Либерализм — это порядочность негодяев.
Валерий Гаврилин, композитор

Был такой Илья Эренбург, который, как и многие советские писатели, при жизни Сталина восхвалял его, а после смерти «развенчивал». Но он оставил ценные свидетельства о культе Сталина на Западе, поскольку был «выездной» и постоянно вояжировал по заграницам. Так, в книге «Надежда мира», вышедшей в издательстве «Советский писатель» в 1950 году тиражом 90 000 экземпляров, он цитирует стихотворение о Сталине (видимо, им же переведенное) испанского народного поэта Санчо Переса, «крестьянина с лицом, обожженным солнцем Кастилии, с руками широкими и узловатыми, как ветка оливы»:

Плакали дети, был горек хлеб.

Плохо жили крестьяне.

Трубку курит большой человек,

его имя: Сталин.

Он живет далеко, там летом снег,

туда на осле не доехать.

Он сказал: «Маслина растет
                                                для всех.

Зачем обижать человека?»

Он хотел, чтобы все пили вино.

Он хотел, чтобы дети смеялись.

Я сегодня почистил ружье

и сказал матери: «Сталин!»

Она у меня стара и темна.

Я сказал ей одно слово:
                                             «Сталин».

Это все равно что сказать: «мать»,

это все равно что сказать:
                                           «товарищ».

Если меня застрелит враг,

отдай ружье младшему брату.

Надо уметь умирать,

надо уметь драться.

Сталин думает о Москве,

я думаю о моей деревне,

но у нас с ним один свет,

одно горе, одна победа.

(Из очерка «Большие чувства»)

Стихотворение было написано весной 1936 года, накануне франкистского мятежа. «Прикольные» слова лирического героя про маслину и вино — кастильская легенда, но мало что так способствует культу личности человека, как легенда.

Однако стихи Переса — это проявление народного культа Сталина на Западе. А ведь был еще и вполне себе буржуазный. Все знают об американском фильме «Касабланка», снятом в 1942 году Майклом Кёртисом, и почти никто — о следующей его картине, «Миссия в Москву» (1943), сделанной на той же киностудии «Уорнер Бразерс». Отчего так? Ответ прост: потому что упомянутая миссия в Москву осуществлялась в 1936–1938 годах, в разгар сталинской чистки высших эшелонов власти. Которая Кёртисом полностью оправдывается, а схваченные НКВД и посаженные на скамью подсудимых Радек, Пятаков, Сокольников, Бухарин, Гринько, Крестинский, Розенгольц, Тухачевский, Ягода изображены в виде гадов подколодных. (Создатели фильма, не заморачиваясь, объединили второй и третий московские процессы в один.) Был даже «иудушка Троцкий» в исполнении актера С.Голденберга, но по размышлении эпизод с ним Кёртис вырезал. «Старшие товарищи», наверное, подсказали. Напротив, Сталин, Молотов, Калинин, маршал Тимошенко, Литвинов, Вышинский, Ульрих показаны в «Миссии» «воинами света». Посмотрите, любопытно, — фильм был восстановлен в 2009 году, есть в Интернете.

Удивительно, но американские специалисты в СССР выступают в фильме в роли своеобразных инициаторов репрессий. Когда на какой-то завод в Харькове приезжают представитель Москвы и посол США, американский инженер сообщает им, что работа идет неплохо, но мешают постоянные аварии и разного рода поломки. И добавляет, понизив голос, что, по его мнению, это результат действия вредителей или диверсантов. Если бы у фильма были советские сценаристы, насчет вредителей и диверсантов было бы понятно, но авторами сценария числятся только Джозеф Эдвард Дэвис, реальный американский посол, по одноименной книге которого и снята «Миссия», и Говард Кох, один из сценаристов «Касабланки». Полагаю, посол сам стал свидетелем такого разговора, иначе бы воспротивился включению его в фильм. Более того, Дэвис полагал, что начало Второй мировой войны подтвердило правоту Сталина относительно уничтожения политических противников:

«Лето 1941 года. Сегодня мы знаем, благодаря усилиям ФБР, что гитлеровские агенты действовали повсюду, даже в Соединенных Штатах и Южной Америке. Немецкое вступление в Прагу сопровождалось активной поддержкой военных организаций Генлейна. То же самое происходило в Норвегии (Квислинг), Словакии (Тисо), Бельгии (де Грелль)... Однако ничего подобного в России мы не видим. “Где же русские пособники Гитлера?” — спрашивают меня часто. “Их расстреляли”, — отвечаю я».

Заметьте, Дэвис даже не оправдывает приговор суда — он его одобряет.

Считается, что на Западе воспевали Сталина лишь коммунисты и близкие к ним писатели и политики. Но это далеко не так. Из маститых творцов сталинианы лишь четверо являлись коммунистами: Рафаэль Альберти, Луи Арагон, Теодор Драйзер, Пабло Неруда. Остальные — Анри Барбюс, Ромен Роллан, Герберт Уэллс, Лион Фейхтвангер, Карел Чапек, Бернард Шоу — были, что называется, «абстрактно» левыми. При этом отметим, что Чапек и Уэллс являлись президентами международной правозащитной писательской организации «ПЕН-клуб».

