несколько соотечественников. Гонщикам вручили письма, газеты, телеграммы — «Итала» вернулась в цивилизацию.

За лесом последовала более открытая местность, и наконец в поле зрения показались окраины Нижнего Новгорода. Этот город означал ворота в Европу и конец страданиям.

Губернатор Шрамченко и другие видные горожане устроили в честь гостей банкет в большом саду. Но Барзини первым делом поспешил на телеграф со своим новым репортажем. Однако оператор отказался отправлять сообщение: слишком длинное, две тысячи слов, к тому же на незнакомом языке. С такими штуками Барзини встречался уже несколько раз, поэтому он поспешил на банкет, где было много влиятельной публики, и вопрос скоро был улажен, сообщение отправлено, но почему-то по правилам японского языка, сверху вниз, а не слева направо — это значило, что очередного репортажа итальянские и английские читатели не дождались.

На следующий день открывалась знаменитая ежегодная Нижегородская ярмарка, готовая принять почти три сотни тысяч торговцев и покупателей.

«На берегах громоздились целые горы товаров, увенчанных развевающимися флагами, огромные баржи, пришвартованные к берегу, служили пристанищем для временных построек, плавучих трактиров и ресторанов. Все они были нарядно украшены цветами, там же располагались театр и курительные комнаты, поскольку на ярмарке курить запрещено. На левом берегу Оки мы пересекли обширную территорию, где собственно и проходит ярмарка с ее шестью тысячами лавок, магазинами и рыночными площадями. Целый город, спящий десять месяцев в году и просыпающийся весной, — мы застали его шумное пробуждение. Его необычное население на минуту оторвалось от работы, чтобы потолпиться там, где мы проезжали. На ярмарке в Нижнем найдется всего понемногу, но автомобиля там еще не бывало.

Среди серьезных и задумчивых славян мы увидели много татар в турецких кафтанах и голубых кулмаках, киргизов, пришедших из степей и за тысячи миль пригнавших своих лошадей. Те были связаны друг с другом веревками, которыми они также тянули телеги. Были черкесы, увешанные роскошным оружием, персы в высоких меховых шапках, приплывшие по Волге из Астрахани, армяне со строгими лицами, сибиряки из Тобольска с ценными мехами. По толпе пошел слух, что мы едем из Пекина. Люди смотрели на нас с большим удивлением и задавали тысячи вопросов, которые мы не всегда понимали».

Выехав в сторону Москвы, итальянцы оказались на настоящей дороге! После сорока шести дней, пяти тысяч миль страданий... Ее ждали в Кяхте, потом в Иркутске. Поля, луга, пески, болота, заросли, буреломы — этого сколько угодно, но дорог не было. Только с Нижнего Новгорода начиналось ровное, прямое, покрытое щебнем полотно. Мосты по-прежнему скрипели и раскачивались, но среди них начали встречаться каменные и металлические.

«Только теперь мы почувствовали, что преодолели все трудности. Нам не нужно будет больше карабкаться по скалам, спускаться в пропасти, перелезать через стволы деревьев. Мы больше не будем увязать в коварных топях, нам не придется продираться сквозь болотную растительность и густой лес — дорога сама поведет нас. Она стала нашим другом и проводником, она будет поддерживать нас и сопровождать до цели. Мы издали восторженный вопль, когда с вершины холма увидели ее, идущую до самого горизонта».

По прямому, как стрела, шоссе итальянцы достигли маленького городка, чтобы сделать привал в гостинице перед въездом в древнюю столицу. Несмотря на усталость, долго не могли уснуть, ведь до Москвы оставалось всего несколько миль.

В семь утра проехали Владимир, в восемь — Покров. В Первопрестольной их ждали к двум часам дня, поэтому итальянцы, въехав в Богородск[15], решили немного отдохнуть и позавтракать в главной гостинице города. Второй раз за все путешествие на столе стояла бутылка шампанского, а сам стол был убран скатертью — такого во время завтрака не случалось с самого Пекина.

Итальянцев почти сразу же окружили офицеры, чиновники и знатные горожане, звали в гости, но Боргезе отказывался, ссылаясь на плотное расписание. Однако он не смог не принять учтивого приглашения очаровательной мадам Шибаевой, француженки, владелицы хлопчатобумажной фабрики, которая приехала за итальянцами в роскошном экипаже. Короткий прием состоялся в ее деревянном особняке.

За тридцать верст до Москвы на дороге «Италу» дожидалась пара казаков в черкесских бурках и папахах. Они галопом устремились за автомобилем, обогнали его, а через сто метров к ним присоединилась следующая пара, затем следующая, и еще, и еще. Их обязанностью было оттеснять встречные экипажи на обочину. Никто не возмущался, со всех сторон раздавались приветствия.

У въезда в город «Италу» встречало множество блестящих на солнце автомобилей. Они громко сигналили, подъезжали на расстояние вытянутой руки для приветствия. И хотя до Парижа оставалось еще больше двух тысяч миль, ощущение было такое, что скоро финиш и гонка сейчас завершится.

Президент московского автомобильного клуба господин Жиро вручил золотые значки, означающие прием в члены клуба. Было много журналистов, в том числе из парижской «Матэн», лондонской «Дейли мейл», представители итальянской общины и дипломатического корпуса.

В сопровождении почетного эскорта «Итала» въехала в древнюю столицу Российской империи. Покрытый грязью, потрепанный, нагруженный разным хламом серый автомобиль сопровождали сверкающие полировкой шикарные лимузины с чопорными джентльменами и элегантными дамами. Трудно было поверить в то, что самая обшарпанная и грязная машина — виновница торжества.

