Победитель Международного Волошинского фестиваля 2026 года в номинации журнала «Москва»

Первая линия домов обвалилась еще несколько месяцев назад. Река давно стала вести себя беспокойно, выше по течению обвалила мост, в прошлом году разлилась так, что утащила за собой небольшую деревеньку. В этом добралась и до наших домов. На соседней улице живет инженер, старик совсем, но голова соображает, придумал план укрепления берега. Кое-как укрепили, на время спасало, думали уже, обойдется, а однажды увидели воду во дворах на Заречной улице.

До ближайшего города семь часов езды на машине, сообщение редкое, можно сказать, его нет, отправили послов за помощью. Пришло постановление эвакуироваться в соседнюю деревню.

Вот только я не могу.

1

Вообще-то мы живем на холмах из глины и много лет славились на всю округу своими поделками, да только найти ее уже непросто, да и мастеров почти нет. Здешняя глина редкого цвета — светло-светло-серая. Но самое интересное начинается после запекания: в печи из серой она становится цвета кости и топленого молока, а на солнце блестит искорками спекшихся песчинок. В других деревнях тоже есть глина, много, но совсем темная, пахнет тиной, запечешь ее, и она становится красной, как... Да как везде и как мы привыкли.

Лепить меня научил еще дед, а его — тоже дед, а его... Хотя, если честно, не знаю, может, и бабка. Наши умельцы делали из нее практически все, глиняными петушками украшены наши подворья, кухни, комнаты. Посуда, шкатулки, рамы для зеркал, на одной такой глиняной полке стоят мои иконы в красном углу. Но сейчас гончар здесь только я. Меня зовут Никита. Я живу совсем один, мои все давно ушли, мамка последняя была, в прошлом году захворала и слегла, а меня и не забрал никто — некому. Да и пятнадцать мне скоро, взрослый уже.

Глину добывали обычно на другом берегу. Там она доставалась легко, не надо копать. Идешь, бывало, смотришь — из песка торчит и в руки просится кусок, намылся доровна да на солнце подсох. Лежит мякишем, ждет, пока ты найдешь его. Мне всегда везло собрать самую чистую да самую белую глину. Я иду домой, поглаживая, думаю: что это будет? Может, крынка для молока, а может, ваза для цветов с наших холмов. Или свистульки детям на радость. Закрываю глаза, вожу ладонями, чувствую прохладную шершавую поверхность, словно слоеное тесто, что мама оставляла отдохнуть. Смочу, поглажу, разомну, попрошу у Бога, чтобы высохло в печи, да не потрескалось.

Месяц спустя пошел дождь, каких не бывало. И река утащила соседский холм. Сначала подмыла под ним пещеру и не давала ни камнями заполнить, ни подпорки поставить. Как ни боролись, победить не смогли. Встали как-то утром, а дома висят над обрывом, ушла почти вся земля вокруг и под ними, унесла с собой огороды и даже пару собак с будками.

Тетя Нюра так плакала, так плакала, насилу успокоили. Приезжали дети за ней, забрали в город, все, что она успела собрать, — пара тюков с одеждой да несколько глиняных горшков на память. Остальным помогли наспех упаковать вещи и перебраться выше на холм. Кто к соседям подселился, кто заброшенные дома обжил. Туда уж точно не доберется вода, думали мы. Ночью проснулись от страшного грохота. Обвалились покинутые дома, словно и не было их никогда.