А вот Джозеф Э. Дэвис был старым и убежденным антикоммунистом. Крупное американское буржуазное издательство «Саймон энд Шустер» выпустило его книгу «Миссия в Москву» осенью 1941 года, когда Гитлер рвался к Москве, и она сразу стала бестселлером. Семьсот тысяч экземпляров «Миссии» в твердом переплете и полтора миллиона в мягком разлетелись мгновенно. Популярность книги была такова, что Институт Гэллапа даже провел в октябре 1942 года специальный опрос для выяснения причин этого феномена. Оказалось, «что основной заслугой автора “Миссии в Москву” читатели считают достоверность информации о суде над заговорщиками, выступившими против Сталина» (Спутник. 1989. № 11. С. 102). Что же это была за «достоверная информация»? «Итак, — писал Дэвис, — сомнений больше нет — вина уже установлена признанием самого обвиняемого (Бухарина. — А.В.)... И едва ли найдется зарубежный наблюдатель, который бы, следя за ходом процесса, не заметил, что, хотя многое выглядит абсолютно неправдоподобно, не остается сомнения в причастности большинства обвиняемых к заговору, имевшему цель устранить Сталина».

Вот так! Но все же что-то выглядело «абсолютно неправдоподобно». Что же? Мне, помнится, в свое время казалось смешным политическим оксюмороном выдвинутое против подсудимых на третьем московском процессе (2–13 марта 1938 года) обвинение в создании «право-троцкистского блока». Помилуйте, «правые» (бухаринцы) терпеть не могли «левых» (троцкистов), когда еще участвовали в легальной политической жизни! Они такую личную неприязнь друг к другу испытывали, «что кушать не могли»! Какой там «блок»? На основе чего — антисталинизма? Даже в относительно свободные времена, в декабре 1925 года, на XIV съезде РКП(б) левые Зиновьев и Каменев не смогли объединиться с левым же Троцким против Сталина! Захотели, лишь когда их всех чохом попёрли из Политбюро (1926), да было уже поздно. А что говорить про объединение Троцкого с Бухариным!

Однако в реальной-то жизни оказалось, что если Троцкий с Бухариным не могут объединиться, то троцкисты с бухаринцами могут вполне. Это доказала загадочная история испанской военизированной организации ПОУМ, боровшейся в 1936–1937 годах и с франкистами, и с просталинским республиканским руководством. Кстати, писатель Джордж Оруэлл, автор известного романа «1984», был бойцом отряда ПОУМ. Полное название этой созданной в Каталонии в ноябре 1935 года партии — Partido Obrero de Unificación Marxista, Рабочая партия марксистского объединения. А «объединение»-то было троцкистов с бухаринцами — партии «Коммунистическая левая Испания» троцкиста Андреу Нина и Рабоче-крестьянского блока бухаринца Хоакина Маурина. Пожалуйте, вот вам и «правотроцкистский блок»! Существовавший, отметим, до июня 1937 года официально, входивший в Народный фронт и правительство (Женералитат) Каталонии. При этом ПОУМ не скрывала своего отрицательного отношения к Сталину и его партии. По признанию Троцкого, Андреу Нин находился с ним в постоянной переписке («Мы обменялись сотнями писем»). Естественно, в них доставалось Сталину и Москве. Нин пользовался авторитетом в Каталонии, где политиков его уровня было мало: он как-никак 9 лет жил в СССР, являлся членом РКП(б), работал в Коминтерне и Профинтерне, избирался в Моссовет, дружил с Троцким. Но самым популярным политиком в Каталонии и Испанской республике был не Андреу Нин, не Долорес Ибаррури, не Ларго Кабальеро или Хуан Негрин, а герой стихотворения Санчо Переса. Портреты Нина и Маурина носили только поумовцы на демонстрациях, а сталинские портреты висели везде. Это не нравилось ПОУМ, а ПОУМ не нравилась сталинцам.

Английский историк Хью Томас в книге «Гражданская война в Испании. 1931–1939 гг.» (2003) так описывает дискуссии ПОУМ и промосковских коммунистов: «5–8 марта (1937 года. — А.В.) в Валенсии состоялась конференция коммунистической партии. Речи на ней носили достаточно сдержанный характер, если не считать представителей POUM. <...> Они предложили пригласить в Каталонию Троцкого и нападали на инсценированные процессы над Радеком, Пятаковым и другими. Они говорили о “сталинском термидоре”, который утвердился в России, — “бюрократический режим отвратительного диктатора” — и утверждали, что дерутся за социализм против капитализма. “Придет день краха буржуазной демократии в этой стране”, — говорили они... Диас (деятель Коммунистической партии Испании (КПИ). — А.В.) осудил поумовцев как “агентов фашизма, которые, прикрываясь революционными лозунгами, выполняют свою главную задачу — стать вражескими агентами в нашей стране”. Он констатировал, что газеты и радиостанции POUM за пределами Каталонии наносят ущерб военным усилиям республики».

Сразу возникает вопрос: а как вообще представители ПОУМ смогли попасть на конференцию КПИ, да еще и выступить на ней? Неудивительно, что вскоре «смотрящих» в Испании типа В.Антонова-Овсеенко и М.Кольцова отозвали в Москву и расстреляли. Их, бывших троцкистов, для того и послали в Испанию, чтобы они, используя свой авторитет, перетянули на сторону КПИ поумовцев и иже с ними, а они прошляпили антисталинскую агитацию на коммунистической конференции. А потом и вооруженное восстание «правотроцкистов» в Барселоне.

