Пора, славяне! Стихи
Виктор Глебович Верстаков — российский писатель и журналист, автор многих популярных стихотворений и песен на тему Афганской войны. Окончил Военно-инженерную академию имени Дзержинского. После академии и недолгой службы в войсках получил приглашение в газету «Правда», где проработал двенадцать лет журналистом в военном отделе, а затем в отделе информации. Неоднократно выезжал в командировки в Афганистан. Написал много репортажей и очерков. Писать стихи начал в 1970 году. Автор пятнадцати книг стихов, прозы и публицистики. Последняя книга стихов «Пора, славяне» вышла в 2011 году в Москве. Стихи и публицистика переводились на немецкий, болгарский и польский языки. Лауреат многих литературных премий. Полковник запаса, член правления Союза писателей России. Награжден медалью «За боевые заслуги», орденом Почета, медалью «За укрепление боевого содружества».
Войска небесной обороны
Святая Русская держава
В кровавый дым погружена.
Ее поруганная слава
Земному взгляду не видна.
Исполосованы знамёна.
Но над изменой и враньём
Войска небесной обороны
Еще глядят за окоём.
Дом Богородицы, Россия,
Твои поля и города,
Враждебной отданные силе,
Горят от боли и стыда.
Полки, бригады, батальоны
Отгородились от своих.
Войска небесной обороны
Одни за мертвых и живых.
И по невидимому следу,
Не преклоняя головы,
Святые ратники победы
Сойдут из вольной синевы.
И беззаконные законы
Не одолеют Русь, пока
Над нею держат оборону
Ее небесные войска.
Девятая рота
Еще на границе и дальше границы
стоят в ожидании наши полки,
а там, на подходе к афганской столице,
девятая рота примкнула штыки.
Девятая рота сдала партбилеты,
из памяти вычеркнула имена.
Ведь если затянется бой до рассвета,
то не было роты, приснилась она...
Войну мы тогда называли «работа»,
а все же она оставалась войной.
Идет по Кабулу девятая рота,
и нет никого у нее за спиной.
Пускай коротка ее бронеколонна,
последней ходившая в мирном строю, —
девятая рота сбивает заслоны
в безвестном декабрьском первом бою.
Прости же, девятая рота, отставших:
такая уж служба, таков был приказ.
Но завтра зачислят на должности павших
в девятую роту кого-то из нас.
Войну мы опять называем «работа»,
а все же она остается войной.
Идет по России девятая рота,
и нет никого у нее за спиной...
Нюрка
Плачет Нюрка, живая душа,
слезы с кровью смешались на лапах.
Ах, как Нюрка была хороша —
самый тоненький чуяла запах.
Плачет Нюрка, а птица летит,
боевая железная птица.
Плачет Нюрка, себе не простит.
Но ведь плачет. И все ей простится.
Гладит Нюрку родная рука.
Ей лизнуть бы хозяйскую руку:
так знакома она, так легка,
обреченная Нюркой на муку.
Вертолетный врезается пол
в иссеченное Нюркино тело.
...Сотню раз она чуяла тол,
а в сто первый — чуть-чуть не успела.
По загривку прошел холодок,
когда запахом сбоку пахнуло,
но на тонкий стальной проводок
по расщелине лапа скользнула.
И взметнулся огонь из камней,
и запахло железом каленым,
и хозяин, идущий за ней,
опустился на землю со стоном.
И ползла к нему Нюрка, ползла,
и лизала его, и лизала,
и хрипела — на помощь звала,
и глазами всю боль рассказала.
Подбежали к саперу друзья,
обмотали бинтами сапёра.
Он сказал: «Мне без Нюрки нельзя».
«Нет, — сказали ему. — Это горы...»
Вертолет прилетел поутру,
их вдвоем погрузили в машину.
«Ты не плачь, Нюрка, я не умру,
ты не плачь, я тебя не покину».
* * *
Последний батальон уходит из Кабула,
На взлетной полосе гудит последний Ил,
Дымами дизелей дорогу затянуло.
Прощай, Афганистан, который я любил.
Война была войной, не лучше и не хуже,
Чем тысячи других в иные времена,
В пустынях жгла жарой, в горах губила стужей
И девять с лишним лет стреляла в нас она.
С лихвой оплачен долг интернациональный,
Не посрамили мы Советскую страну.
И все же иногда оглянемся печально
На брошенный Кабул, предчувствуя вину.
Оставили друзей наедине с врагами,
Оставили врагов с судьбой наедине.
Одни убьют других, потом погибнут сами
На недобитой нами горестной войне.
Последняя колонна от аэродрома
Идет на Чарикар и дальше — на Джабаль.