А недавно подмыла река опоры нашего моста, рухнула середина, и стало не перебраться. У Гришки с соседней улицы лодка была, боязно с ним, конечно, уж больно резвая вода на нашем участке, вокруг пахнет тиной, а на нашем участке страхом, но куда деваться — как машина с продуктами да письмами в соседскую деревеньку приходила, так, помолясь, садились к нему в лодку. Авось обойдется. Мне уже почти ничего и не надо с чужой стороны. Хлеб соседка печет, Егоровна, мякиш словно вата сахарная, когда заплачу ей немного, когда она и просто принесет буханку, говорит, странный ты, чем живешь, непонятно. Жалеет. Зачем жалеть меня, за мной ангелы присматривают, что со мной может случиться. Молока вот мне надо много — молочу глину после обжига, чтобы узор получился красивый и слой защитный. Раньше корову держали во многих дворах, теперь согнали их в общее стойло подальше от реки, дежурят по очереди. Я домой принесу, а оно еще теплое, тягучее, пахнет сараем и детством, когда мы еще с дедом первые кружки вымачивали. Мясо всей деревней берем на ферме, что за окраиной, минут сорок ходьбы. Это когда-то приехали городские, уставшие от суеты. Я особо историю их не выспрашивал, но какие-то бизнесмены из бывших. Слухи ходили, что долго выбирали место, в нескольких деревнях и селах пожили, да вот выбрали нашу, Берендеево. Старший — Виктор, отчество так и не знаю, — он сказал, лишнее это. Огромный такой дядька, на голову выше меня. С ним жена, детишки и два брата. Сначала жили в заброшенной хате, что от Михалыча осталась, она уж покосившаяся была и маленькая, комнатки две. Так они, помолясь, на соседнем пригорке себе дом отстроили, коров пригнали, гусей, кур. Разрослось хозяйство на наших глазах. Несколько машин купили, потом овцы, молодой сыр у них вкусный очень, кусаешь — сок брызжет, и во рту разливается такая сливочная сладость, какой другой не пробовал. Но я редко беру, дорогой он. У них, кстати, снегоходы есть, очень выручали. Зимой как завалит снегом, что окна солнца не видят, так только они до соседних сел и могли добраться. Я приходил к ним иногда, приносил свои поделки, Виктор отвозил на базар, а взамен привозил мне книги, свечи и конфеты. Книги делали меня счастливым, свечи горели у икон, помогали не забывать, что я не один, а конфеты напоминали о маме. Очень она любила. Сначала Виктор брал мои поделки неохотно, говорил, некогда мне там ими заниматься, а потом даже сам приходил, давай, что там у тебя есть готовое, отвезу, там уже спрашивают у меня, ждут. Ну я приносил что сделать успевал. Недалеко плотник живет, дядя Паша, хороший такой мужик, с мальства помню его, то яблоками угостит, то на черешню позовет. Иди, говорит, нарви своим. Жалко, пьет сейчас много, то понятно, от одиночества, но когда «сухой», делает мне чудесные деревянные коробочки, я иголок сосновых настелю внутрь да свистульку или шкатулку положу. Очень красиво это выходит и пахнет домом и мамой. Глаз радуется. Местные говорят, у меня талант. А мне просто кажется, это с Божьей помощью иногда выходят ладные вещицы, в них тепло моих рук сохраняется да после печи приумножается. Виктор стал еще и мясо давать на оставшиеся, иногда оставлял деньги какие-то. В общем, живу не впроголодь, на дрова хватает.

2

У Гришки унесло лодку.

Говорили ему, не привязывай к деревьям, вытаскивай, да подальше. Не слушал. Неохота ему было в горку тащить. Давно река не поправлялась в боках, показалось всем, что миновало горе, пронесло. Рано выдохнули. Ночью тогда пошел дождь, вода выливалась на нас неистово. Я проснулся в поту, так тревожно мне стало, звал маму. Но в ответ тихо. Ее похоронили рядом с батей, на кладбище, там и дед с бабкой недалеко, я просил, чтоб во дворе, за домом, я бы присматривал, но кто меня послушал. Нехорошо, говорят, обычаи нарушать. Ну я тихонько браслет снял из бусин, что когда-то сам ей слепил, закопал во дворе у окна, а сверху яблоню посадил. Она еще такая хрупкая да несмелая, но принялась, в этом году даже зацвела, разливая тонкий аромат.

Утром дождь ослаб, вышли осматривать потери. Гришка уже на обрыве причитает. И привязал крепко-накрепко, а только веревка и осталась. Инженер осмотрел обрыв под вторым холмом, неутешительные, говорит, выводы могу сделать, вымоет песок и под этими домами, опасно. Дождь для нас теперь враг. Стали думать, что делать, но я не беспокоюсь, мой дом только на следующей улице.