Мирно отпраздновав в 1937 году 1 мая, ПОУМ и промосковские силы решили показать друг другу, кто в городе хозяин. Уже 3 мая в столице Каталонии начались кровопролитные столкновения ПОУМ и анархистов с полицией и войсками и продолжались до 8 мая. Барселоной дело не ограничилось: 5 мая «Ленинская дивизия» ПОУМ снялась с Арагонского фронта и двинулась в Каталонию на помощь единомышленникам. Армии пришлось поднять авиацию в воздух и атаковать «ленинцев» близ города Бинефар. Республиканцы задействовали и ВМС: два эсминца взяли на борт 6000 штурмовых гвардейцев и переправили их из Валенсии в Барселону. Кроме того, центральное правительство отозвало воинские части с фронта на реке Хараме и перебросило их в Мадрид. Мятеж удалось подавить, Нина расстреляли, ПОУМ запретили, но все эти события осложнили и так непростое военное положение Испанской республики. Франкистские провокаторы вовсю разжигали конфликт в Барселоне, стреляя в обе стороны. В итоге, по официальным данным, погибли 400 человек и еще 1000 были ранены.

Как вы думаете, действия «правотроцкистского блока» в Каталонии не насторожили Москву? Сталин не мог предположить, что затаившиеся, но еще достаточно влиятельные в СССР бухаринцы и троцкисты способны объединиться и повторить нечто похожее на барселонский путч? Тогда он не был бы Сталин. Так что абсурдом существование в СССР так называемого «правотроцкистского блока» может показаться сейчас, а для людей того времени, следящих за событиями в Испании, это было весьма возможной вещью.

Дэвис всей подоплеки процесса над «правотроцкистским блоком» не знал, да и не мог знать. Но вывод, что характерно, делал тот же самый, что и прокурор Вышинский: «Не остается сомнения в причастности большинства обвиняемых к заговору, имевшему цель устранить Сталина». Наивно предполагать, что Дэвис в «Миссии в Москву» выражал только свою точку зрения. Идея напечатать его рукопись возникла у самого президента Рузвельта и официально была поддержана госдепартаментом США, предоставившим издательству «Саймон энд Шустер» необходимые документы. «Эта книга — явление, она на все времена», — начертал Рузвельт на своем экземпляре «Миссии в Москву». То есть президент США утверждал таким образом, что точка зрения Дэвиса историческому пересмотру не подлежит.

Что ж, интересно почитать, что написал Дэвис в книге «на все времена» о Сталине! Извольте: «Он... держался очень просто, но одновременно величественно. Он производит впечатление человека сильного, собранного и мудрого. В карих глазах — тепло и доброта. Ребенку бы понравилось сидеть у него на коленях, а собаке ласкаться у ног».

Пассажи типа «собаки» вы не встретите даже в советской сталиниане.

Сменивший Дэвиса на должности посла США в СССР Аверелл Гарриман (тоже, кстати, антикоммунист) давал Сталину еще более высокую оценку: «И.В. Сталин обладает глубокими знаниями, фантастической способностью вникать в детали, живостью ума и поразительно тонким пониманием человеческого характера. Я нашел, что он лучше информирован, чем Рузвельт, более реалистичен, чем Черчилль, и, в определенном смысле, наиболее эффективный из военных лидеров».

Другой западный бестселлер, воспевающий Сталина, — это первая и последняя книга воспоминаний, удостоенная литературной Нобелевской премии. Она принадлежит перу антикоммуниста Уинстона Черчилля. У него, безусловно, более яркое перо, чем у Дэвиса и Гарримана:

«Большое счастье для России было то, что в годы тяжелейших испытаний Россию возглавил гений и непоколебимый полководец Сталин. Он был выдающейся личностью, импонирующей нашему жестокому времени того периода, в котором протекала его жизнь.

Сталин был человеком необычайной энергии, эрудиции и несгибаемой воли, резким, жестким, беспощадным как в деле, так и в беседе, которому даже я, воспитанный в британском парламенте, не мог ничего противопоставить.

Сталин прежде всего обладал большим чувством юмора и сарказма, а также способностью точно выражать свои мысли.

Сталин речи писал только сам, и в его произведениях всегда звучала исполинская сила. Эта сила была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей государств всех времен и народов. Сталин произвел на меня величайшее впечатление. Его влияние на людей неотразимо.

Когда он входил в зал на Ялтинской конференции, все мы словно по команде вставали и, странное дело, почему-то держали руки по швам[1].

Он обладал глубокой, лишенной всякой паники, логической и осмысленной мудростью. Был непревзойденным мастером находить в трудные минуты пути выхода из самого безвыходного положения. В самый критический момент, а также в момент торжества был одинаков и сдержан, никогда не поддавался иллюзиям. Сталин был необычайно сложной личностью. Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был человек, который своего врага уничтожал руками своих же врагов, заставил даже нас, которых открыто называл империалистами, воевать против империалистов[2].

Сталин был величайшим, не имеющим равных себе в мире диктатором. Он принял Россию с сохой, а оставил ее оснащенной атомным оружием».

