Альбатрос в армейской форме

Среди литераторов нашего поколения редко кому незнакомы военные песни Виктора Верстакова: «Пылает город Кандагар», «От боя до боя не долго», «Война становится привычкой»... Боевые, решительные, мужественные, они не только поражали слушателей в московских залах, но и воодушевляли воинов перед сражением, а поездить по гарнизонам и горячим точкам поэту с гитарой довелось немало.

Менее известны его тихие, проникновенные романсы: «Над Графскою пристанью шепот», «Здесь, на войне, в горной стране», «Девчонка из шуйского бара», а тем более — философские стихи, где он с офицерской прямотой ставит неразрешимые вопросы отваги, любви и веры: «Случай в Вифании», «Бог зла не создавал», «Разговор с автоматом»...

Впрочем, это литература, а что в жизни? Известно, что лучше всего человек познаётся в поездке. Мне посчастливилось бывать с полковником Верстаковым в нескольких путешествиях. Особенно запомнился вояж в Польшу. До этого мы вместе ездили в Тулу, но тогда сойтись поближе как-то не удалось.

Началось все еще в Бресте. Пока мы сидели на вокзале в ожидании пригородного поезда и пили недорогую, но качественную белорусскую водку, Верстаков успел смотаться до Брестской крепости и делился с нами впечатлениями. Потом они вылились в пронзительное стихотворение «Над Западным Бугом», где было сказано:

Берег пологий, каменный мост —

вот вам и вся граница.

Это не крепость, это погост,

здесь невозможно биться!

Десять минут — и враги внутри,

и никуда не деться:

Или сдавайся, или умри —

как тебе скажет сердце.

Собираясь в поездку, Виктор Глебович не придумал ничего лучшего, как одеться в армейский камуфляж. Это мы в России привыкли ко всему, а поляки с их трусливой фанаберией... Конечно, выправка военного человека говорит о многом. Форма одежды тут ни при чем. Он бы и в смокинге с бабочкой выглядел как человек, который готов со связкой гранат выскочить из траншеи и ринуться в атаку. Кстати, во время застолий, как только возникала необходимость добавить, Верстаков первым выпрямлялся по стойке смирно, оправлял на себе одежду и был готов в экспедицию. Но это мелочь.

А тогда студенты-филологи Варшавского университета с ужасом взирали на русского военного человека в тельняшке, хотя бы и с гитарой, думая, что перед ними — оккупант, захватчик. Разумеется, вслух никто ничего не сказал. Он все понял, а потому отказался от выезда в Краков. Но затем, вечером, мы сидели в гостевой квартире российского торгпредства в Варшаве и слушали его песни, которые вряд ли когда-нибудь будут понятны самолюбивым полякам.

Очевидно, Виктор Глебович чувствовал себя немного неловко в окружении людей, чуждых поэзии. В свое время Шарль Бодлер нашел для этого образ альбатроса, совсем недавно гордо реявшего над волнами, но пойманного матросами и теперь вынужденного неуклюже передвигаться по палубе. Тогда я не увидел такой аналогии, а ныне она кажется совершенно уместной.

Когда настало время идти на встречу с местными писателями, сопровождавшая нас дама мягко отстранила Верстакова от нашей небольшой группы, а чтобы он не остался один, присовокупила к нему и меня. Дескать, не надо вам туда. Ну что ж, мы ничуть не огорчились, а для начала зашли в ближайший костел, послушали орган, а потом приземлились в пивной, где опрокинули по кружке пенного.

На обратном пути снова были песни, стихи, откровения. Верстаков нисколько не жалел, что программа его пребывания на земле Мицкевича была несколько урезана. Мы были сравнительно молоды, относительно веселы и жаждали скорейшего возвращения в Москву.

Верстакову предложили написать несколько зонгов для пьесы Николая Иванова. Там по сюжету полагалась песенка капитана, у которого на погонах восемь звездочек, тогда как его сверстники уже ходят в подполковниках, командуют батальонами и начальствуют над штабами. Он сам недоумевал по этому поводу: «Так кто же этот капитан, который до сих пор комвзвода? Разгильдяй?..» Но явный признак настоящего таланта — умение увидеть великое в малом и серьезное в смешном. В его песенке отразилась судьба страны и ее армии:

Я в Абхазии бывал,

в Приднестровье воевал,

я верхом на танке

ездил по Таганке...

Мне давала ордена

удивленная страна:

умный, мол, ворует,

а дурак — воюет.