Вид на Москву был сказочным: золото куполов среди белого моря домов. В пригороде рабочие заводов и фабрик громко приветствовали автомобильную процессию, пассажиры забирались на крыши трамваев и махали оттуда шапками.

В центре царили тишина и спокойствие, никто не кричал. У гостиницы «Метрополь» итальянцы попали в окружение местного комитета, который огласил двухдневную программу пребывания.

Званые завтраки, обеды и ужины в Москве были организованы итальянским консулом, итальянской общиной, автомобильным клубом, авторитетными обществами и гражданами города в лучших ресторанах: «Метрополе», «Эрмитаже», «Мавритании». В «Яру» песенная программа начиналась в полночь, завершалась на рассвете. По городу и его окрестностям участников ралли возили на московских автомобилях. Гонщики посетили скачки на ипподроме с неизменными в последние годы состязаниями орловских и американских рысаков.

«Нам довелось прожить несколько часов уникальной и многогранной жизнью этого неповторимого города: истинной столицы России, современной и древней, трудового и святого города, чьим развлечениям нисколько не мешают ни вооруженные винтовками с примкнутыми штыками охранники, присматривающие за роскошными частными экипажами, ни снующие между повозками казачьи патрули с карабинами на боку».

За три дня Гвидзарди вычистил и отполировал «Италу», подтянул и заменил крепления. Автомобиль был публично осмотрен московским обществом в гараже «Метрополя». Все механизмы и детали были в хорошем состоянии. Пришлось заменить знаменитое колесо, починенное мужиками в тележной мастерской между Пермью и Казанью. Оно не было сбалансировано и отличалось от трех остальных.

Петербургский комитет предложил посетить также и российскую столицу, и, хотя она была не по пути, Боргезе приглашение принял. Все-таки столичный комитет предпринял огромные усилия для успешного проведения гонки: обеспечил поставки бензина, составил карты дорог, организовал в крупных городах комитеты поддержки. Новый маршрут удлинялся на четыреста миль и проходил через Петербург, север Польши, вдоль Балтийского моря, прежде чем свернуть на юг и вернуться к запланированному пути в Берлине. Барзини, конечно, был не в восторге от решения дона Шипионе — ему хотелось идти к цели более прямым путем.

«Итала»

Москва — Париж, северный маршрут (~2200 миль)

31 июля — 10 августа 1907 года

Проведя в Москве три ясных и солнечных дня, «Итала» вышла из «Метрополя» в четыре часа утра в сопровождении почетного эскорта московских автолюбителей. Пассажиры встречных экипажей, возвращаясь из ресторанов и кабаре в помятых туалетах и сидящих набок цилиндрах, приветствовали итальянцев охрипшими голосами.

В Клину итальянцы попрощались с сопровождением, проехали Тверь, в Торжке пополнили запасы бензина. Компания Нобеля взяла на себя дополнительные обязательства обеспечить «Италу» топливом от Москвы до российской границы. На французские автомобили и южный маршрут это предложение не распространялось.

Ехали со скоростью тридцать миль в час, но, когда пересекли границу Тверской губернии, дорога резко испортилась, и скорость снизилась. Ночевали в Великом Новгороде, который произвел на итальянцев мрачное впечатление. Казалось, город грустит по утраченной власти и славе.

Выехали в шесть утра. Через несколько часов стали попадаться усадьбы, сады и парки, вдалеке показался плывущий над горизонтом черный фабричный дым. На дороге итальянцев поджидал автомобиль с надписью «Париж — Петербург», им управлял член Петербургского автомобильного клуба, который вызвался сопроводить гостей.

В Царском Селе гонщиков встречала длинная вереница автомобилей. Итальянский военный атташе передал приветствия от посла, на встрече присутствовали итальянский консул, секретарь Российского автомобильного клуба Бокель, президент Санкт-Петербургского комитета по проведению гонки Перельман. Дамы забрасывали автомобиль цветами.

Автомобили все прибывали. Они намеревались выехать навстречу гонщикам, но итальянцы прибыли на час раньше назначенного времени, поэтому план встречи был сорван. Чтобы не ломать дальнейшую программу, дона Шипионе убедили немного подождать с въездом в российскую столицу.

Вся процессия отправилась на царскосельский вокзал, где был взят приступом станционный ресторан. Шампанское текло рекой, звучали приветственные речи, вручали изготовленные из золота и серебра ценные подарки.

В столицу въезжали через Нарвские ворота, следовали по Большой Морской, проезжали Мариинскую площадь.

«Мы находились в сердце Петербурга, в сердце Российской империи — между дворцами Святейшего Синода, Сената, Военного министерства и Адмиралтейства, резиденций российской власти. Это одно из величайших мест в мире, и я никогда не чувствовал его величия так, как сейчас, оказавшись здесь почти внезапно, прибыв из бескрайних пустынных серых степей и равнин».

Члены автомобильного клуба преподнесли хлеб-соль. Состоялся большой банкет, который закончился в половине второго ночи. Итальянцы все время были в грязных походных костюмах. Утром, после трех часов сна, они отправились в западном направлении.

Дорожные магистрали были в идеальном состоянии, и за полтора дня гонщики преодолели больше пятисот миль. При приближении к границе империи обычаи, манеры, одежда, языки проживающих здесь народов менялись, как в калейдоскопе. Под проливным дождем проехали Лугу, Псков, Двинск[16], пересекли по железнодорожному мосту Северную Двину. В Ковно[17] жена губернатора пригласила экипаж «Италы» принять участие в благотворительной ярмарке Красного Креста. Автомобиль и князь Боргезе понадобились ей для привлечения публики, с которой взималась плата по десять копеек за вход. Князь, когда узнал об истинных намерениях хозяев, от приглашения отказался.