Российские и западные либералы сейчас весьма неохотно комментируют подобные высказывания, заявляя обычно, что авторы их не знали о масштабе репрессий в СССР. Это беспардонная ложь, рассчитанная на простаков. Книга Джозефа Дэвиса и книга Лиона Фейхтвангера «Москва 1937» как раз являются настойчивой попыткой оправдания сталинских репрессий. Черчилль же в процитированных мемуарах указывает, что на вопрос о цене, которую пришлось заплатить за коллективизацию, Сталин ответил ему: десять миллионов человек. Это, впрочем, никак не изменило отношения Черчилля к Сталину. Он, очевидно, не относился к так называемым гуманистам.

Мемуары Черчилля вышли уже после смерти Сталина, но Черчилль воспевал его и при жизни. В начале ноября 1945 года центральная советская печать поместила выдержки из речи Черчилля, в которых тот давал высокую оценку вкладу СССР в разгром общего врага и весьма лестно отзывался о Сталине как Верховном главнокомандующем в годы войны. Характерно, как отреагировал на это Сталин. Надо сказать, что его самого тогда в Москве не было. В октябре 1945 года он перенес инсульт и решением Политбюро был отправлен в отпуск, в котором пробыл более двух месяцев. «На хозяйстве» осталась «четверка»: Молотов, Маленков, Берия и Микоян. Именно Молотов, возглавивший «четверку», разрешил опубликовать сокращенную речь Черчилля. Больной Сталин прочитал ее и 10 ноября направил «четверке» телеграмму: «Считаю ошибкой опубликование речи Черчилля с восхвалениями России и Сталина. Восхваление это нужно Черчиллю, чтобы успокоить свою совесть и замаскировать свое враждебное отношение к СССР... Опубликованием таких речей мы помогаем этим господам. У нас имеется теперь немало ответственных работников, которые приходят в телячий восторг от похвал со стороны Черчиллей, Трумэнов, Бирнсов и, наоборот, впадают в уныние от неблагоприятных отзывов со стороны этих господ. Такие настроения я считаю опасными, так как они развивают у нас угодничество перед иностранными фигурами. С угодничеством перед иностранцами нужно вести жестокую борьбу... Советские лидеры не нуждаются в похвалах со стороны иностранных лидеров. Что касается меня лично, то такие похвалы только коробят меня» (из Коллекции документов Администрации Президента РФ).

Хорошо бы нашим высокопоставленным чиновникам забрать эти слова в рамочку и повесить у себя над головой.

Сталин как в воду глядел: именно тогда, когда лукавый Черчилль произнес свою речь «с восхвалениями России и Сталина», он уже тайно готовил в тесном контакте с президентом США Трумэном и действующим премьером Англии Эттли свою «Фултонскую акцию», положившую начало холодной войне с СССР. Правда, и в Фултонской речи Черчилль подчеркивал свою личную приязнь к Сталину.

И наконец, вот как оценивал Сталина самый правый западный политик 30–40-х годов прошлого века и тогдашний главный военный противник СССР — Адольф Гитлер:

«...К Сталину, безусловно, тоже нужно относиться с должным уважением. В своем роде он просто гениальный тип. А его планы развития экономики настолько масштабны, что превзойти их могут лишь наши четырехлетние...

Сила русского народа состоит не в его численности или организованности, а в его способности порождать личности масштаба Сталина. По своим политическим и военным качествам Сталин намного превосходит и Черчилля, и Рузвельта. Это единственный мировой политик, достойный уважения. Наша задача — раздробить русский народ так, чтобы люди масштаба Сталина больше не появлялись».

В объективности этих слов Гитлера сомневаться не приходится, так как они были сказаны в кругу соратников 22 июля 1942 года, в разгар победоносного наступления немцев на Сталинград. Но весьма показательно, что, противопоставляя Сталина Черчиллю и Рузвельту, антисемит Гитлер проявил удивительное единодушие с американским евреем Гарриманом и выражает свою точку зрения практически теми же словами, что и Гарриман, хотя, конечно, не читал его слов!

Здесь самое время вспомнить о теме «Сталин и евреи». Западные и российские СМИ ныне усиленно распространяют беззастенчивую ложь о существовавшем якобы антагонизме сталинского государства и мирового еврейства и о том, что режим Сталина был чуть ли не в той же мере антисемитским, что и режим Гитлера. Между тем при жизни Сталина западная еврейская печать писала, что он — главная надежда мирового еврейства. Когда ловишь фальсификаторов за руку и тычешь их, как нашкодивших котов, в эти цитаты, они истошно начинают вопить о послевоенной сталинской кампании «по борьбе с космополитизмом», которая вообще-то с точки зрения отношения к еврейским организациям ничем не отличалась от маккартистской кампании в США, проводившейся в эти же годы. Американец Дэшил Хэммет, известный автор кровавых триллеров (правда, у нас почему-то неизвестно, что он тоже был сталинистом и большим поклонником СССР), прямо указывал, что маккартисты яростно стремились переломить тенденцию повального «левения» еврейских кругов США. Другой не менее известный американский писатель — Стивен Кинг — свидетельствовал, что маккартисты активно распространяли в американской провинции антисемитские брошюры. Жертвами смертных приговоров по обвинению в «антиамериканской деятельности» стали именно евреи (супруги Розенберг). Что ж, истинная подоплека обеих кампаний, американской и советской, предельно ясна. Власти США и СССР посчитали влиятельные еврейские круги своих стран недостаточно верноподданными — в том числе и в действиях на международной арене. (Причем американцы имели даже больше оснований для опасений: еврейские ученые-атомщики способствовали «утечке» в СССР секретов ядерного оружия.) Не оправдалась советская ставка на евреев как на «пятую колонну» СССР в Израиле и американская — на «эмигрантское» еврейское крыло в восточноевропейских компартиях. Иных причин американского и советского «государственного антисемитизма» конца 40-х — начала 50-х годов прошлого века не существовало в природе.

