Соне скучно.

Идет уже вторая неделя, как они с бабушкой и Матвеем сидят на даче. Еще совсем недавно было холодно, и на праздники за окном мело, как в январе, а сейчас температура в тени поднимается до двадцати восьми. Соня не помнит, чтобы когда-то в мае было так жарко. Весь день она лежит на кровати в своей комнате со скошенным потолком — здесь нет кондиционера, и вентилятора нет тоже, и ее ладони потеют, пот бежит между лопатками, а майка липнет к коже. Ей нечего делать.

Ей совсем нечего делать.

Связь без конца прерывается, телефон не ловит Сеть, и Соня по кругу перечитывает старые книги, журналы и вырезки. «Эль» объясняет, почему не стоит часто менять работу. Выпуск «Гламур» с Дженнифер Лопес на обложке старше самой Сони на шесть с половиной лет. «Космополитен» подсказывает, как сделать так, чтобы он думал о тебе постоянно.

Соне хочется, чтобы Славик думал о ней постоянно.

Раньше — когда они приезжали на дачу два, три, пять лет назад — Славик раздражал ее со своими побитыми коленками, торчащими из спортивных шорт, и матерными словами, произносимыми тщательно, как если бы они были стихотворением. Зато в прошлом году... В прошлом году все изменилось, и Славик изменился тоже, стал выше ростом и как будто увереннее. Соня теперь едва достает ему до плеча, и ей это нравится, и его ставший чуть хриплым голос ей нравится тоже, как и Славикова стрижка с завитками волос над ушами и то, как он на Соню смотрит.

«Значит, вот оно как бывает», — думает Соня.

То, что это любовь, ей ясно как дважды два четыре. И именно поэтому она забывает дышать, когда у заброшки на краю поселка Славик затаптывает окурок грязной подошвой кроссовки и целует ее так, как будто хочет укусить. И именно поэтому Матвей, вечно шпионящий за Соней, вечно подсматривающий, вечно все о ней узнающий, дразнится, доводит ее до злых слез, и именно поэтому Соня так сердится, что могла бы его ударить, если бы бабушки не было рядом.

Этим летом он выводит Соню из себя так, как никогда не выводил раньше. Иногда ей хочется, чтобы его не было вообще, так сильно, что она сама боится этого желания.

Соня помнит, как родители принесли его из больницы: внутри жизнерадостно оранжевых пеленок Матвей был маленьким и сморщенным, как персиковая косточка, зевал, пускал пузыри и выглядел настолько уродливым, что, глядя на счастливое лицо матери и гордую улыбку отца, Соня искренне не понимала, зачем они вообще все это затеяли.

Когда мать отнесла Матвея в кроватку, которая была куплена еще полгода назад и теперь занимала половину Сониной комнаты, и тихо-тихо закрыла за собой дверь, отец прижал Соню к себе и быстро поцеловал в макушку.

— Теперь будешь за старшую, — сказал он.

И эти слова Соню больно укололи. Старшая... Соня не хочет быть старшей — это слово звучит как незаслуженное наказание. Ее злит, что обязанность следить за Матвеем и заботиться о нем прицепилась к ней просто потому, что ей не повезло родиться на восемь лет раньше. Когда брат вносится в комнату, неожиданно и резко открывая дверь настежь, эта несправедливость чувствуется особенно остро, как будто Сонино желание дать Матвею затрещину усиливается давней обидой.

— Стучаться можно, дебил? — шипит Соня.

Но Матвей хихикает так, как будто вовсе ее не слышит.

— Почитай мне, почитай мне, почитай мне, — бормочет он и сует Соне замусоленную книжку про Петсона и Финдуса, которую на этой неделе бабушка читала ему как минимум дважды.

Родители покупают Матвею книжки с картинками — огромные, с твердыми переплетами и глянцевыми страницами, которые валяются по всему дому и стоят целое состояние. Соню бесит, что для Матвея им ничего не жалко, зато беспроводные наушники и красные «адидасы» — это слишком дорого, отец не печатает денег, и Соня уже третий год таскает старые «конверсы», хотя на правом уже начал протираться носок.

— Сам почитай, — буркает Соня.

Но Матвей уже залезает на кровать с ногами, и она с ненавистью смотрит, как его грязные сандалики оставляют полосы на ее покрывале.