Проехав сто верст от Ковно, «Итала» достигла германской границы. Два столба с национальными гербами смотрели друг на друга: русский двуглавый орел — на германского одноглавого. Никакой задержки на таможне не произошло, цепь опустилась, и «Итала» переехала через небольшой мостик из одной империи в другую.

«Нам потребовался сорок один день, чтобы пересечь Российскую империю, на территории которой мы столкнулись с самыми серьезными препятствиями за все наше путешествие. Мы покидали ее без сожаления, но и не без определенной симпатии. Много раз мы могли бросить машину и отказаться от всех наших планов, если бы не доброта, терпение и гостеприимство людей, которых мы встретили. Не было ни одного критического момента нашего путешествия без того, чтобы перед нами не возникал образ мужика, безмятежный, величественный, евангельский, со светлой бородой, длинными волосами, выручающего нас во всяких передрягах, вытягивающего нас из болот, спасающего от стремительных речных потоков, а иногда и от голода».

Тут же подъехали три автомобиля, из которых троекратным «ура!» итальянцев приветствовали члены кёнигсбергской секции Имперского автомобильного клуба. На немецком пограничном посту прошла стандартная процедура: Боргезе внес залог на случай, если продаст свой автомобиль в Германии, и получил немецкие водительские права.

Проехали Кёнигсберг[18], за ним маленькие города, аккуратные, опрятные и чистые: Браунсберг, Эльбинг, Мариенбург, Диршау. Ночевали в Прейсиш-Штаргарде. До Парижа оставалось чуть меньше тысячи миль.

На следующий день автомобильная прогулка продолжилась. Ехали со скоростью сорок миль в час по отменной дороге под ясным небом. Мелькали поля, на встречных повозках, груженных снопами сена, ехали крестьяне. Европейские лошади на встречные автомобили не реагировали. Проезжали деревни, напоминающие маленькие города, в отличие от России, где многие города похожи на большие деревни. Иногда дорога заводила в густой, как сибирская тайга, лес.

В четыре часа путешественники въехали в пригороды Берлина. На автомобиле развевался итальянский шерстяной флаг, подаренный в Пекине итальянским гарнизоном. Рваный и бледный, искромсанный ветрами и промытый ливнями.

В гостинице «Бристоль» путешественники скрылись от толпы приветствующих в своих номерах, на следующий день шикарно позавтракали в резиденции Имперского автомобильного клуба.

Из Берлина выезжали в сопровождении большого числа автомобилей с немецкими и итальянскими флагами. Держали сорок миль в час, многие отстали. На озерах и каналах качались небольшие белые яхты. За Бранденбургом на велосипедах ехали толпы рабочих с узелками за спинами и большими курительными трубками с фарфоровыми чашами в зубах. Человек и собака тянули за собой молочные тележки. «Италу» приветствовали мальчишки, идущие в школу, пациенты водного курорта на колясках. Проезжали дома, построенные триста-четыреста лет назад. На ночевку остановились в Белефельде. Туда же прибыли члены кёльнского автомобильного клуба, чтобы устроить банкет в честь участников автопробега. До Парижа четыреста двадцать пять миль.

8 августа мчались со скоростью около шестидесяти миль в час. Тон задавал гоночный автомобиль из Кёльна. В небольшом селении Мюнгерсдорф он не вписался в поворот, врезался и протаранил стену дома. Никто не пострадал.

В шесть вечера в Эйпене итальянцы пересекли бельгийскую границу, полчаса искали таможню. В небольшом городке их остановил полицейский, намеревался выписать штраф за нарушение скоростного режима — быстрее восьми миль в час по городу ездить не разрешалось. Полицейский долго не верил, что Боргезе — князь.

Ночью въехали в Льеж. Только там заметили, что весь автомобиль покрыт приветственными подписями незнакомых людей с датами пребывания в Москве, Петербурге, Кёнигсберге, Берлине.

9 августа, в полшестого утра, выехали в сторону Намюра. За «Италой» на четырех автомобилях следовали корреспонденты парижских газет. В восемь часов прибыли в Динан. Чуть не проехали французскую границу. Бельгийский таможенник остановил автомобиль и рассказал, как по проселочной дороге добраться до таможни, чтобы выполнить необходимые формальности.

Французские журналисты открыли бутылки шампанского, чтобы отметить прибытие на французскую землю. Дороги, аккуратные и ровные, напоминали садовые аллеи. Обедали в Реймсе, ночевали в Мо, за тридцать миль до Парижа. По программе «Итала» должна въехать во французскую столицу 10 августа, в половине пятого вечера.

«Мы почти не сомкнули глаз последнюю ночь нашего паломничества через два континента. Нам лучше, глубже и крепче спалось на канах, глиняных китайских лежанках, вдыхая затхлый, тяжелый воздух, на свежей траве степей, на деревянных полах маленьких сибирских изб, завернувшись в козьи шкуры и подложив под голову фотоаппарат, чем в мягкой постели отеля в Мо, в тридцати милях от Парижа. Именно эта близость Парижа нас тревожит. Мы словно чувствуем этот великий город. Мы словно слышим в ночной тишине мощные пульсации его жизни, доносящиеся до нас. Несколько раз я встаю, чтобы подойти к окну и посмотреть на запад, повторяя про себя: “Париж там”, — словно пытаясь убедить себя в этом, охваченный беспричинным сомнением».

С утра 10 августа улицы городка заполнены людьми и автомобилями. Гудки, сирены, клаксоны. Корреспонденты газет, автомобильные клубы.

