Дельвига помнят скорее как друга Пушкина, чем как самостоятельного, самобытного поэта. Это одновременно и справедливо, и несправедливо.

Дружба в ту эпоху была настоящим культом. Пушкин недаром говорил о «святом братстве поэтов».

Спускаются из лона темноты

Еще две тени: бедный Дельвиг, ты,

И ты, его товарищ, Баратынский!

Отечеству драгие имена,

Поэзии и дружеству святые!

Их музы были две сестры
                                                  родные,

В них трепеталася душа — одна! —

так помянул Дельвига его лицейский товарищ Кюхельбекер.

Дельвиг был истинным гением дружбы: ни для Пушкина, ни для Баратынского не нашлось никого, кто смог бы заменить им Дельвига. И если мрачному Баратынскому удалось как-то оправиться, то Пушкин после кончины Дельвига подрастерял былую веселость и начал постепенно клониться к смерти.

Но все это не отменяет поэзию Дельвига.

Набоков, в целом весьма суровый в оценке поэтов пушкинского круга, выделял из общего литературного шума лучшее стихотворение Дельвига:

Пушкин! Он и в лесах
                                         не укроется!

Лира выдаст его громким пением,

И от смертных восхитит
                                       бессмертного

Аполлон на Олимп
                                 торжествующий.

Любимой мысли Набокова о том, что жизнь подражает литературе, Дельвиг послужил несомненной иллюстрацией, что отмечено в «Комментариях к “Евгению Онегину”»: «По удивительному совпадению, Дельвиг умер в годовщину смерти вымышленного персонажа, Ленского (который в канун роковой дуэли сравнивается с Дельвигом)». И жизнь, и смерть Дельвига оказались целиком и полностью подчинены литературе.

Там, где Семеновский полк,
      в пятой роте, в домике низком,

Жил поэт Боратынский
              с Дельвигом, тоже поэтом.

Тихо жили они, за квартиру
                               платили немного,

В лавочку были должны, дома
                                   обедали редко...

В некоторых случаях гений друга и талант поэта соединялись. Есть какое-то тихое, счастливое очарование в этих гекзаметрах, написанных Дельвигом совместно с Баратынским.

Значительную часть творческого наследия Дельвига составляют послания к друзьям.

Поезжай разить силы вражески

Под знаменами Витгенштейна,

Вождя славного войска русского.

Не пускай врага разорити Русь

Иль пусти его через труп ты свой.

Так заканчивается написанная Дельвигом «Русская песня». Это 1812 год, и то, что патриотизм пересиливал поэзию, было вполне закономерно и простительно.

Государь ты мой батюшка,

Государыня матушка,

Меня суженый сватает,

Меня ряженый сватает;

Поспешите, не мешкайте,

Меня поезду выдайте,

С хлебом-солию, с образом,

С красотой проходящею!

Мне не век вековать у вас,

Не сидеть же все девицей

Без любви и без радости

До ворчуньи ль до старости.

А это тоже «Русская песня», но уже написанная Дельвигом в 1829 году, тут уже поэзия вступает в свои права.

Блажен, кто за рубеж
                      наследственных полей

Ногою не шагнет, мечтой
                                          не унесется;

Кто с доброй совестью и с милою
                                                       своей

Как весело заснет, так весело
                                           проснется...

Гедонистическое довольство своим скромным жребием, являвшееся изначально переводным, горацианским, было без труда усвоено Дельвигом как в поэзии, так и в жизни. Когда постаревшему Горацию наскучила поэзия, он обратился к легкой, нестрогой философии упрощенного и приземленного стоицизма, которая подозрительно много имела сходства со здравым смыслом эпикуреизма. Доживи Дельвиг до возраста Горация — как знать, не увлекся бы и он философией такого эклектичного рода, учением поэтов, а не мыслителей.

Любимым словцом Дельвига было «забавно!». Так он реагировал равно на жизненные удачи и неудачи. Манера эта удивительно подходила и стоику, умеющему равнодушно смотреть на то, что изменить не в силах, и эпикурейцу, склонному относиться к жизни с любопытством, а не страстью.

Дельвиг много общался с будущими декабристами, но, кажется, их общественно-политические идеи не производили на него особого впечатления. Ему оставалось только пожалеть, что такие умные и образованные люди растрачивают свои силы на политику. Хотя, конечно, идея вольности в самом общем виде не могла не привлекать Дельвига: свобода лучше несвободы, но исключительная духовная трезвость уберегала его от крайностей не только в литературе.

Опьяняться Дельвиг умел только вином, зато быстро и так, что это запоминалось собутыльникам. Наверное, самое известное упоминание о Дельвиге в отечественной словесности — это пушкинское сравнение: «как Дельвиг пьяный на пиру».

«Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая — твой истинный удел», — писал Пушкин Дельвигу. Кажется, трудно представить себе что-то более противоположное тихому, мечтательному, бесстрастному дару Дельвига, чем мрачная, богатырская, сильная, байроническая поэзия. Или Пушкин видел в Дельвиге то, чего мы не замечаем? Как можно не доверять Пушкину?

Пушкин, который знал мечты Дельвига о поэзии, считал его гением, нам же остались только тексты...

Шесть лет промчалось,
                                как мечтанье,

В объятьях сладкой тишины,

И уж Отечества призванье

Гремит нам: шествуйте, сыны!