В детском саду Матвея научили складывать буквы в слова, но читать предложения ему сложно, поэтому в книжках он рассматривает картинки, показывает Соне самые смешные и слушает, как она читает одни и те же истории по кругу, с таким интересом, как будто слышит их в первый раз.

— Сонька, пожалуста, пожалуста, пожалуста, — заводит Матвей, проглатывая букву «й».

Соня закатывает глаза и забирает у него книжку, слишком резко дергая ее на себя:

— Ладно.

Она знает, что, если откажется, Матвей обязательно отомстит — побежит жаловаться бабушке или полезет драться, будет вцепляться в нее нестрижеными ногтями, оставит следы или царапины, которые выглядят так глупо и по-детски, как будто Соне тоже шесть, а ведь ей хочется казаться взрослой, так хочется казаться взрослой и глубокой, когда Славик рядом.

Соня вздыхает поглубже и листает книжку, отыскивает место, на котором бабушка остановилась в прошлый раз.

— Обманули, обманули! — радостно закричал Финдус.

Куры Финдуса недовольно кудахчут, Петсон возвращается в огород, а телефон в Сонином кармане вибрирует. Вытаскивая его, Соня чувствует, как пробегают мурашки.

«Го на лужу», — пишет Славик, и Соня резко садится на кровати, отшвыривает книгу и сует ноги в разношенные «конверсы».

— Сонька!

Матвей удивлен, но Соня его уже не слышит — она не помнит, куда сунула свое единственное платье, да и как она тогда на велике поедет, но эта майка точно не пойдет, голубая мятая, а времени совсем мало.

Славик не любит, когда она опаздывает.

— Сонька, ты куда? — спрашивает Матвей.

И Соня снова вспоминает о его существовании:

— Занята я, видишь?

На затылке Матвея торчит дурацкий вихор, лицо искусано. Брат растерянно тянется за книжкой и смотрит, как Соня мечется по комнате, стягивая с вешалок одежду.

— А читать?..

Пятнадцать минут, она должна быть на пруду через пятнадцать минут.

Славик наверняка уже завел мопед.

— Вечером, — бросает Соня, с ноги открывает дверь и уже на лестнице слышит, как Матвей капризно зовет бабушку.

Потом.

Она с ним потом разберется.

Они со Славиком сидят у пруда, и Соня чувствует себя по-дурацки счастливой, когда он хватает ее за плечо и притягивает к себе.

— Пусть с бабкой идет вечером.

— Ага, щас.

У соседки день рождения, бабушки весь вечер не будет дома, и Славик придет к Соне в восемь. От мысли о том, что произойдет, когда они останутся одни, у Сони потеют ладони.

— Тогда спать пусть ложится.

Соня приподнимает голову и трется носом о Славиков подбородок — сейчас он молча разрешает ей эту нежность, хотя обычно фыркнул и дернулся бы. Не говорит ничего и даже подставляет Соне щеку для поцелуя.

— Оки, сделаю.

Великодушность Славика Соню трогает, и голос ее чуть дрожит. Звучит незнакомо и по-дурацки, как бы Соня ни старалась сделать вид, что ей до происходящего совсем нет дела.

— К восьми тогда ляжет уже. Я уложу.

Этого не происходит, хотя Соня заставляет Матвея умыться и почистить зубы еще в половине восьмого, читает ему про Финдуса и даже разрешает поиграть в планшет на полчаса дольше положенного.

— Я не хочу-у-у спа-а-ать, — ноет он и тащится за Соней в коридор.

— Я сказала, иди к себе в комнату!

Матвей сердито дергается, и Соня вскрикивает от страха: брат стоит так близко к краю лестницы, что одно неосторожное движение — и он упадет головой вниз. Как бы Матвей ни раздражал Соню сегодня, эта мысль пугает ее до ужаса.

— Сколько раз я говорила тебе там не стоять!

Матвей хнычет, и Соня заталкивает его в комнату. Славик придет через десять минут, на улице ливень, и она волнуется, что он не придет вовсе.

На Сонином столике у зеркала в банке стоит ветка сирени — ее сорвал для Сони Славик, и она обращается с ней бережно, как будто от одного дыхания сирень может сломаться. Когда ветка засохнет, Соня сделает из нее гербарий и будет хранить эти цветы вечно, будет показывать детям волшебное, исполняющее желания соцветие с пятью лепестками, и оно всегда будет напоминать ей, как Славик любил ее в этом мае.