Четверть третьего после полудня. Тронулись. С балконов домов, заполненных людьми, летят букеты цветов. Приветствия, аплодисменты, взмахи платков. Серую, грязную машину не все принимают за виновницу торжества и засыпают цветами другие, более приличные автомобили. В Венсенском лесу к процессии присоединяются велосипедисты, многие из них едут впереди, в опасной близости. Проезжающие омнибусы и трамваи останавливаются, из них выходят пассажиры, они хлопают в ладоши.

Небо затягивает тучами. Начинается дождь, с которого стартовало путешествие в Пекине и который сопровождал всю дорогу через Россию. Слишком рано. Приходится остановиться, чтобы точно следовать программе. Подъезжает автобус с открытым верхом и оркестром на борту. Инструменты украшены французскими и итальянскими флагами. Играют триумфальный марш из «Аиды» Джузеппе Верди.

Четверть пятого. Автобус трогается, за ним вся процессия. Велосипедистов уже несколько сотен. Приветственные крики оглушают. Колонна движется со скоростью пешехода. Прохожие подбегают к «Итале», тянутся для рукопожатий. На площади Республики к процессии присоединяются два взвода конной полиции, улица в районе редакции газеты «Матэн» перекрыта подразделениями Республиканской гвардии. Множество фотографов с поднятыми над головами аппаратами. Киношники крутят ручки своих кинокамер. «Итала» заезжает на тротуар перед зданием редакции, разворачивается, останавливается. Дон Шипионе глушит двигатель. Гонка завершена.

Рев толпы не умолкает. Боргезе сидит на месте, руки лежат на руле, Барзини нерешительно ставит левую ногу на тротуар. Из дверей редакции «Матэн» кричат, машут руками, приглашая внутрь. Гонщики выходят из оцепенения, начинают продираться через объятия и рукопожатия к дверям. По пути им суют в руки букеты цветов. Оркестр играет гимн Италии. Шум толпы волнами громче музыки. Боргезе внутри, его проводят к балкону. Дон Шипионе приветствует собравшихся на площади поднятым вверх огромным букетом. В здании редакции разливают шампанское. Хлопки откупоренных бутылок, вспышки магния для фотоснимков.

В это время «Де Дионы» и «Спайкер» подъезжают к Чебоксарам, до Парижа им остается две тысячи двести двадцать миль и три недели пути.

«Де Дионы» и «Спайкер»

Казань — Москва (~500 миль)

9–14 августа 1907 года

9 августа колонна из трех автомобилей выехала из Казани. После вечерних допросов товарищеские отношения между экипажами «Де Дионов» и «Спайкера» угасли окончательно. Дю Тайи страдал от расстройства желудка и решил добираться до Чебоксар на корабле. Когда почувствует себя лучше, вернется в гонку.

Автомобилисты выбрали не ту дорогу, поняли это миль через десять. Пришлось возвращаться обратно в Казань. Волгу пересекли на большом пароходе, битком набитом лошадьми, телегами и казаками, игравшими грустные мелодии на балалайке. Река была забита буксирами, баржами, грузовыми судами и пассажирскими пароходами. Реки стали настолько общепринятым средством сообщения в этих краях, что дорогу между Казанью и Нижним Новгородом перестали обслуживать.

Двести пятьдесят миль, разделяющие Казань и Нижний Новгород, были для «Де Дионов» и «Спайкера» худшим этапом за все время — они продвинулись всего на двадцать пять миль за день. Кормье очень возмущался тем, что между Казанью с населением сто тридцать тысяч жителей и Нижним Новгородом со ста тысячами жителей нет дороги. На карте она отмечена двумя жирными линиями, но на самом деле ее нет. Называл это позором и не хотел за это признавать Россию европейской нацией.

Экипажи «Де Дионов» и «Спайкера» переночевали в Свияжском мужском монастыре, в двадцати пяти милях от Казани. Экипаж «Италы» провел эту ночь в Мо, в тридцати милях от Парижа.

10 августа, в день триумфального въезда итальянцев в Париж, французы выехали из монастыря в сопровождении полицейского, который указывал направление. Несколько миль ехали по полям без каких-либо ориентиров, даже телеграфной линии не было.

После полудня зарядил дождь, превративший дорогу в болото. При малейшем уклоне шины отказывались сцепляться с поверхностью, и холмы преодолевались единственным и давно испытанным методом: водитель первой машины оставался за рулем, все остальные спешивались и толкали ее до вершины холма. То же проделывали со второй машиной, затем с третьей. Спуски были сплошным кошмаром, приходилось с трудом удерживать каждую машину, когда она скользила и кружилась. На ровной поверхности автомобили утопали до середины ступиц в грязи, под которой скрывались ямы и расщелины. На преодоление каждого холма уходило около двух часов.

Дождь прекратился, и колонна смогла ехать быстрее. На одной из небольших рек плотники ремонтировали переправу. Временный мост выглядел вполне прилично, но насыпь имела крутой уклон, и заехать на нее никак не получалось. «Плотники, работающие на мосту, — напишет Кормье, — как типичные русские, наблюдают, держа руки в карманах. Они знают, что последует дальше».

Экипажи пробуют использовать лебедку, но это невыносимо медленно — колеса движутся сантиметр за сантиметром. Такой подъем может занять несколько часов, до наступления темноты не успеть, и французы просят помощи у плотников.