Перемахнем Саланг и завтра будем дома...
Прощай, Афганистан, которого мне жаль.
Урус-Мартан
Белый снег в Урус-Мартане,
В белом инее броня.
И как будто на экране —
Дым столбом средь бела дня.
По окраинному дому
Отработал вертолёт.
Встав из снега, Ми-восьмому
Салютует русский взвод.
Понапрасну позабыли
Ичкерийские бойцы,
Как опасно жить в могиле,
Что копали их отцы.
Да, селенье в переводе
«Погребенье русских», но
Русский с места не уходит,
Если памятно оно.
Здесь наш предок похоронен,
Мы в ответе перед ним.
Ничего не провороним.
Никого не предадим.
В короткую песню не верьте
От боя до боя не долго,
не коротко, лишь бы не вспять.
А что нам терять, кроме долга?
Нам нечего больше терять.
И пусть на пространствах державы
весь фронт наш — незримая пядь.
А что нам терять, кроме славы?
Нам нечего больше терять.
Пилотки и волосы серы,
но выбилась белая прядь.
А что нам терять, кроме веры?
Нам нечего больше терять.
Звезда из некрашеной жести
восходит над нами опять.
А что нам терять, кроме чести?
Нам нечего больше терять.
В короткую песню не верьте,
нам вечная песня под стать.
Ведь что нам терять, кроме смерти?
Нам нечего больше терять.
* * *
В углу Ставропольского края
Граница видна из окна.
Не думали мы, что вторая
Кавказская будет война.
Разбили французов и немцев.
Откуда же эта напасть —
Средь вновь одичавших чеченцев
Внедрять несоветскую власть?
Священные горы Кавказа
Уныло торчат в облаках.
Нет правды в кремлевских указах,
Нет ярости в русских штыках.
За новое тысячелетье
Под выстрелы выпьем до дна:
Ведь там, впереди, еще третья,
Уже мировая война.
* * *
Свои своих из-под брони косили.
Не хочется ни верить, ни служить.
И все же без Москвы жила Россия,
Без армии России не прожить.
Виновные ответят поименно
За пулеметно-пушечный расстрел.
Но наши офицерские погоны
Господь еще снимать нам не велел.
И пусть неувядаемым позором
Придворные овеялись полки —
Есть в армии законы, по которым
Грехи смывают сами штрафники.
Отныне не кричат «Москва за нами!»,
Но, стиснув зубы, верят под огнем,
Что русское простреленное знамя
Мы все-таки поднимем над Кремлем.
Офицерский романс
Были когда-то и мы офицеры —
Бражники, ратники, юность Руси,
Пленники чести, хранители веры,
Взгляды любви обходя на рыси.
Бальные залы, полтавские хаты,
Блеск эполет и зловоние ран.
Перед Отечеством не виноватый,
Перед любовью винись, капитан.
Были когда-то и мы офицеры
Первой на свете всемирной войны,
В серых шинелях в Галиции серой,
В серых фуражках поверх седины.
Сумрак землянок, траншейная глина,
Сестры походных госпиталей.
Перед Россией ни в чем не повинный,
Перед разлукой сестру пожалей.
Были когда-то и мы офицеры —
Белая сила, Христовая рать.
В полную меру, в последнюю меру
Счастье испить и навек потерять.
Бьет артиллерия в купол церковный,
Не устоять тебе, Спас на Крови.
Воинским чином пред жизнью виновный,
Спой, капитан, о последней любви.
Были когда-то и мы офицеры,
Давние раны украдкой леча...
Цифры 14-й — 41-й
Перевернула эпоха сплеча.
Рвутся фронты, как лежалые нити,
И не в Галиции — возле Москвы.
Перед женой, капитан, повинитесь,
Перед Россией останьтесь правы.
Были когда-то и мы офицеры,
Верные долгу в неверном пути,
На искалеченных склонах Панджшера
Кровью своею писали «Прости».
Свой ли, чужой грянет выстрел итогом —
Не прояснят ни устав, ни Коран.
Перед Любовью, Отчизной и Богом
Вы не виновны еще, капитан.
Были вчера еще мы офицеры,
Пасынки некогда отчей страны,
В горной Чечне выжигая пещеры
Пламенем новой Кавказской войны.
Нас предавали и нас поносили,
Слева измена и справа обман.
Но если вновь возродится Россия,
Может быть, вспомнят и нас, капитан.
* * *
Порабощая тело духу,
Избрав нетленные пути,
Сумей и смуту, и разруху,
И Божий гнев перенести.
Век суетен, сердца жестоки,
Добро не побеждает зла.