За окном грохочет.

Славик приходит с опозданием на двадцать минут — сегодня он особенно резкий, и Соне это не нравится, но она боится его такого, боится и не говорит ничего, даже когда Славик толкает ее на кровать, когда лезет ей под майку и делает ей больно, делает ей больно, делает ей больно.

— Соня! — кричит Матвей.

Соня со Славиком вздрагивают.

— Чё ему надо?

Гром и молния, и при вспышке света Соня видит перекошенное от злости лицо Славика.

— Сонька!

— Я...

— Пусть идет отсюда, — рявкает Славик.

И Соня замолкает, хотя Матвей шумит, и она слышит, как он зовет ее, ломится в дверь и плачет:

— Соня, Соня, мне страшно!

А ведь правда, вспоминает Соня, громкие звуки Матвея пугают, он не любит шум и бежит прочь, стоит только бабушке включить мясорубку. Сейчас ливень хлещет в окна, гром гремит почти оглушительно, и в комнате темно и при включенном ночнике, а на лестнице нет света, и Матвей кричит, а ручка дергается.

И дергается.

И дергается.

— Он грозы боится, — тихо говорит Соня.

— Да пошел он...

За дверью грохочет, и Соня приподнимается на локте — хочет встать, но Славик хватает ее за запястье:

— Долбанулась?

Матвей отпускает дверную ручку.

Славик отпускает Сонину.

— Иди ко мне, — говорит он уже другим голосом.

И Соня сдается.

За дверью Матвей перестает плакать — или просто Соне его уже не слышно.

Когда все наконец кончается, Славик ложится рядом с ней и закуривает сигарету. Теперь в комнате будет пахнуть дымом, бабушка подумает на Соню, и ей достанется — сейчас Соне на это все равно, она дышит глубоко-глубоко и смотрит на обитую вагонкой стену.

«Неужели это всё?» — думает Соня.

— А норм так было, — довольно говорит Славик.

Соне больно до сих пор, двигаться не хочется, и она разглядывает сучки на стене — в детстве думала, что сучки на ней складываются в рожицы, Соня знала каждую из них, и рожицы ей улыбались.

Сейчас картинка не складывается — деревянные физиономии кажутся страшными и даже зловещими, они словно смеются, и Соне почему-то вдруг хочется плакать. Внутри нее, где-то в животе, возникает необъяснимое, странное чувство — ей кажется, будто что-то нехорошее вот-вот произойдет и она, Соня, ничего не сможет сделать, чтобы не дать этому случиться.

Она не ошибается.

В коридоре вдруг раздается шум, и Славик дергается, а Матвей за дверью орет так истошно, что Соня тут же вскакивает с постели.

— Мать твою!

Она не успевает все равно, и, когда они со Славиком выскакивают в коридор, Матвей неподвижно лежит внизу лестницы и даже не плачет.

Соня плохо помнит, что происходит дальше: как выскакивает в сад и как прибегает бабушка, как Славик исчезает, не оставив и следа, и как соседка звонит родителям, как приезжает скорая и как на руках у санитара Матвей кажется таким маленьким, что Соня, не проронившая до этого ни слезинки, вдруг начинает рыдать так, что срывает голос.

Места нет, да и бабушка с ними Соню не пустит. Дверцы хлопают, машины исчезают, и в пустом доме Соня носится по комнатам, захлебываясь от слез. Свет включили, и с каждой стены на нее смотрят сотни деревянных глаз, с каждой полки глядят иконы, и Соня бормочет под нос молитвы сама не зная кому. Святые смотрят на нее, как будто осуждая. Так не сработает, ведь это Соня виновата, они не слушают ее и не помогут тоже.

Этого недостаточно, и Соня бежит наверх. Врывается в спальню, спотыкается, выхватывает сирень из банки и рвет цветок с пятью лепестками, как маленькая.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Она уже потратила все свои желания, и это остается последним — тем, которое она хотела сохранить навечно и которое ей теперь так нужно.

Сонин телефон звонит — это мама, и Соня смотрит на дисплей, не решаясь снять трубку.

Сирень обыкновенная падает на пол, падает из ее рук; в конце концов, это всего лишь глупые фиолетовые лепестки, но Соне хочется, чтобы ее желание исполнилось, так сильно, как никогда ничего в жизни не хотелось.