«Именно этого они и ждали. Обсуждение было коротким и простым. Поняв, что они незаменимы, русские требуют скромную сумму в двадцать пять рублей, небольшое состояние, то есть семьдесят франков всего за то, что они толкнут три машины, и притом оплата вперед. Ах, доблестные китайцы, особенно наши доблестные монголы, где вы сейчас? Вас считают необщительными, но подобное поведение вам неизвестно. Колиньон, обычно очень спокойный, приходит в такую ярость, что мы не можем с ним разговаривать. Он не хочет ничего слышать или обсуждать. Он намеревается воспользоваться подъемными механизмами самостоятельно, даже если это займет всю ночь. Тем временем «наши хорошие друзья» ничуть не беспокоятся. Они возвращаются к работе, за исключением бригадира, с циничным выражением лица ожидающего нашего решения. Гнев Колиньона нисколько его не трогает. Стефан, Годар и я пытаемся договориться, но безрезультатно. В конце концов мы соглашаемся, но с условием оплаты только после того, как автомобили окажутся на другом берегу. Это была хорошая идея, потому что уклон был таким, что даже при мощных толчках колеса продолжали вращаться вхолостую. Половина мужчин толкала, другая половина тянула за веревки, и таким образом операция вскоре была завершена»[19].

Французы прибыли в Чебоксары, когда итальянцы въезжали в Париж. 10 августа за четырнадцать часов они преодолели семьдесят миль, в среднем пять миль в час. На пристани Чебоксар для Кормье было оставлено письмо от дю Тайи, в котором он сообщал, что все еще болен и следует рекой до Нижнего Новгорода.

Дождь прекратился. В небольшой деревне к колонне подошла женщина, на прекрасном французском попросила сделать фото с путешественниками и пригласила на обед. Французы отказались — они хотели побыстрей покинуть эту ужасную местность. В этот день за шестнадцать часов они преодолели сто двадцать пять миль.

В одной из деревень гонщики подъехали к почтовой станции. Описание Жоржем Кормье связанного с этим эпизода раскрывает некоторые черты его характера.

«Появляется деревенский полицейский, пытающийся выглядеть очень важным перед жителями деревни, что приводит нас к желанию высмеять его в выражениях, которые мы никогда бы не употребили, если бы он мог нас понять. Это одно из удовольствий во время путешествия по чужой стране с полудюжиной товарищей, часть которых обладает чувством юмора. Мы можем смело давать остроумные комментарии, зная, что никто, кроме нас самих, их не поймет. Во всех деревнях, которые мы посетили в Китае, Монголии и России, мы никогда не упускали возможности развлечься подобным образом.

Наш деревенский полицейский, хотя и не понимает нас, чувствует, что если местные крестьяне слушают его внимательно и уважительно, то к нам это не относится и что, напротив, он является источником нашего веселья. Итак, злой и оскорбленный, он отказывается пускать нас на почтовую станцию и ясно дает понять, что не хочет, чтобы мы оставались в деревне. Мы разражаемся смехом, и бедняга злится еще больше, когда толпа, как это обычно бывает, становится на сторону тех, кто смеется. Красноречивыми жестами я даю ему понять, что, как гласит известная поговорка, я здесь, и я здесь останусь. Я называю его беднягой, потому что он вовсе не злобный, просто ему досадно видеть, как его авторитет падает в глазах деревенской публики. Он явно разрывается между двумя противоположными чувствами. С одной стороны, он хотел бы принять меры против тех, кто игнорирует его власть и не подчиняется. С другой — он боится, что мы можем оказаться знатными иностранцами.

Мы достаем из машины все необходимое для приготовления ужина, определенно намереваясь спать на открытом воздухе, поскольку у нас нет других возможностей. Двери почтовой станции закрыты, чтобы мы не могли войти. Наконец я сжалился над бедным полицейским, который начинает нас раздражать. Мы хотели, чтобы нас оставили в покое. Я показываю ему рекомендательное письмо с императорской печатью, которое он может прочитать при последних лучах дневного света. О, как же изменилось отношение! Он сделал все, что есть в почтовом отделении, доступным для нас: мы будем есть яйца, пить чай и молоко! В это время Колиньон садится за руль и заводит двигатель. Наш полицейский тут же бросается к нему, махая рукой, чтобы он не уезжал. Колиньон и не собирался этого делать, он просто хотел поставить свою машину рядом с моей, чтобы растянуть палатку между ними. Колиньон, Бизак и я спим снаружи, остальные — внутри».

В Нижний Новгород они прибыли 12 августа, когда большая ежегодная ярмарка была в самом разгаре. От Нижнего началась действительно хорошая дорога, укатанная и прямая, как стрела, обсаженная по обеим сторонам деревьями, не идеальная, но французы сравнили ее с бильярдным столом.

Во Владимире «Де Дионы» и «Спайкер» подобрали дю Тайи, который следовал по железной дороге и теперь был уже достаточно здоров, чтобы вернуться на «Де Дион» Жоржа Кормье. Здесь же французов встретила колонна автомобилей из Москвы. Гостей ознакомили с программой на 14 августа, согласно которой въезд в город должен состояться не ранее полудня.

В Богородске, в нескольких милях от Москвы, господином и госпожой Шибаевыми, владельцами хлопчатобумажной фабрики, в честь гостей был организован обед во французском стиле, с многочисленными мелкими предметами сервировки и салатами, которые в последний раз путешественники пробовали в Париже.

По мере приближения к Москве колонна автогонщиков пополнялась все новыми и новыми автомобилями. Несмотря на большое количество машин, велосипедов и пешеходов, полиция грамотно организовала движение.

Экипажи «Де Дионов» и «Спайкера» были приглашены на ужин французской и другими европейскими общинами. В гостинице «Националь» Кормье наслаждался удобствами, о которых почти забыл. В ванной комнате он впервые за два месяца полностью разделся. Воды для умывания было неограниченное количество, он спал на кровати с двумя простынями, одеялом, валиком и подушкой. «Это волшебство! Это просто волшебно!»