Ну и, конечно, как и в случае с историческими мошенниками, «забывшими» о западной сталиниане, творцы мифа об антисемитизме сталинского государства, когда их припрешь к стенке, несут еще такую околесицу: евреи, дескать, превозносили Сталина в 30–40-е годы, потому что не знали о его юдофобских планах и акциях. На самом деле все обстояло прямо противоположным образом: восхваления Сталина в западной еврейской печати появились как ответ на обвинения Сталина в антисемитизме, выдвинутые в 1937–1940 годах жившим в Мексике Троцким. Более того, когда в 1937 году по инициативе Троцкого в США была создана комиссия под председательством известного философа-прагматика Джона Дьюи, занимавшаяся выяснением справедливости выдвинутых против Троцкого в ходе московских процессов обвинений, это вызвало резкие протесты во всех слоях американского общества. Еврейская печать негодовала по поводу утверждения Троцкого об «антисемитском подтексте процессов» (Дойчер Исаак. Пророк в изгнании // Иностранная литература. 1989. № 3. С. 179). В частности, некто Б.З. Гольдберг писал в еврейской газете «Нью-Йорк таг» в конце января 1937 года: «Еврейская печать впервые слышит подобное обвинение. Что касается антисемитизма, то мы привыкли рассматривать Советский Союз как нашу единственную опору против него... Непростительно со стороны Троцкого предъявлять Сталину подобное обвинение».

Книга немецкого еврея Лиона Фейхтвангера «Москва 1937» преследовала точно такую же цель, что и статья американского еврея Гольдберга в «Нью-Йорк таг»: выбить «антисемитскую карту» из рук Троцкого, намеревающегося натравить на Сталина международное еврейство. Фейхтвангер приехал в Москву аккурат накануне второго московского процесса над троцкистами (Пятаковым, Радеком, Сокольниковым и другими), в декабре 1936 года, то есть как раз тогда, когда Троцкий начал поднимать мировые еврейские круги против Сталина. Книгу «Москва 1937» советские власти писателю не заказывали, она впервые была издана в амстердамском издательстве «Керидо» на немецком языке и лишь потом переведена и опубликована «Гослитиздатом» в СССР. Это издание уже не отыскать в библиотеках — его начали изымать еще при Сталине, в 1939 году, очевидно, после улучшения отношений СССР с гитлеровской Германией, а закончили при Хрущеве. Не включают, конечно, «Москву 1937» в современные собрания сочинений Фейхтвангера. А между тем это заметный литературный вклад Запада в культ личности Сталина и, кроме того, интереснейший документ времени. Главы 6 и 7 книги содержат прямую полемику с Троцким, и это, кстати, самые яркие страницы «Москвы 1937», написанной словно в стиле ее главного героя, Сталина, — намеренно простовато, короткими, в один абзац, главками, в «катехизической» манере «вопрос — ответ».

Фейхтвангер напрямую сравнивает Сталина и Троцкого, что советским писателям и журналистам не позволялось уже 10 лет: «Драматурга, который пожелал бы изобразить в своем произведении две столь противоположные индивидуальности, обвинили бы в надуманности и погоне за эффектами. Троцкий ловок в речи и жестах, он без труда изъясняется на многих языках, он высокомерен, красочен, остроумен. Сталин скорее монументален; упорной работой в духовной семинарии он завоевывал свое образование. Он не ловок, но он близко знает нужды своих крестьян и рабочих, он сам принадлежит к ним, и он никогда не был вынужден, как Троцкий, искать дорогу к ним, находясь на чужом участке. Разве эта красочность, подвижность, двуличие, надменность, ловкость в Троцком не должны быть Сталину столь же противны, как Троцкому твердость и угловатость Сталина?»

Зная, что многие в комиссии Дьюи будут ждать его выводов, Фейхтвангер без всяких экивоков дает ответ, выделив его в отдельную главку («Вероятность обвинений против Троцкого»): «После тщательной проверки обвинений оказалось, что поведение, приписываемое Троцкому обвинением, не только невероятно, но даже является единственно возможным для него поведением, соответствующим его внутреннему состоянию». Напомню, точно такой же вывод в отношении Бухарина и других подсудимых сделал в 1938 году, на третьем московском процессе, Джозеф Э. Дэвис. Но Фейхтвангер, в отличие от Дэвиса, не считал, что «многое выглядит абсолютно неправдоподобно», напротив, он писал: «Признавались они все, но каждый на свой собственный манер: один с циничной интонацией, другой молодцевато, как солдат, третий внутренне сопротивляясь, прибегая к уверткам, четвертый — как раскаивающийся ученик, пятый — поучая. Но тон, выражения лица, жесты у всех были правдивы». В Москве у Фейхтвангера спрашивали: «Вы видели и слышали обвиняемых: создалось ли у вас впечатление, что их признания вынужденны?» Писатель отвечал: «Этого впечатления у меня действительно не создалось». «Если спросить меня, — продолжал ниже он, — какова квинтэссенция моего мнения, то я смогу, по примеру мудрого публициста Эрнста Блоха, ответить словами Сократа, который по поводу некоторых неясностей у Гераклита сказал так: “То, что я понял, прекрасно. Из этого я заключаю, что остальное, чего я не понял, тоже прекрасно”».