К реке не спуститься почти, вода бьет берега, словно провинились они. Раньше лилась синим полотном, теперь стала белая, пенится, но белый тот недобрый, неласковый, и грохот стоит силы невиданной, слышно отовсюду. Из окон домов новый вид на кипящую воду да соседский лесной массив. Старожилы говорят, уходить надо, это проклятие бабки Веры, что померла в прошлом году.

Я обошел с правой стороны, там вымыло небольшой провал, спустился почти к самой воде и вдруг увидел невдалеке большой кусок глины торчит невероятной чистоты, давно таких не находил. Но самому не достать, даже и пробовать нечего. Несколько раз я спускался потом, все придумывал, как его вытащить. Наутро пошел к соседям, говорю им:

— Привяжите меня к забору веревкой, я спущусь, глину выкопаю, а вы меня затащите обратно.

Но сосед наотрез, не до меня ему, сколько времени отвела нам неспокойная река на спокойную жизнь — непонятно, может, на этом закончится, а может, следующим дождем размоет и сползут в реку новые дома. Да и опасно это, авось как не затащим, разобьешься.

— Если и не в дождь, так обвалятся весной, как вскроется река ото льда, — покачал головой дед-инженер. — До зимы перебираться надо.

Но я не могу ни о чем думать, только об этом куске глины сливочного цвета. Я уже знаю, что сделаю из него.

На третий день моих молитв сосед сжалился. То ли к новому виду из окна попривык, то ли надоел я ему. Кто-то распустил слух, что я готов убиться ради глины, стали собираться люди. В своем решении я несгибаем, не гнутся и ноги, отказываются идти. Слышу, запричитала соседка: нельзя мальчишку спускать, не по-божески. Мужики говорят, он-то как раз легкий, его втащим обратно, а другого кого — вряд ли. В общем, дали мне ведро, обвязали веревкой вокруг пояса, я уже к самому берегу подошел, как вдруг бежит Виктор, кричит:

— Стоять! Не смей!

Стянул с меня веревку, отвязал от забора второй конец. Подогнали машину, привязали к ней, спускаться вызвался брат его, невысокий, худощавый, говорит:

— Не с-сы, ребята, я хоть плавать умею, КМС как-никак. А этот куда? Потонет ведь.

Спустился, мы дышать перестали, только слышно, как река внизу шумит. Во дворе народу как на базаре, каждый старается к веревке дотянуться, подает, придерживает. Потянулись секунды, бесконечные, липкие. Но, слава богу, еле как слышим стук по ведру, вытаскивайте, значит. Теперь мои ноги не могли устоять на месте, я схватил Виктора за руку, он другой воеводит. Тащи, подавай, тяни. Вот уже голова, ведро, ноги. Улыбается мне, говорит:

— Держи, дружок, там такой еще много.

— Сколько, — спрашиваю, — много? Еще с ведро?

— Смеешься. Торчит блинами по всему склону. Словно творожный слой в ватрушке.

Уговорил я его спуститься еще раз. Чуть не расплакался. Я этот образ статуи увидел во сне. Я понял, смогу сделать так, как никто не мог до этого. Она убережет нас. И так рассказывал честно, без утайки, что поверили мне, наверное, и спуститься согласились еще столько, сколько понадобится.

— Нельзя, — вдруг проворчал инженер. — Нельзя, говорю! Берег и так ненадежный, а вы в нем дыры ковырять задумали. Где это видано — пилить сук, на котором сидишь!

Я взглянул на Виктора, думал, поддержит или нет. Он только и сказал:

— Подумать надо, на сегодня хватит. — И уехал.

3

Мне хватило только на треть. Работать сложно, никогда я еще не делал такие большие статуи. Глина податливая, но строгая со мной, только чуть ошибусь — наказывает, дает трещину. Каркас я сделал из толстой проволоки, Виктор привез когда-то, я думал кукол делать, да так и не пригодилась. А теперь я не сплю третий день, нанизываю глиняные мышцы на проволочные кости будущей статуи.

Я слышу, как мама шепчет: «Не торопись». Мягко давлю пальцами, стараясь не повредить. Впервые я услышал ее в ту самую ночь, как увидел там глину, тогда понял, что должен делать. Теперь главное было время и терпение. Надо сделать хорошо, иначе не сработает.