Экипаж «Спайкера» претерпел еще одно изменение: механика Стефана заменил Джон Кук, журналист из амстердамской «Телеграф», близкий друг Якобуса Спайкера. Еще один участник автопробега досрочно покинул гонку.

«Де Дионы» и «Спайкер»

Москва — Париж, южный маршрут (~1800 миль)

16–30 августа 1907 года

«Де Дионы» и «Спайкер» покинули Москву 16 августа. В этот день князь Боргезе в Милане участвовал в церемонии приветствия победителя гонки, на которой присутствовало триста тысяч человек.

Следующая цель, Варшава, лежала в семисот шестидесяти милях впереди. Местность, плодородная и процветающая, все больше и больше напоминала путешественникам их родную Францию. Невозмутимый Кормье торжественно опустился на колени и поцеловал дорожное полотно. У Кука был горн, в который он трубил всякий раз, когда был в настроении. Все пассажиры ехали непринужденно, засунув руки в карманы. Только Бизак все еще ожидал какого-нибудь подвоха — например, появления тайги за следующим поворотом.

Дю Тайи переместился на свое привычное место рядом с Годаром. «Спайкер» выполнял роль передового разведчика, который отправлялся вперед для организации размещения на ночлег и заправки, потому что начиная с Москвы поставки топлива по южному маршруту были прекращены.

Выполнив организационные задачи, Годар дожидался остальные экипажи, хотя «Спайкер» при желании мог уйти в отрыв — дороги были хорошие, мощность автомобиля давала ему такую возможность. Голландская пресса предвкушала настоящую гонку от Москвы до Парижа, в которой преимущество в скорости было у «Спайкера». Но Годар решил для себя, что три автомобиля должны финишировать вместе.

Они пересекли Березину там, где Наполеон сделал это почти столетием ранее, во время своего бесславного отступления из Москвы: трогательный и торжественный момент для французов.

Расстояние от Москвы до Варшавы они преодолели за четыре дня. Ночевали на почтовых станциях, где были зарезервированы комнаты для важных путешественников. Польские журналисты устроили большой банкет, и на следующий день, 21 августа, французы выехали к немецкой границе в сопровождении эскорта из трех автомобилей. В тот вечер, после таможенных формальностей, они без сожалений покинули Российскую империю.

«Когда мы садимся в автомобили и проезжаем через ворота, а там деревянные ворота, я не могу не сказать из глубины своего сердца: “Прощай, Россия, действительно прощай. Пусть я никогда больше тебя не увижу!”»

Немецкие таможенники за сто пятнадцать марок выдали шоферу каждой машины шестидневное водительское разрешение, еще по шесть марок взяли за комплект номеров, которые прикрепили к задней части автомобиля.

Обман голландского консула в Пекине имел для Годара очень неприятные последствия. В Кюстрине, в пятидесяти пяти милях от Берлина, к водителю «Спайкера» подошли немецкие полицейские в штатском и сообщили, что он задержан по обвинению в мошенничестве. Три недели назад парижский суд заочно приговорил Шарля Годара к восемнадцати месяцам тюремного заключения и штрафу пять тысяч франков.

Годара арестовали, а его место за рулем занял Йохан Фрилинг, который приехал в Германию с Якобусом Спайкером, чтобы торжественно встретить экипаж голландского автомобиля. После ареста Годара, ожидающего экстрадиции во Францию, делегация завода вернулась в Амстердам не в лучшем расположении духа.

Одной из целей гонки редакция «Матэн», кроме собственной популярности, видела в стимулировании французской автомобильной промышленности. О голландском «Спайкере» сообщения были крайне скудного характера. Если бы «Спайкер» с большим отрывом финишировал раньше «Де Дионов»... Это не вписывалось в планы «Матэн» — Годара решили устранить.

Тем временем продолжалась бесконечная череда приемов, обедов и ужинов. Императорский немецкий автомобильный клуб, посольства, местные жители и пресса — все чествовали участников гонки. Среди тостов и речей президент Имперского автомобильного клуба сказал: «Я пью за союз Франции и Германии в сфере автомобилестроения, с надеждой, что этот союз принесет плоды не только в автомобильных делах, но и в других областях». В других областях тучи только сгущались.

По дорогам Германии и Бельгии «Де Дионы» и «Спайкер» проезжали по двести миль за день. На французской таможне встречающие закидывали гонщиков букетами с трехцветными лентами, чокались позолоченными бокалами с шампанским, «ни в коем случае не русским» — акцентировал Кормье.

По мере приближения к Парижу триумфальное шествие превратилось в променад. На заднем сиденье «Де Диона» Кормье развернул огромный плакат с китайским драконом, специально прибереженный для финишного отрезка. Потрепанные, выцветшие маленькие французские флаги развевались на ветру, покрытых пылью и грязью участников гонки сопровождали новенькие машины с блестящей латунью и лакированными панелями.

В Реймсе и Суассоне улицы переполнены людьми, гонщики едва протискиваются через плотный поток горожан, чтобы принять участие в официальных приемах. В Компьене, в пятидесяти милях от Парижа, городская площадь украшена и освещена. Накрыт банкет. Что же будет завтра?

Город покидают в десять утра. Утренние и вечерние газеты пестрят заголовками: «Плачущие герои», «Борода Кормье»... Число сопровождающих машин растет.