Грядут кровавые уроки,
Бьют смертные колокола.
Пусть человеческая слава
Прельстила грешные сердца
И ослабевшая держава
Не чтит героя и творца —
Но до окраины Вселенной
Лежит — его не зачеркнуть —
Твой офицерский, твой военный,
Твой жертвенный и грозный путь.
* * *
Отец, я тебя не забуду.
Прости мне до срока вину,
Что я не сберег от иуды
Великую нашу страну.
На кладбище Шуйском старинном
Над нашей родною рекой
Прости согрешившему сыну,
Что не уберег твой покой.
В боях на Востоке и Юге
И я не боялся огня.
Но в жизненном замкнутом круге
Враги обманули меня.
Не жду ни подмоги, ни чуда,
Прости лишь до срока вину.
Отец, я тебя не забуду.
Отец, я верну нам страну.
Эпоха
Нас не почитают, не читают,
не преподают, не издают.
Перед нами женщины не тают,
внуки наших песен не поют.
Старые поэты, ветераны
русского Парнаса и войны —
водку пьем, долечиваем раны,
смотрим прозаические сны.
Мы давно не нравимся эпохе,
чужды ей сраженья и стихи.
Говорит: «Делишки ваши плохи».
Отвечаем: «И твои плохи».
Как ты, дура, без литературы
будешь во Вселенной куковать?
Чем свои войнушки и амуры
в жизни будешь запечатлевать?
А с другой эпохою сразишься,
кто тебя, немую, защитит?
Бога ты, эпоха, не боишься.
Он ведь Слово, значит, Он пиит.
Но шумит эпоха в Интернете,
чтоб своей не слышать тишины,
позабыв, что жизни нет на свете
без литературы и войны.
* * *
Над Графскою пристанью шепот
Глубокой соленой воды.
Еще далеко, Севастополь,
До нашей последней беды.
Еще инкерманские тропы
Полынью не все заросли.
Еще ты стоишь, Севастополь,
На краешке русской земли.
Над Азией и над Европой
Холодные льются дожди.
Останься со мной, Севастополь,
Пожалуйста, не уходи.
Пусть слышен отчаянный ропот
Листвы на осеннем ветру.
Останься в живых, Севастополь,
Иначе я тоже умру.
Пора, славяне!
Нас окружили в Бамиане.
Не оторваться от земли.
Комбат сказал: «Пора, славяне».
И мы поднялись и пошли.
И даже раненые встали,
и мертвые глядели вслед.
Мы окружение прорвали,
пройдя сквозь тот и этот свет.
Потом за павшими вернулись,
их положили на лафет
и на Россию оглянулись.
Пора, славяне. Смерти нет.
Святая Русская держава
В кровавый дым погружена.
Ее поруганная слава
Земному взгляду не видна.
Исполосованы знамёна.
Но над изменой и враньём
Войска небесной обороны
Еще глядят за окоём.
Дом Богородицы, Россия,
Твои поля и города,
Враждебной отданные силе,
Горят от боли и стыда.
Полки, бригады, батальоны
Отгородились от своих.
Войска небесной обороны
Одни за мертвых и живых.
И по невидимому следу,
Не преклоняя головы,
Святые ратники победы
Сойдут из вольной синевы.
И беззаконные законы
Не одолеют Русь, пока
Над нею держат оборону
Ее небесные войска.
Девятая рота
Еще на границе и дальше границы
стоят в ожидании наши полки,
а там, на подходе к афганской столице,
девятая рота примкнула штыки.
Девятая рота сдала партбилеты,
из памяти вычеркнула имена.
Ведь если затянется бой до рассвета,
то не было роты, приснилась она...
Войну мы тогда называли «работа»,
а все же она оставалась войной.
Идет по Кабулу девятая рота,
и нет никого у нее за спиной.
Пускай коротка ее бронеколонна,
последней ходившая в мирном строю, —
девятая рота сбивает заслоны
в безвестном декабрьском первом бою.
Прости же, девятая рота, отставших:
такая уж служба, таков был приказ.
Но завтра зачислят на должности павших
в девятую роту кого-то из нас.
Войну мы опять называем «работа»,
а все же она остается войной.
Идет по России девятая рота,
и нет никого у нее за спиной...
Нюрка
Плачет Нюрка, живая душа,
слезы с кровью смешались на лапах.
Ах, как Нюрка была хороша —
самый тоненький чуяла запах.
Плачет Нюрка, а птица летит,
боевая железная птица.
Плачет Нюрка, себе не простит.
Но ведь плачет. И все ей простится.
Гладит Нюрку родная рука.