Но не следует думать, что Фейхтвангер рядится в этой книге в одежды благожелательного, но беспристрастного наблюдателя. В главе 7 он наносит такой сокрушительный удар по Троцкому, которому позавидовал бы и Вышинский: «Эмиль Людвиг сообщает о своей беседе с Троцким, состоявшейся вскоре после высылки Троцкого на Принцевы острова, около Стамбула. Эту беседу Эмиль Людвиг опубликовал в 1931 году в своей книге “Дары жизни”. То, что было высказано уже тогда, в 1931 году, Троцким, должно заставить призадуматься всех, кто находит обвинения, предъявленные ему, нелепыми и абсурдными. “Его собственная партия, — сообщает Людвиг (я цитирую дословно. — Л.Ф.), по словам Троцкого, рассеяна повсюду и поэтому трудно поддается учету. «Когда же она сможет собраться?» — «Когда для этого представится какой-либо новый случай. Например, война или новое вмешательство Европы, которая смогла бы почерпнуть смелость из слабости правительства». — «Но в этом случае вас-то именно и не выпустят, даже если бы те захотели вас впустить». Пауза — в ней чувствуется презрение. «О, тогда, по всей вероятности, пути найдутся». Теперь улыбается даже госпожа Троцкая”. Так отвечает Троцкий на вопрос о том, возможен ли договор между Троцким и фашистами».

Это Фейхтвангер написал не для советских читателей, а для западных евреев. Им же предназначены и следующие строки в «Москве 1937», которые можно считать заведомой дезинформацией, но сам писатель, очевидно, в это верил: «Великий организатор Сталин... он, этот великий математик и психолог, пытается использовать для своих целей своих противников, способностей которых он никоим образом не недооценивает. Он заведомо окружил себя многими людьми, близкими по духу Троцкому. Его считают беспощадным, а он в продолжение многих лет борется за то, чтобы привлечь на свою сторону способных троцкистов, вместо того чтобы их уничтожить, и в упорных стараниях, с которыми он пытается использовать их в интересах своего дела, есть что-то трогательное». Тут как-то сразу вспоминаешь более трезвое и менее трогательное высказывание Черчилля на сей счет: «Сталин был человек, который своего врага уничтожал руками своих же врагов». Однако и в словах Фейхтвангера есть зерно истины: ведь возвысил же Сталин на свою голову Хрущева, бывшего, по утверждению Кагановича, в 1923–1924 годах троцкистом...

Советское издание «Москвы 1937» предваряет вступление «От издательства», написанное, я думаю, самим Сталиным. В нем, в частности, говорится: «Изданная в Амстердаме на немецком языке книжка Лиона Фейхтвангера “Москва 1937”, в которой автор на основе личных впечатлений и наблюдений от поездки в СССР дает оценку современного положения СССР, его политической, хозяйственной и культурной жизни, представляет несомненный интерес. Книжка содержит ряд ошибок и неправильных оценок. В этих ошибках легко может разобраться советский читатель. Тем не менее книжка представляет интерес и значение как попытка честно и добросовестно изучить Советский Союз». Именно Сталин имел обыкновение говорить не «книга», а «книжка». И только Сталин, заявив, что важная в политическом отношении книжка «содержит ряд ошибок и неправильных оценок», мог позволить себе не разъяснять подробно эти ошибки и оценки, а ограничиться небрежным утверждением: «В этих ошибках легко может разобраться советский читатель». Не для того существовали в СССР авторы предисловий! Характерны для стиля Сталина и повторы: «книжка... представляет несомненный интерес», «книжка представляет интерес и значение». Рецензенту от издательства, несомненно, на них бы указали. Наконец, манера письма — утверждение, соединенное с противопоставлением, — тоже явно принадлежит Сталину: «В то время, когда буржуазные разбойники пера в угоду капитализму и фашизму состязаются в фабрикации отравленной лжи и клеветы против СССР, Фейхтвангер старается доискаться объективной правды об СССР и понять его особенности».