В Крейе солдаты приветствуют автомобилистов с вершины холма. В Энген-ле-Бене, в восьми милях от Парижа, путешественники устраиваются на обед, скрывшись от множества посторонних глаз. Маркиз де Дион приветствует и поздравляет своих водителей.

Последнюю остановку перед прибытием в Париж французы делают в курортном Энгене. Традиционные тосты, много пирожных, шампанское. Кормье еле умещает два огромных букета в своем «Де Дионе», который становится похожим на цветочную клумбу.

Пока Йохан Фрилинг готовится завести «Спайкер», из толпы, образовавшейся вокруг участников, появляется сбежавший от не очень бдительных стражников Годар. Он твердо намерен лично привести голландскую машину к финишу в Париже. Шарль Годар садится в водительское кресло.

Фрилинг мешкает, не зная, как реагировать. Дю Тайи спокойно устраивается на привычном месте рядом со своим старым водителем.

«Все в порядке?» — смотрит Годар на своего напарника. «Все в порядке!» — поднимает тот большой палец. Кормье делает тот же жест и запускает двигатель.

В это время к «Спайкеру» из толпы подходят двое. Это люди Жюля Мадлена, управляющего редактора «Матэн». После требования выйти из автомобиля, которое Годар игнорирует, они начинают вытаскивать его силой. В толпе уже никто не улыбается. Праздник испорчен. Дю Тайи выходит из машины и отправляется прочь. Кормье сидит за рулем и наблюдает за борьбой, Колиньон отворачивается в сторону. Один из нападавших вытягивает водителя за руки, другой, забравшись сзади, удушающим приемом вытаскивает его из водительского кресла. Годар кричит, сопротивляется, но вскоре оказывается лежащим на земле.

Подходят двое полицейских. «Задержите его, он сумасшедший, он пытается сорвать мероприятие». Годара поднимают, он дрожит, его губы и подбородок блестят от размазанной слюны, в глазах слезы.

Дю Тайи возвращается к «Спайкеру». Он крайне возбужден. Просит арестованного Годара показать, как управлять машиной, чтобы вести автомобиль к финишу. Годар крутит головой: это невозможно.

«Де Дионы» и «Спайкер» въезжают в Париж в пять часов вечера 30 августа, через три недели после итальянцев. На насыпях толпится народ, дети сидят на заборах и воротах. Толпа становится гуще. Несколько пешеходов и велосипедистов сбиты с ног. Ничего серьезного.

На Гранд-Бульваре движение останавливается. Полиция и гвардия силой делают в густой толпе проход. Публика скандирует марки автомобилей, имена французских гонщиков, всех, кроме Шарля Годара, как будто знает, что произошло каких-то пару часов назад.

Тротуары, окна, балконы, крыши домов — везде народ. Овации, цветы, барабаны и трубы. Французские, голландские и китайские флаги. Три машины прибывают к финишу. Первым «Спайкер», за ним «Де Дионы». Гонщиков поднимают на руки и вносят в зал для приемов.

Тосты, рукопожатия. Маркиз де Дион говорит о мужестве и энергии членов экипажей. Шампанское льется рекой. Экипажи выходят на балкон. Восторженная толпа ликует.

Бизак обыденно приветствует свою жену, как если бы он только что вернулся из поездки на городском автобусе. Колиньон пожимает плечами с нарочитым безразличием и называет Пекин — Париж своей маленькой прогулкой.

 

Эпилог

Успех автопробега Пекин — Париж, а точнее, внимание к нему публики и мировой автомобильной общественности привели к тому, что уже через полгода «Матэн» совместно с «Нью-Йорк таймс» организовали еще более грандиозную гонку. 12 февраля 1908 года с площади Таймс-сквер стартовал автопробег Нью-Йорк — Париж с участием шести автомобилей: трех французских, американского, итальянского и германского.

Шарль Годар был за рулем французского «Мотоблока», Огюст Понс управлял на этот раз четырехколесным «Сизар-Нодином». Третьим французским автомобилем был «Де Дион-Бутон».

Первоначально запланированный маршрут выглядел сверхавантюрно: следовало пересечь Соединенные Штаты с востока на запад, достичь Сан-Франциско, оттуда на корабле по морю доставить автомобили в Сиэтл. После — на колесах: по Аляске, через застывший Берингов пролив, по Сибири до Якутска и далее до Иркутска, начиная с которого маршрут предыдущей гонки повторялся.

Старт был дан в феврале, чтобы пересечь Берингов пролив до вскрытия льда. Сразу после старта начался снегопад, который не прекращался несколько дней. Метели сменялись дождями, машины вязли в сугробах и грязи. Огюст Понс сошел с дистанции на шестой день вследствие поломки автомобиля. Он проехал всего сорок три мили. «Господин Понс, — заключила «Нью-Йорк таймс», — крайне невезучий гонщик».

Шарль Годар удачно стартовал и какое-то время пользовался вниманием американской прессы. Однако через две недели он начал отставать из-за снежных заносов и плохих дорог сельской Америки. В Кэролле, штат Айова, Годар решил повторить свой прошлогодний трюк и погрузил «Мотоблок» на поезд до Сан-Франциско. Однако местные жители сфотографировали момент погрузки, отправили снимок организаторам, и Годара дисквалифицировали.

Согласно измененному маршруту, четыре автомобиля переправили из Сиэтла через Тихий океан в Японию, оттуда они должны были быть доставлены во Владивосток. В Японии сошел с дистанции третий французский автомобиль. По России гонку продолжили американский «Томас», германский «Протос» и итальянский «Зюст».