Храма в деревне никогда не было, ходили к соседям в Болгов. Там стояла малёхонькая церквушка с одной луковкой в тенистом пахучем лесу. В тишине свода я любил смотреть, как плавятся тонкие свечи, наполняя скромное помещение ароматом воска. Задерживал дыхание, чтобы случайно не задуть, и смотрел, как танцуют желтые огни. Мы ходили каждое воскресенье, пока не помер батюшка, старец Никон. Больше священнослужителей в Болгове не оказалось. Обещали нам прислать из другой деревни, да время показало — обещанного три года ждут. Не приехал никто. В городе сказали ездить к ним, а храм закрыли. Мама тогда сказала, что негоже это, конечно, но кто запретит нам верить у своих икон? Так и стали каждый молиться дома. А потом погиб мой отец. И с горя захворала мама.

Слышу «Никита» за забором, выхожу, там стоит пьяный сосед, держит в руках завернутый в простынь шмат глины. Подмигивает мне. Я беру сверток аккуратно, словно младенца, будто опасаясь разбудить. Он смотрит на меня вопросительно: много ль еще надо? Я киваю: много. Он говорит:

— Не переживай, дядя Паша в беде не оставит. — И уходит.

Я смотрю ему вслед долго-долго. Я никогда не попадал в такие ситуации, когда хочется кричать от радости. Но счастье это слишком тревожное, может случиться беда.

4

Дождь пошел через месяц почти. К тому времени у меня была уже половина. Я лепил частями, можно сказать, фрагментами тела. Сначала сразу обжигал, потом понял, что нет возможности соединить, зря только глину перевел. Лепить надо всю сразу и только потом частями в печь.

Каждый раз, как у меня заканчивались запасы, я молился, и дядя Паша приносил мне еще. Подслушивал он, что ли, но был все время точно в срок.

Сегодня я молюсь под звуки грома и шум воды. Я боюсь даже представить, что происходит за окном, верю, что образуется и завтра выйдет ясное солнце. Из молитвы меня вырывают звук ломающегося дерева и лай собак. Потом людской крик, истошный, дикий вопль. Я зажмуриваюсь и шепчу слова, перебирая их в уме так быстро, как только могу.

— Не оставь меня, Господи, Боже мой...

Уже утром я узнаю, что оставил.

И что пропал дядя Паша. Смыло вместе с домами напротив моего.

5

Глины теперь вдоволь.

Ниже по течению стоит гора, разинув книзу пасть, в ней белым языком торчит глиняный пласт. Дождь идет третий день. Я таскал почти дотемна. Два раза упал, сбил руки в кровь, разбил колени, плакал от досады и жалости к дяде Паше. «Нет ли моей вины в случившемся?!» — спрашиваю Господа без конца. Но пока без ответа. Говорят, к нам едут из администрации: все же человек погиб, разбираться будут. Деревня разорена, наши дома последние, уезжают все. Виктор предложил некоторым мужикам к нему перебраться, говорит, давно собирался общину там сделать. Те согласились: а чего нет, места родные всем, живем по несколько поколений.

Река всегда была нам как мать. Напоит, накормит — рыбы всегда было вдоволь. Она текла размеренно, ленно, изредка вспениваясь у каменистых порогов. Сильно выше по течению есть водопад, но к нам приходила она успокоившись, ласково поглаживая песчаные берега. И было слышно, как в тишине трещат лягушки. Сколько помню себя, столько рассказывали, никто не утоп даже никогда, река всех выталкивала на поверхность.

Дядя Паша первый.

Мне никак не даются руки. Я мочу куски глины, часто слезами, разминаю, леплю снова и снова. Уж и перемял ее всю, знаю, что потрескается. Убираю в сторону, беру из-под мокрого полотенца новый кусок. Скоро голова, мне страшно не смочь. Я никогда не лепил так точно к натуре. Падаю на пол. Слышу «ты справишься», поднимаюсь снова.

Вчера на улице съехали последние соседи. Я остался один. Приезжал Виктор, говорит, собирайся, там долепишь. Я говорю, печь тут. Мать тут. Я никуда не пойду. Он закричал, страшно так:

— Мать — там, кладбище — там, за пригорком. Ты тоже захотел? Здесь не осталось никого — все уехали. Чего ты чудишь? Печь тоже сложим там. Погибнешь зазря. Ты когда в последний раз ел? — спрашивает.