На Белорусском вокзале мы расстались, но не навсегда. Когда пришел день моей свадьбы, я пригласил его, как ближайшего друга, на торжество, проходившее в стенах Московской писательской организации. Когда завершились дежурные тосты, Верстаков взял в руки гитару, и я немного ревниво отметил, что все внимание гостей от жениха и невесты переместилось в сторону его песенного искусства. Но интерес к нему был столь неподделен, что оставалось только радоваться, что среди приглашенных есть такой талантливый человек.

В последние годы он жил отшельником в Тверской области, где присматривал за хозяйством владельца дачи, и перенес многие семейные утраты. Наверное, болел, но никогда не жаловался — характер не тот.

Сергей Казначеев

Звезда из некрашеной жести

Мы сидели теплой компанией в редакции. Витя охотно пел под гитару свои любимые советские песни.

— Какую еще? — вскинул он бровь.

— Спой «Для меня ты всех милей и дороже», — попросил я.

— Не понял. Это какую? — На его лице нарисовалось недоумение.

— Здрасьте! Из «Увольнения на берег».

— Из чего?

— Ну, фильм такой начала шестидесятых.

— Ни фильм не смотрел, ни песни не слыхал. Ну-ка, напой!

— «Для меня ты, для меня ты всех милей и дороже, — запел я. — Прохожу я по асфальту твоих площадей. Здравствуй, город, здравствуй, город знакомых прохожих! Здравствуй, город самых лучших на свете людей!»

— А дальше?

Я спел песню до конца.

— И мелодия такая хорошая, и стихи... — Он чуть не плакал. — Как же оно мимо меня прошло, ума не приложу!

Витя огорчился, стал сердиться, спорить со всеми, придираясь по любому поводу. Его сильно задело, что он до сих пор не знал «Песню о родном городе» Кирилла Молчанова на стихи Николая Доризо. Он, знавший все советские песни! Ушел злой.

Виктор Верстаков считал себя до конца советским человеком и таковым оставался до последнего вздоха. Его бесило рожденное из гнилого нутра девяностых презрительное отношение к «совку».

— Совок разгромил гитлеровскую Германию, построил великую державу, которая через шестнадцать лет после чудовищной битвы первой запустила в космос Гагарина, — кипятился он. — А ваши все цари да белогвардейцы? Они способны были на такое? А если бы сейчас на нас напал тот вермахт? Сколько бы мы продержались? Месяц? Два? Не больше. Так и молчите!

Он оказался под завалами разрушенного СССР, с трудом вылезал из-под обломков и вылез искалеченный. Как его отец Глеб Викторович, который горел в танке, выбрался весь израненный, контуженый, обожженный. И каково было сыну сравнивать с отцом всю мелкую сволочь, взявшуюся управлять страной, вылезя не из танков и не из завалов, а из уютненьких квартир! Сытенько причмокивающих, как Гайдар, вешающих народу лапшу на уши, как Горбачев.

Мы познакомились с ним в 1990 году на совещании военных писателей в Пицунде. Он — полковник, за спиной несколько командировок в Афган, а у меня только одна, и я лейтенант; он — поэт, любимый воинами-интернационалистами, воспевающий воинскую доблесть русских солдат и офицеров, я — прозаик, только начавший повесть «Заблудившийся БТР», но, так же как он, горящий любовью к русскому воинству, к действующей армии. Его песни в Афгане лились из всех магнитофонов. «Верстак есть? Дай переписать!» Я сам привез из той единственной поездки целую кассету Верстака и теперь почитал за честь познакомиться лично.

И мы мгновенно подружились, в писательских поездках держались рядом. Конечно, немало осушили, но куда без этого? Умели не пьянеть, а только твердеть.

Иногда, особенно в последнее время, ссорились, у него появилась вздорная привычка оспаривать любое высказывание: «Что? Сталин великий? Да Сталин чудовище!», «Что? Невинных? Сталин ошибался? Да он самый лучший правитель России за всю историю!». И так обо всем. Скажешь «белое», он — «черное», скажешь «круглое», он — «квадратное». В этом проявлялся его сильнейший душевный перелом после разрушения СССР, от которого он так и не вылечился. И я его понимал, мирился с ерепенистостью.

Подружившись на совещании военных писателей после Афгана, в последний раз мы сидели с ним за общим дружеским столом в Белозёрске, на дне рождения моей жены во время семинара молодых писателей из зоны СВО. Он то был весел, то погружался в печаль. Уже тогда болезнь грызла его.

Потом мы долго бродили по берегам Белого озера, говорили о той боли, что сейчас на сердце у каждого русского человека. Будет ли радость? Обязательно будет, не может не быть!