Ей лизнуть бы хозяйскую руку:
так знакома она, так легка,
обреченная Нюркой на муку.
Вертолетный врезается пол
в иссеченное Нюркино тело.
...Сотню раз она чуяла тол,
а в сто первый — чуть-чуть не успела.
По загривку прошел холодок,
когда запахом сбоку пахнуло,
но на тонкий стальной проводок
по расщелине лапа скользнула.
И взметнулся огонь из камней,
и запахло железом каленым,
и хозяин, идущий за ней,
опустился на землю со стоном.
И ползла к нему Нюрка, ползла,
и лизала его, и лизала,
и хрипела — на помощь звала,
и глазами всю боль рассказала.
Подбежали к саперу друзья,
обмотали бинтами сапёра.
Он сказал: «Мне без Нюрки нельзя».
«Нет, — сказали ему. — Это горы...»
Вертолет прилетел поутру,
их вдвоем погрузили в машину.
«Ты не плачь, Нюрка, я не умру,
ты не плачь, я тебя не покину».
* * *
Последний батальон уходит из Кабула,
На взлетной полосе гудит последний Ил,
Дымами дизелей дорогу затянуло.
Прощай, Афганистан, который я любил.
Война была войной, не лучше и не хуже,
Чем тысячи других в иные времена,
В пустынях жгла жарой, в горах губила стужей
И девять с лишним лет стреляла в нас она.
С лихвой оплачен долг интернациональный,
Не посрамили мы Советскую страну.
И все же иногда оглянемся печально
На брошенный Кабул, предчувствуя вину.
Оставили друзей наедине с врагами,
Оставили врагов с судьбой наедине.
Одни убьют других, потом погибнут сами
На недобитой нами горестной войне.
Последняя колонна от аэродрома
Идет на Чарикар и дальше — на Джабаль.
Перемахнем Саланг и завтра будем дома...
Прощай, Афганистан, которого мне жаль.
Урус-Мартан
Белый снег в Урус-Мартане,
В белом инее броня.
И как будто на экране —
Дым столбом средь бела дня.
По окраинному дому
Отработал вертолёт.
Встав из снега, Ми-восьмому
Салютует русский взвод.
Понапрасну позабыли
Ичкерийские бойцы,
Как опасно жить в могиле,
Что копали их отцы.
Да, селенье в переводе
«Погребенье русских», но
Русский с места не уходит,
Если памятно оно.
Здесь наш предок похоронен,
Мы в ответе перед ним.
Ничего не провороним.
Никого не предадим.
В короткую песню не верьте
От боя до боя не долго,
не коротко, лишь бы не вспять.
А что нам терять, кроме долга?
Нам нечего больше терять.
И пусть на пространствах державы
весь фронт наш — незримая пядь.
А что нам терять, кроме славы?
Нам нечего больше терять.
Пилотки и волосы серы,
но выбилась белая прядь.
А что нам терять, кроме веры?
Нам нечего больше терять.
Звезда из некрашеной жести
восходит над нами опять.
А что нам терять, кроме чести?
Нам нечего больше терять.
В короткую песню не верьте,
нам вечная песня под стать.
Ведь что нам терять, кроме смерти?
Нам нечего больше терять.
* * *
В углу Ставропольского края
Граница видна из окна.
Не думали мы, что вторая
Кавказская будет война.
Разбили французов и немцев.
Откуда же эта напасть —
Средь вновь одичавших чеченцев
Внедрять несоветскую власть?
Священные горы Кавказа
Уныло торчат в облаках.
Нет правды в кремлевских указах,
Нет ярости в русских штыках.
За новое тысячелетье
Под выстрелы выпьем до дна:
Ведь там, впереди, еще третья,
Уже мировая война.
* * *
Свои своих из-под брони косили.
Не хочется ни верить, ни служить.
И все же без Москвы жила Россия,
Без армии России не прожить.
Виновные ответят поименно
За пулеметно-пушечный расстрел.
Но наши офицерские погоны
Господь еще снимать нам не велел.
И пусть неувядаемым позором
Придворные овеялись полки —
Есть в армии законы, по которым
Грехи смывают сами штрафники.
Отныне не кричат «Москва за нами!»,
Но, стиснув зубы, верят под огнем,
Что русское простреленное знамя
Мы все-таки поднимем над Кремлем.
Офицерский романс
Были когда-то и мы офицеры —
Бражники, ратники, юность Руси,
Пленники чести, хранители веры,
Взгляды любви обходя на рыси.
Бальные залы, полтавские хаты,
Блеск эполет и зловоние ран.
Перед Отечеством не виноватый,
Перед любовью винись, капитан.