Я молчу. Не помню, кажется, еще на прошлой неделе кончилось все. Спал когда — тоже не помню. Все таскал и таскал, потом лепил. Обжигал бесконечно, понапрасну глаза выжег, вижу плохо, но виду не подаю.

Виктор вышел, долго курил, пинал носком ботинка черепушки, которые не получились.

Я подошел к нему:

— Хотите помочь?

— Да.

— Сделайте крест. Большой. В два роста. Я нарисовал тут. — И протянул ему бумажку. — И принесите мне свечей, пожалуйста, а то ночью совсем темно мне.

Он посмотрел исподлобья, долго так, только кивнул и ушел.

Пришли жена Виктора с сыном, принесли хлеб, сыр, молоко и свечи. Я стараюсь не отвлекаться, работаю, пока есть силы, иногда просыпаюсь на полу. Сколько я сплю — не знаю, на улице темно, будто Всемирный потоп. Река, словно чужая, заманивает новые жертвы.

Кажется, мне наконец поддались руки. Можно идти дальше.

6

Я показал, где вкопать крест. Прямо перед яблоней, почти у самой реки. Сам уже еле стою на ногах. Грязные руки не слушаются меня, глаза не видят. Делаю на ощупь. Воздух пахнет сырой листвой, понимаю, что осень. Я и не заметил.

Я спросил:

— Виктор, завтра будет готово, сможете закрепить?

Я сегодня вижу только свет и тень и что пришел Виктор — сообразил по его сопению. Он не сразу понимает, о чем я говорю, подходит совсем близко.

— Парень, — говорит он мне, — ты чего? А ну, посмотри на меня.

Я поворачиваюсь на звук, но, видимо, ошибаюсь, потому что слышу всхлип Виктора.

— Все хорошо, — говорю, — все как и должно быть.

Виктор коснулся моей головы:

— Ты ж седой совсем.

— Это не важное сейчас. Это потом.

— А что важное?

Я ищу его руку. Он не сразу понимает, я шарю в воздухе, чувствуя, как накатывает паника. На секунду, буквально на мгновение, я думаю, что вдруг все напрасное. Но гоню мысль прочь. Наконец его рука в моей руке, и я веду его в мастерскую.

Он останавливается как вкопанный, так резко, что я теряю равновесие.

— Это ты сделал? — Он запинается. — Сам сделал?

— С Божьей помощью.

Он вырвал руку. Я вдруг понял, что он вытирает слезы.

Значит, получилось. Я мысленно благодарю всех, кто помогал. Знаю, что без помощи не справился бы.

— У меня сегодня день рождения, — говорю.

Он молчит, потом прижимает меня к груди, мне на макушку падают его слезы.

7

Я закрываю ставни.

Будет дождь.

Но я его больше не боюсь.

Я почти ничего не вижу глазами, но мне открылось другое зрение. Я вижу людей изнутри. У меня обострен слух, и я всегда понимаю, кто рядом и что он хочет сказать. Я продолжаю лепить, часто просто раздаю детям свистульки и дудочки. За ними едут со всей округи. Кто-то остается помочь, а кто-то сам ищет помощи. Когда возвели крест, река не сразу сдалась, забрала соседские дома. Только мой и остался. Висит на обрыве, охраняемый Господом. Я жил в нем почти всю зиму, но слава моя дошла до областного центра и вынудила перебраться в Болгов.

Берендеево снова отстроено, только теперь сильно выше, за фермой. Даже тетя Нюра вернулась, не смогла в городе жить. Закипела жизнь, много новых людей, есть свой базар и даже школа. Возле креста лежит глиняная плита, там имя начертано: «Павел». Ему, герою, я обязан многим.

Теперь меня здесь называют «отец Никита». Хотя я не «отец» и без зрения семинарию не окончу. Но храм в Болгове снова открыл свои двери. Я служу в нем в перерывах, пока не приезжает священник из города. Открываю утром двери в храм и слушаю тех, кто приходит выговориться.

И каждый день в молитвах благодарю, что рядом течет река.