Вот только он не дожил. Уже на этом свете не обнимемся. Не увидим вместе праздничный победный салют.

Одна из лучших Витиных песен «Нам нечего больше терять». Ее последний куплет начинается словами: «Звезда из некрашеной жести восходит над нами опять...» Звезда, венчающая солдатские могильные пирамидки, взошла теперь и над павшим поэтом-воином Виктором Верстаковым.

Вечная тебе память, дорогой Глебыч!

Александр Сегень

«Но военной тайны не продал...»

Виктор был человек серьезный. Я, по крайней мере, смеющимся его, кажется, не видел ни разу. И во внешности его проступало нечто прямое, суровое, едва ли не волчье. Встречались мы не так часто, чаще всего, по обычаю середины восьмидесятых годов, в редакционных застольях, на литературных совещаниях или в ЦДЛ в «пестром зале».

Песни, которые он пел под гитару, абсолютно соответствовали характеру. В них не было, в отличие от большинства бардовских песен, никаких тайных намеков против власти, не было политической сатиры, подшучивания, той «фиги в кармане», которую так любили и ждали в те времена слушатели из интеллигенции. Это были прямые, честные, трагические песни о войне, о боевом товариществе, о дружбе и любви. Это были очень хорошие стихи, положенные на простую мелодию. Стихи, наполненные самым главным в поэзии — глубочайшим лирическим чувством.

Из песен я выяснил, что он человек военный, воевал в Афганистане.

Как-то мне сказали, что он коммунист. Это меня не удивило, потому что звание у Верстакова было полковник, а в таком звании, вероятно, нужно было обязательно быть партийным. То есть это вовсе не означало, что человек верит в светлое будущее человечества, в то, что «народ и партия едины», и во все прочее, во что никто уже давно не верил. Я думаю, в коммунизм уже не очень-то верили даже и секретари обкомов. Меня, когда я узнал Виктора поближе, удивило другое. Выяснилось в беседах наших и спорах, что Верстаков искренне верит в коммунистические идеи! Поначалу я решил, что он только делает вид, но после нескольких горячих стычек вынужден был признать, что верит по-настоящему. Более того, некоторые его замечания мне показались весьма убедительными.

Один из таких разговоров состоялся у нас в Доме творчества в Малеевке, где мы с ним руководили поэтическим семинаром. Вечером после занятий мы сидели на берегу озера, выпивали и вели философские беседы.

Я упирал на то, что более кровавого режима, чем коммунистический, трудно сыскать в истории... Один Пол Пот чего стоит!..

— Видишь ли, — возразил Виктор. — Коммунизм скомпрометировали нарочно. Сделали из него страшилище.

— Кто сделал?

— Паразиты. Тот, кто правит миром и живет ссудным процентом. Для «ссудного процента» идея коммунизма смертельна. Вот почему идее коммунизма дали осуществиться на практике, но специально вымазали в крови. Чтобы навсегда отпугнуть от этой идеи людей.

Мне это рассуждение показалось забавным, но вместе с тем и очень здравым. Мы продолжали свои мирные беседы. И не помню уже, в тот ли вечер или в какой-то иной, но я что называется перебрал и изрядно, по молодости лет, накуролесил. Отчего проснулся в страшных муках совести.

— Что ты маешься? — спрашивал Виктор. — Ну, подумаешь, подрался вчера. Ну, за Маринкой гонялся... Ерунда все это. В пределах нормы.

— Да какая же ерунда?! Скажешь тоже, «в пределах нормы»... Как же мне теперь той самой Марине в глаза смотреть?

— Не унывай! Вот если бы ты военную тайну продал, тогда иное дело! Но ты же, надеюсь, военную тайну вчера не продал?

Я представил себе, каково мне было бы сейчас, если бы ненароком продал какую-нибудь военную тайну.

— Военной тайны я не продал! — сказал я и почувствовал немалое душевное облегчение

— То-то же, — усмехнулся Верстаков.

С тех пор при встрече мы неизменно выясняли друг у друга, не продал ли кто из нас спьяну военную тайну.

Но пришло время, когда невинная эта шутка вдруг перестала быть шуткой. Перемены обрушились на страну стремительно и круто. Самые, казалось бы, верные и пламенные коммунисты-ленинцы на трибунах и площадях принялись жечь свои партбилеты... Все продавалось и предавалось.

Верстаков билет не сжигал.