Лично я убежден, что никакой «объективной правды об СССР» и, в частности, о московских процессах ни Фейхтвангер, ни Дэвис не искали. Первое, на что они должны были, как западные люди и «объективные наблюдатели», обратить внимание в зале суда, — это на абсолютную пассивность адвокатов. Но о них у Фейхтвангера и Дэвиса — ни слова. А ведь прокурор требовал для большинства обвиняемых смертных приговоров! Где же свидетели со стороны защиты? И левый Фейхтвангер, и правый Дэвис не могли признать объективными процессы, состоящие только из обвинительной части. Лишь дважды — в середине и конце «Москвы 1937» — автор скромно проговаривается: «После убийства Кирова дела о троцкистах в Советском Союзе разбирают военные суды. Эти люди стояли перед военным судом, и военный суд их осудил». Ах вот как, военный суд... Стало быть, вы присутствовали на военных, чрезвычайных судах, где так называемые права обвиняемых урезаны до минимума, но не стали акцентировать на этом внимание читателей... Почему? Потому что Фейхтвангер и Дэвис еще до процессов знали, что будут о них писать. Их цель состояла в том, чтобы не просто написать благожелательные книги об СССР, а дать благожелательные для Сталина отчеты о процессах. Такова была воля тех кругов, что направили Фейхтвангера и Дэвиса в СССР. В тот исторический период они делали ставку на Сталина — против Гитлера, против поднимающего голову в Европе радикального национализма.

Теперь эти же самые круги разоблачают Сталина за те деяния, которые они признали в 1937–1938 годах правомерными и даже необходимыми. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и сильнейшую досаду, которую Запад впервые испытал в августе 1939 года, когда понял, что Сталин, заключив пакт о ненападении с Германией, обманул его, использовал в своих целях, как это испокон веку делал сам Запад. В подобных разворотах на 180 градусов нет ничего удивительного, такова вообще двуличная, лицемерная сущность политики Запада, но просто обидно за простецов, которые, как попугаи, повторяют все, что диктуют им «из-за бугра». Вчера: «Сталину — слава!», а сегодня: «Сталину — позор!». А не пора ли уже «сметь свое суждение иметь»?

Но все же я не стал бы утверждать, что Фейхтвангер являлся лишь механическим исполнителем чьей-то воли. Написанное в «Москве 1937» соответствовало убеждениям писателя. Он не был коммунистом, не был даже социалистом, он являлся классическим левым либералом из числа тех, кто считает демократию привилегией «разумного меньшинства». Серым большинством, по его мнению, управляет «не разум, а чувства и предрассудки» (очевидно, он имел в виду юдофобию), поэтому оно демократии недостойно. В тоталитарном, интернациональном обществе, созданном коммунистом Сталиным, он видел реальную альтернативу тоталитарному ультранационалистическому обществу, созданному Гитлером. К тому же в беседе со Сталиным 8 января 1937 года Фейхтвангер получил своеобразную гарантию, что советский тоталитаризм не свернет на путь немецкого. Отвечая на вопрос писателя: «В каких пределах возможна в советской литературе критика?», Сталин сказал: «Мы не можем допустить, чтобы постоянно напоминали, что русские были когда-то господствующей нацией». Конечно, эти слова пришлись по вкусу Фейхтвангеру. Мы знаем, что они стоили жизни Павлу Васильеву, Николаю Клюеву, Сергею Клычкову, Петру Орешину... Но Сталин был не в меньшей степени прагматик, чем те, кто не всегда бескорыстно воспевал его на Западе. Как известно, во время Великой Отечественной войны и после нее он не раз допускал противоположное обещанному Фейхтвангеру, взять хотя бы первые строки нового гимна СССР: «Союз нерушимый республик свободных / Сплотила навеки великая Русь».

Вы спросите: а какая же разница в таком случае между Сталиным и двуличными и беспринципными западными людьми, которые сначала воспевали, а потом смешивали его с грязью? Разница тем не менее есть. В этом смысле весьма характерно и даже символично завершение беседы Фейхтвангера со Сталиным 8 января 1937 года:

«Сталин: <...> Это не обычные преступники, не воры, у них (троцкистов. — А.В.) осталось кое-что от совести. Ведь Иуда, совершив предательство, потом повесился.

Фейхтвангер: Об Иуде — это легенда.

Сталин: Это не простая легенда. В эту легенду еврейский народ вложил свою великую народную мудрость».

Фейхтвангер, если судить по его творчеству, не верил ни в какую «великую народную мудрость» (в том числе, наверное, и в еврейскую), не верил и в раскаяние предателей, в частности, главного предателя из рода человеческого — Иуды. Да и вообще, спроси его Сталин, кем он считает Иуду, то Фейхтвангер, скорее всего, ответил бы: прогрессивным представителем своего времени, борцом с тьмой предрассудков, вроде древнегреческого Прометея. Сталин же, называя легенду об Иуде «великой народной мудростью», должен был понимать, что никакой особой мудрости, тем более великой, эта легенда в отрыве от предания об Иисусе Христе не содержит. Предатель есть предатель — что из того, если он повесился? Самоубийство злодея далеко не всегда означает его раскаяние. Иуде могли и «помочь», как в романной версии евангельских событий М.Булгакова. Стало быть, если что и является «великой народной мудростью», то это рассказ о жертве предательства Иуды — Господе нашем Иисусе Христе. Ведь если Иуда наконец понял, Кого он предал, то ему действительно ничего не оставалось, как повеситься.

Сталин, этот атеист, получивший в юности русское православное образование, понимал, в чем сакральная суть предательства, а вот западный атеист Фейхтвангер — нет. Даже отыскав зубодробительный компромат на Троцкого в книге своего единомышленника Эмиля Людвига, он, по-видимому, возможности договора между евреем Троцким и нацистами-антисемитами ничуть не удивляется. Сталин же, умевший использовать Запад в своих целях не хуже, чем это делал сам Запад в отношении других стран, всеми силами своей души ненавидел людей, предававших его и возглавляемую им страну, и был для них поистине бичом Божьим.

