Горько

Добыв корзину райской снеди,
В недавно выжженной усадьбе
Солдат женился на Победе.
Я был на свадьбе.

Снега лежали на карнизах
Кусками мела.
Вино бурлило в пыльных гильзах.
Кукушка пела.

Пьянело солнце на закате,
Дырявя крыши.
Победа вышла в красном платье
С цветами вишни.

Земля была от счастья липкой.
Звучало скерцо.
Жених-солдат лежал с улыбкой.
С осколком в сердце.


* * *
Над головой новобранца
бритвенная машинка
песенку напевает про
      свинец и огонь.
А у реки невеста
качается, как кувшинка,
перед голым купальщиком,
      у которого бронь.
Будущую дорогу
не уместить в посылку,
хоть и кладет в нее мама
варежки и халву.
Это как будто юность
сунули в морозилку,
чтобы не растекалась
в рюмочной по столу.
Бритвенная синица
бровь посекла и ухо,
капелькой крови военный
        умыт билет.
На призывном перегоне
лавочка мягче пуха,
деньги нужны только
в облике сигарет.
Ангелы скалят зубы
сексу и алкоголю.
Учит слова присяги
наш домашний герой.
Срочная Служба Свету —
это билет на волю.
В песенке про анархию,
бедный, ошибся Цой.
Если дорогу сузить,
можно примкнуть к счастливым.
Небо держать над миром
вместо кариатид.
Пупсики служат рейву,
тёлок мешают с пивом.
Время сгребет их в кучу,
чтобы нажать «delete».
Сколько сменилось в жизни
ветреных декораций,
но до сих пор я помню,
как, задевая бровь,
бритвенная машинка
спела мне в девятнадцать
песенку про свободу,
песенку про любовь.


Неправильная басня

Хотите фантастическую повесть?
Вчера один знакомый лег в кровать,
И у него во сне проснулась совесть.
Да как давай покоя не давать!
Про все грехи ему напомнив строго,
Во сне кричала совесть об одном:
«Ты ловко научился жить без Бога
И рад, что я уснула мертвым сном!
Так пусть же ветер дует, травы гнутся,
Колокола качаются, звеня!
Проснулась я, чтоб ты не смог проснуться
И встать (по крайней мере, без меня)!»
Тут наш герой заплакал безутешно,
Почувствовав, что жизнь пошла по шву...
И совести он клятву дал поспешно,
Что будет с ней во сне и наяву.
Потом петух кричал за домом где-то.
Ночь стала превращаться в молоко.
Проснулся человек, в окошке лето...
И тут же стало на душе легко.
День выдался на редкость лучезарный,
И к вечеру в кругу прекрасных дам
Знакомый наш забыл свой сон кошмарный,
Ведь это предрассудки — верить снам.
Под утро, услыхав раскаты грома,
Он повернул в свой тихий двор с кольца,
Увидел пса бездомного у дома
И что-то вспомнил, но не до конца...
«Я где-то видел эти же глаза».
Наш друг заснул, и началась гроза.


* * *
Пошли, Господь, пчелу
к печальному челу,
чтобы укус (не знаю почему)
обрадовал носившего печали.
Когда я пел — мне птицы отвечали.
Когда молчал —
сосед включал пилу.
Жалея жалить
да лежать в обнимку.
С перекрестивших клювы
брать пример.
И если ты вода,
я — водомер.
Мы превратимся в утреннюю дымку,
в продольную полоску
на Нерли,
в росу при синих травах Васнецова.
Когда стихами воздух облицован,
клин клином вышивают журавли,
где облака —
солдатские тулупы —
земле напоминают о зиме.
Иисус с учениками на холме,
вокруг Андрея съемочная группа.
Две эти «ю» выстраивать в «люблю»,
как ключевой касаться вдруг ключами,
цветов собрать у полустанка маме.
Без пристани тревожно кораблю,
Но пусть его одежду волны лижут,
пусть сеет дождь
Есенина Ока...
Вся наша жизнь — любовь издалека,
ты только сядь,
пожалуйста, поближе.


Ржев

Посвящается моему отцу —
Валерию Васильевичу Маленко

Мы весной поднимаемся в полный рост,
Головами касаясь горячих звёзд.
И сражаемся снова с кромешной тьмой,
Чтобы птицы вернулись сквозь нас домой.
Чтобы солнце вставало в заветный час,
Чтоб вращалась, потомки, земля для вас.
Чтоб траву обдували ветров винты,
Чтоб из наших шинелей росли цветы.
Мы теперь — земляника на тех холмах,
Мы — косые дожди и ручьи во рвах.
Наших писем обрывки как те скворцы.
Мы — медовые травы в следах пыльцы.
Нас в болотах небес не один миллион.
И в кармане у каждого медальон.
Это зерна весны.
Это горя край.
Сорок пятый
     настырный пасхальный май.
Вася, Паша,
Сережа, Егор, Рашид...
Это русской равнины пейзаж расшит
Нами в землю, упавшими на бегу...
В небеса мы завернуты,
           как в фольгу.
Только вот что, не плачьте теперь о нас!
Это мы поминаем вас в горький час!
Это вам разбираться — где мир, где меч!
Это вам теперь память о нас беречь!
Нам стоят обелиски, огни горят,
Пусть же каменных гладят ветра солдат.
Но важнее, ребята, на этот раз,
Чтобы не было стыдно и нам за вас.
Вам труднее, потомки, в засаде дней.
Наша битва с врагами была честней.
Мы закрасили кровью колосья ржи,
А на вас проливаются реки лжи.
Мы умели в атаке и песни петь,
Вас, как рыбу, теперь заманили в сеть.
И у нас на троих был один кисет,
Вам же «умники» в спины смеются вслед.
Нам в советской шинели являлся Бог,
Наши братские кладбища — как упрек.
Вас почти что отрезали от корней!
Вам трудней, наши правнуки, вам трудней!
Мы носили за пазухой красный флаг,
Был у нас Талалихин, Чуйков, Ковпак!
И таких миллион еще сыновей!
Вам труднее, прекрасные, вам трудней!
Произносим молитву мы нараспев:
«Пусть приедет последний из нас во Ржев,
Чтоб вспорхнули с полей журавли, трубя,
Чтоб, столетний, увидел он сам себя!
Молодым, неженатым, глядящим вверх,
В сорок третьем оставшимся здесь навек,
Чем-то красным закрашенный, как снегирь,
Написавшим невесте письмо в Сибирь».

Не кричите про Родину и любовь.
Сорок пятый когда-нибудь будет вновь.
С головы своей снимет планета шлем.
Вот и всё.
Дальше сами.
Спасибо всем.


Последний ветеран

Пусть войной это поле помято,
Но над полем уютно стрижу.
Я на свете все сделал, ребята,
И на небо от вас ухожу.
Подвожу потихоньку итоги.
Удивляясь, гляжу на весну.
В сорок третьем на этой дороге
Мы почти что убили войну.
Нам хватило трудов и талантов
Для защиты обеих столиц.
Я последний из тех лейтенантов,
Что весной превращаются в птиц.
Мир становится звонче и краше,
И деревья, как дети, растут.
Мне пора. Мне товарищи машут
И зовут, и зовут, и зовут.
Под окном уже правнуки-внуки,
Каждый к долгим дорогам готов.
А из неба тревожные звуки —
Вертолет для поливки цветов.
Лейся, дождь, над высокой травою!
Птица вешняя, в небе кружись!
Солнце снова встает за Невою.
Жизнь идет. Продолжается жизнь.