Гонка продолжалась сто шестьдесят пять дней, пройдена двадцать одна тысяча миль. Первым пришел «Томас», вторым «Протос», третьим «Зюст». На основе и по мотивам этого автопробега в 1965 году в США был снят комедийный фильм «Большие гонки», на который мальчишки всех континентов бегали по многу раз. В советском прокате фильм появился в 1976 году и прошел с грандиозным успехом, несмотря на то что все путешествие по России из цензурных соображений было вырезано.

Огюст Понс еще несколько раз будет участником различных автомобильных забегов, но постепенно растворится в истории. Зато сверкнет его дочь Лили Понс, французско-американская оперная певица, обладательница колоратурного сопрано, и актриса, которая долгое время сотрудничала с «Метрополитен-опера» в Нью-Йорке, активно выступала с конца 20-х до начала 70-х годов прошлого века во многих театрах мира.

«Итала» вернулась в Италию, где приняла участие в торжественных мероприятиях в Милане, Турине и Риме в присутствии сотен тысяч зрителей. В настоящее время та самая «Итала» выставлена в Национальном музее автомобилей города Турина. В 2015 году в Кирове автомобилю установлен памятник в честь его проезда через город.

Шипионе Боргезе не стал больше участвовать в автомобильных путешествиях, а посвятил себя парламентской деятельности. В 1911 году во время Итало-турецкой войны воевал в Ливии. Участвовал в Первой мировой войне, был призван на дипломатическую службу, в 1918 году налаживал контакты с молодой советской республикой. Дон Шипионе умер во Флоренции в 1927 году в возрасте пятидесяти шести лет.

Луиджи Барзини написал об автопробеге книгу, изданную в том же 1907 году, которая стала бестселлером и была переведена на многие языки, на русский — только спустя сто пятнадцать лет. В качестве военного корреспондента Барзини участвовал в ливийских событиях 1911–1912 годов. В 1922 году он основал в Нью-Йорке италоязычную газету, но вернулся в Италию, где в 30–40-е годы продолжал работать в различных изданиях. Его считали ведущим итальянским журналистом с собственным узнаваемым стилем. В 1945 году Барзини был осужден как коллаборационист, ему запретили заниматься журналистикой и лишили пенсии. Луиджи Барзини умер в нищете в Милане в 1947 году.

Этторе Гвидзарди оставался на службе у Боргезе. Участвовал в Первой и Второй мировых войнах в качестве водителя, служил офицером в автомобильном корпусе. Умер в 1963 году в возрасте восьмидесяти двух лет.

Жорж Кормье занимался продажей автомобилей, был президентом нескольких торговых организаций. В 1908 году вернулся в Китай, чтобы основать автомобильную концессию. В 1911 году открыл автомобильное агентство в Шанхае. Участвовал в Первой мировой войне в составе автомобильной службы. Награжден орденом Почетного легиона. Умер в 1955 году. В его честь названо профессиональное автомеханическое училище в Куломье, к западу от Парижа.

Колиньон и Бизак затерялись в истории. Колиньон консультировал маркиза де Диона перед гонкой Нью-Йорк — Париж. Больше о нем ничего не известно. Вероятно, погиб в Первую мировую войну.

Жан дю Тайи во время Первой мировой войны занимался логистикой тяжелых грузов на фронт. Некоторое время воевал в том же полку, что и Кормье. Имея плохое зрение, был не приспособлен к войне, несколько раз самовольно оставлял свою часть. Окончательно демобилизовался в 1918 году. Вернулся в Северную Африку, где участвовал в издании иллюстрированных путеводителей для автомобилистов. Умер в Алжире в 1932 году в возрасте пятидесяти девяти лет.

Шарль Годар избежал тюремного заключения, но должен был вернуть деньги, полученные от голландских дипломатов. Чтобы собрать необходимые средства, он убедил автомобильного производителя из Бордо заявить его на автопробег Нью-Йорк — Париж. После второй неудачной гонки нигде особо не отметился. Путешествовал. Есть свидетельства о его пребывании в Лондоне, Афинах, Петербурге. В 1914 году во время мобилизации был зачислен в легкую пехоту и прикомандирован к автомобильному заводу. Умер в 1919 году в Париже в больнице в возрасте сорока четырех лет от «общего паралича».

Бруно Стефан стал профессором Делфтского технического университета, директором авиастроительной компании «Фоккер». Осенью 1963 года, через пятьдесят шесть лет после окончания гонки, он получил письмо от одного из голландских энтузиастов, который по заказу английского писателя Алена Эндрюса собирал материал об автопробеге 1907 года. «Вы заставили меня столкнуться с дилеммой в старости, — ответил ему семидесятишестилетний Стефан. — Я считаю, что публичное раскрытие исторических фактов не принесет никакой пользы».

Но все же Стефан направил ему письмо, где раскрыл тайну их путешествия с Годаром, но просил держать эту историю в тайне ради репутации голландского «Спайкера». Стефан признался, что рассказал обо всем только Якобусу Спайкеру, даже дома в семье он никогда об этом не вспоминал. Условия Стефана, видимо, были соблюдены, и в книге Эндрюса, вышедшей в следующем году, Годар был показан как яркий, отважный, незаурядный гонщик, установивший несколько рекордов скоростного преодоления сибирских дорог. Упоминание об этом письме Стефана появилось только в голландской газете «Фолкскрант» в 1998 году и в книге Кассии Клэйр в 2023 году.

В память о великой гонке в новейшее время регулярно проходят автопробеги ретромашин со стартом в Пекине и финишем в Париже. Маршруты меняются, число участвующих автомобилей переваливает за две сотни. В первом из них, в 1989 году, в составе экипажа «Италы» участвовал Андреа Барзини, журналист, режиссер-документалист, внук Луиджи Барзини.