Были когда-то и мы офицеры
Первой на свете всемирной войны,
В серых шинелях в Галиции серой,
В серых фуражках поверх седины.
Сумрак землянок, траншейная глина,
Сестры походных госпиталей.
Перед Россией ни в чем не повинный,
Перед разлукой сестру пожалей.
Были когда-то и мы офицеры —
Белая сила, Христовая рать.
В полную меру, в последнюю меру
Счастье испить и навек потерять.
Бьет артиллерия в купол церковный,
Не устоять тебе, Спас на Крови.
Воинским чином пред жизнью виновный,
Спой, капитан, о последней любви.
Были когда-то и мы офицеры,
Давние раны украдкой леча...
Цифры 14-й — 41-й
Перевернула эпоха сплеча.
Рвутся фронты, как лежалые нити,
И не в Галиции — возле Москвы.
Перед женой, капитан, повинитесь,
Перед Россией останьтесь правы.
Были когда-то и мы офицеры,
Верные долгу в неверном пути,
На искалеченных склонах Панджшера
Кровью своею писали «Прости».
Свой ли, чужой грянет выстрел итогом —
Не прояснят ни устав, ни Коран.
Перед Любовью, Отчизной и Богом
Вы не виновны еще, капитан.
Были вчера еще мы офицеры,
Пасынки некогда отчей страны,
В горной Чечне выжигая пещеры
Пламенем новой Кавказской войны.
Нас предавали и нас поносили,
Слева измена и справа обман.
Но если вновь возродится Россия,
Может быть, вспомнят и нас, капитан.
* * *
Порабощая тело духу,
Избрав нетленные пути,
Сумей и смуту, и разруху,
И Божий гнев перенести.
Век суетен, сердца жестоки,
Добро не побеждает зла.
Грядут кровавые уроки,
Бьют смертные колокола.
Пусть человеческая слава
Прельстила грешные сердца
И ослабевшая держава
Не чтит героя и творца —
Но до окраины Вселенной
Лежит — его не зачеркнуть —
Твой офицерский, твой военный,
Твой жертвенный и грозный путь.
* * *
Отец, я тебя не забуду.
Прости мне до срока вину,
Что я не сберег от иуды
Великую нашу страну.
На кладбище Шуйском старинном
Над нашей родною рекой
Прости согрешившему сыну,
Что не уберег твой покой.
В боях на Востоке и Юге
И я не боялся огня.
Но в жизненном замкнутом круге
Враги обманули меня.
Не жду ни подмоги, ни чуда,
Прости лишь до срока вину.
Отец, я тебя не забуду.
Отец, я верну нам страну.
Эпоха
Нас не почитают, не читают,
не преподают, не издают.
Перед нами женщины не тают,
внуки наших песен не поют.
Старые поэты, ветераны
русского Парнаса и войны —
водку пьем, долечиваем раны,
смотрим прозаические сны.
Мы давно не нравимся эпохе,
чужды ей сраженья и стихи.
Говорит: «Делишки ваши плохи».
Отвечаем: «И твои плохи».
Как ты, дура, без литературы
будешь во Вселенной куковать?
Чем свои войнушки и амуры
в жизни будешь запечатлевать?
А с другой эпохою сразишься,
кто тебя, немую, защитит?
Бога ты, эпоха, не боишься.
Он ведь Слово, значит, Он пиит.
Но шумит эпоха в Интернете,
чтоб своей не слышать тишины,
позабыв, что жизни нет на свете
без литературы и войны.
* * *
Над Графскою пристанью шепот
Глубокой соленой воды.
Еще далеко, Севастополь,
До нашей последней беды.
Еще инкерманские тропы
Полынью не все заросли.
Еще ты стоишь, Севастополь,
На краешке русской земли.
Над Азией и над Европой
Холодные льются дожди.
Останься со мной, Севастополь,
Пожалуйста, не уходи.
Пусть слышен отчаянный ропот
Листвы на осеннем ветру.
Останься в живых, Севастополь,
Иначе я тоже умру.
Пора, славяне!
Нас окружили в Бамиане.
Не оторваться от земли.
Комбат сказал: «Пора, славяне».
И мы поднялись и пошли.
И даже раненые встали,
и мертвые глядели вслед.
Мы окружение прорвали,
пройдя сквозь тот и этот свет.
Потом за павшими вернулись,
их положили на лафет
и на Россию оглянулись.
Пора, славяне. Смерти нет.
Комментарии
Комментарии 1 - 0 из 0
Книгоноша
Письма о письме
Чарльз Буковски писал много, и много писал о самом писательстве. Причем, весьма своеобразным способо…