Жизнь разнесла нас, мы встречались все реже, от случая к случаю. И уже никогда больше при встречах не задавали друг другу вопрос о военной тайне. Шутить на эту тему было глупо и кощунственно. Потому что военные и прочие государственные тайны продавались теперь открыто, едва ли не публично. И не под пытками или спьяну, а совершенно трезво и расчетливо, причем очень большими людьми и за очень небольшие деньги.

Я все планировал связаться с Виктором Верстаковым, попросить для журнала новые стихи. Мне говорили, пишет он мало, живет в глуши. Пару раз пытался ему звонить, но трубка была «вне зоны досягаемости». А теперь вот и весь он оказался вне зоны досягаемости. Разумеется, временно. Пока все мы не окажемся в свой черед в той самой зоне...

Покой, Господи, душу усопшего раба Твоего Виктора.

Владислав Артёмов

Правда и свобода

Уж и не вспомню, в каком году, но точно при советской власти, готовил я в журнале «Литературная учеба» к печати подборку хорошего поэта Владимира Урусова. И тут в разговоре с коллегами возникло еще одно поэтическое имя — Виктор Верстаков. И все в один голос стали мне говорить, что Виктор «еще лучше Владимира»!

Я удивился. Поэты не рождаются сразу пачками. Нет, были, конечно, случаи, вот хотя бы сестры Лохвицкие, к примеру, но вообще-то удивительно.

Вскоре познакомился с творчеством Виктора Верстакова. И понял, что молва не лжет.

И вообще личность Виктора была удивительна. Во-первых, он был полковником. Во-вторых, работал в газете «Правда». И то и другое исключало, на мой взгляд, возможность развития в таком человеке настоящего таланта. Потом я вспомнил о своем старшем товарище по семинару в Литинституте полковнике Юрии Беличенко, тоже замечательном сочинителе. Оставалось теперь как-то «объяснить» правду. В том, загнивавшем Советском Союзе, в газете, которая представляла собой чуть ли не последний форпост борьбы за его существование, не могло быть настоящего поэта. Или он должен был оказаться приспособленцем, или все же... Но нет, притвориться хорошим поэтом невозможно. Примерно так же, как умным человеком.

А в том, что Виктор Верстаков поэт подлинный, сомнений быть не могло.

Позже мне посчастливилось познакомиться с Виктором ближе, правда, я никогда не считал себя вправе называть его своим другом, но хорошим знакомым — конечно.

Бывали мы с ним и другими замечательными людьми и в поездках, даже заграничных, тогда, в первые постсоветские годы, это было легко. Ничего не стоило оказаться в любой стране из тех, что сейчас практически считают себя в состоянии войны с нами.

Я часто задавался вопросом: а в чем, собственно, дело? Что изменилось за эти годы? Ведь мы отказались от нарративной идеологии, в области государственного строительства ведем себя тихо и мирно, кроме тех, разумеется, случаев, когда нам открыто хамят. Почему нас почти любили тогда и почему почти ненавидят сейчас?

И я вспомнил один все, как мне кажется, объясняющий случай.

Как-то раз Виктор Верстаков зашел ко мне на работу, в ту самую «Литературную учебу», что находилась на седьмом этаже в двадцатиэтажном корпусе издательства «Молодая гвардия».

Посидели, поговорили. Пошли в буфет на десятый этаж, чтобы перекусить. А буфет у нас был такой точкой сбора молодых литсотрудников из всех находившихся в здании журналов: «Юного натуралиста», «Юного художника», «Веселых картинок», «Ровесника», ну и так далее. Перекинешься словом с тем, другим, и тебе становится ясна повестка текущего дня и настроение журналистских масс.

Я заметил, как сильно испортилось настроение Виктора, когда мы из этого буфета — тогдашнего, можно сказать, «Интернета» — возвращались в редакцию.

— В чем дело? — естественно, поинтересовался я.

А рассказано было за столом много анекдотов — о Брежневе, например, и о других известных партлюдях, и о стране победившего социализма в общем. Кстати, сотрудником журнала «Молодой коммунист». Народ-то был всё молодой и лихой.

— А ты знаешь, — сказал он, — ведь в этом здании нет ни одного человека, который был бы за советскую власть.

Я задумался. Потом пришел к выводу: Виктор-то прав.

И вот за это, за тотальный кавээновский антисоветизм, нас на Западе привечали.

Мы высмеивали свою страну, и нас за это гладили по головке. Чем сильнее мы измывались над родиной, тем охотнее открывались кошельки принимающей стороны. Виктор был не из тех, кого можно было бы заманить на эти грязноватые праздники.

Он уважал себя, уважал страну. Жаль, что его нет с нами сейчас, вот уж он, конечно, написал бы о нынешней войне.

Михаил Попов