В предисловии к «Москве 1937» Фейхтвангер пишет: «Мировая история мне всегда представлялась великой длительной борьбой, которую ведет разумное меньшинство с большинством глупцов. В этой борьбе я стал на сторону разума, и потому я симпатизировал великому опыту, предпринятому Москвой, с самого его возникновения».

Что бы ни говорили о Сталине, он все же действовал в интересах большинства советских людей, а не некоего «разумного меньшинства». В проекте гимна СССР 1944 года С.Михалков и Г.Эль-Регистан написали: «Нас вырастил Сталин, избранник народа». Сталин поправил: «Нас вырастил Сталин на верность народу».

Между строк «Москвы 1937» легко прочитывается, что Троцкий, стоявший у истоков «великого опыта», тоже был Фейхтвангеру симпатичен — именно как представитель «разумного меньшинства». Не исключено, что в случае победы Троцкого прагматичный автор писал бы дифирамбы Троцкому. Но победил Сталин. Стало быть, он с точки зрения «чистого разума» и заслужил дифирамбы.

И Фейхтвангер воспел победу Сталина, причем, я полагаю, вполне искренне. Ведь прагматики считают, что победа случайной не бывает. А верующие иудеи придерживаются убеждения, что на стороне победителя Бог. Я допускаю, что именно по этой причине многие евреи-сталинисты стали ниспровергать Сталина после его смерти. Ведь он умер, а значит, Бог уже не на его стороне.

Западные люди умны, лукавы, двуличны и беспринципны. Об этом я думал, рассматривая в книжном магазине «Москва» изданную на русском языке американскую книгу о Мао Цзэдуне. Разоблачительную, конечно. Уже из одних названий глав недвусмысленно следовало, что политическая биография Мао выдумана самим Мао, особенно Великий поход китайской Красной армии 1935–1936 годов, который он «якобы» возглавлял. Все это было верхом бесстыдства, потому что в то время никому не известного на Западе Мао «пиарили» именно американцы, конкретно — Эдгар Сноу, известный журналист, написавший в 1935 году книгу «Красная звезда над Китаем» — о Великом походе и его руководителе Мао Цзэдуне. По этой книге американцы сняли и фильм, с успехом показанный в США.

О том, насколько важными представлялись Мао статьи и книги Сноу (он писал их до глубокой старости), говорит тот факт, что журналист был вхож к «великому кормчему» и в ту пору, когда тот, разбитый параличом, вообще никого не принимал, включая жену и высшее китайское руководство. Весьма наивно было бы предполагать, что знаменитая «пинг-понговая дипломатия» была предпринята США спонтанно, что называется, с чистого листа. Сноу и другие журналисты подготовили почву для контактов задолго до разрыва отношений КНР и СССР. Но теперь, когда об этом мало кто помнит, а Китай все больше блокируется с Россией по важнейшим международным вопросам современности, появилась необходимость перечеркнуть все, что было некогда написано Сноу и ему подобными.

Таким образом, и культ Мао, и его разоблачение — дело рук американцев!

Точно так же и культ Сталина, и его разоблачение — дело рук Запада.

Конечно, невозможно отрицать прославление Сталина советским агитпропом, прессой, радио, кино... Но, между прочим, книг о Сталине у нас в 30-х годах почти не было, только партийные биографии (К.Радека, М.Кольцова, Е.Ярославского). Причем двух из трех биографов репрессировали. Сталин, конечно, являлся эпизодическим героем многих советских литературных произведений, но случаи, когда он был их главным героем, можно пересчитать по пальцам. Я знаю три таких произведения: поэмы о Сталине Георгия Леонидзе и Георгия Шенгели и пьеса Михаила Булгакова «Батум». При этом следует помнить, что булгаковский «Батум» так и не был поставлен, а поэма Шенгели частично опубликована лишь в 2006 году.

Книги о Сталине писали на Западе, а потом переводили у нас.

Нужно отдать должное китайцам: они, в отличие от нас, отказались играть в эту чужую для них игру («культ» и «антикульт»). После событий на площади Тяньаньмынь руководство Китая предложило оценивать деятельность Мао так: он ошибался, но на 30 процентов, а на остальные 70 был прав. Это решение я бы назвал столь же хитрым, сколь государственным и мудрым. Судите сами: «30 процентов ошибок» дают весьма большое пространство для критики, а вот «70 процентов достижений» большого пространства для славословий, как ни странно, не дают. Славословия такая штука — тут или все, или ничего.

«Москва 1937» завершается словами: «Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да! И так как я считал непорядочным прятать это “да” в своей груди, я и написал эту книгу».

Воистину прав был композитор Валерий Гаврилин, написавший: «Либерализм — это порядочность негодяев».

Но каков Фейхтвангер! Он, видите ли, просто не мог прятать «да»! Хотел, гад, но не смог! Его советских дружков уже начали стрелять, как бешеных собак, а он все не может остановиться: «Да! Да! Да!»

Товарищ Сталин улыбается в усы, закрывает книжку Фейхтвангера, прихлопывает ее рукой и говорит, выставив указательный палец: «Труд есть дело чести, славы, доблести и геройства».

И Фейхтвангер с готовностью кивает: «Ja! Ja! Ja!»