На лицейских годовщинах обязательно было спеть дельвиговскую «Прощальную песнь воспитанников Царскосельского Лицея». Так что если ни у кого не было сомнений в том, кто первый поэт в России, то вопрос о первом поэте Лицея так и не был решен окончательно.

Полно, Дельвиг, не мори

Ты людей стихами, —

пелось в лицейских куплетах. И умом, и телом Дельвиг был тучен, неловок, неповоротлив. Учителя его терпели, а товарищи, как ни странно, любили. И даже если подшучивали, то как-то беззлобно. Другому лицейскому немцу, Кюхельбекеру, доставалось зло и сполна.

В ту эпоху русская литература состояла из людей разносторонне даровитых, чем только не прославленных помимо словесности. Были среди них военные, политики, историки, дипломаты, педагоги, даже деловые люди. Только у Дельвига не было никаких способностей, кроме чисто литературных; казалось бы, при такой концентрации таланта в одной точке он должен быть гением...

Поэзия Дельвига странно сочетала в себе тягу к античности и народности. На самом деле нет ничего более естественного для русской поэзии, чем такое сочетание. Наша национальная, посконная античность.

«Какую должно иметь силу воображения, дабы из России так переселиться в Грецию, из XIX столетия — в золотой век, и необыкновенное чутье изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания или немецкие переводы...» — писал Пушкин о Дельвиге. Но только так и происходит постижение, присвоение античности русской поэзией: не в результате ученых штудий, а по чутью, по наитию, когда поэт вдруг ощущает не придуманное, но настоящее, кровное сродство с древними. Кто-то, как Жуковский или Гнедич, роднится с Гомером, кто-то, как Дельвиг, — с Феокритом. И уже не отличить близнецов-братьев. Неужели Гомер и Феокрит когда-то писали не по-русски?

Гораций ставил себе в заслугу, что смог привить сложную греческую строфику (алкееву, архилохову и т.д.) латинской поэзии. Дельвиг же свои «античные строфы» не копировал, но изобретал. Оба решения оказались плодотворны.

Влиянию Дельвига и Кюхельбекера мы обязаны пушкинскими гекзаметрами.

Дельвиг был одним из первых мастеров сонета в отечественной словесности. Сонеты, конечно, писали и до него, но они оставались более или менее удачными экзерсисами, попытками русской поэзии усвоить забавную новую форму. У Дельвига сонет впервые зазвучал как не чуждый, соприродный русскому стихосложению стих.

Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Ты куда, куда летишь,

Где всю ночку пропоешь?

Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Один из самых известных русских романсов «Соловей» написан Дельвигом. Кажется, музыка романса изначально присутствовала в этих строчках, композитору оставалось только услышать и записать.

Люблю я задумываться,

Внимая свирели,

Но слаще мне вслушиваться

В воздушные трели

Весеннего жаворонка!

Некоторые песни Дельвига остались в памяти как народные. Все правильно, народные — это те песни, которые народ присвоил из свободной стихии поэзии.

Много кто воспевал лень, но только Дельвиг был по-настоящему ленив. Тучный, неповоротливый, мечтательный, он удачно воспользовался поэтической модой, чтобы утвердить и оправдать свой естественный modus vivendi. Такая правда жизни не могла прибавить силы и достоверности его стихам. Муза Дельвига просыпалась, смотрела на Божий мир невозмутимо и рассеянно и снова проваливалась в свои сны, которые давали больше простора воображению, чем любая литература. Отрадно думать, что Дельвиг создал куда больше поэтических произведений, чем смог записать на бумаге.

Дельвиг служил в Публичной библиотеке, где его начальником был Крылов. Два вида лени сошлись и удивились собственной непохожести. Лень Дельвига была искренней и мечтательной, лень Крылова — лукавой и несколько напоказ. Дельвиг в библиотеке только и делал, что читал; Крылов, не особо напрягаясь, работал за двоих.

В Лицее запрещали носить очки, поэтому в юности все женщины казались Дельвигу прекрасными. Вышед из Лицея, он надел очки, и это было роковой ошибкой. «Дельвиг — очаровательный молодой человек, очень скромный, не отличающийся красотою; что мне нравится, так это то, что он носит очки», — писала подруге его невеста Софья Салтыкова.

Если можно предъявить образцово несчастную семейную жизнь поэта, то это, при всей немалой конкуренции, жизнь четы Дельвиг. Только благодушие барона могло стерпеть непотребное, компрометирующее поведение Софьи Дельвиг. Пушкин за меньшие грехи Натальи Николаевны вызвал Дантеса.

Дельвига сложно назвать сознательным организатором литпроцесса, но как-то так получалось, что он зачастую выполнял роль катализатора: подталкивал своих друзей писать и печататься. Первые публикации Пушкина отчасти были обусловлены состязанием с Дельвигом. Стихи Баратынского Дельвиг так просто, не поставив в курс дела автора, отнес в журнал.

Дельвиг был не слишком способен к редакторской работе, но уже в Лицее ему приходилось редактировать журналы с сочинениями сотоварищей, потом был альманах «Северные цветы» и, наконец, «Литературная газета». Именно по ее делам Дельвиг был вызван в Третье отделение на профилактическую беседу: уж слишком смело он печатал сомнительных или даже очевидно неугодных правительству авторов, таких, как осужденные декабристы Бестужев и Одоевский. Принимал несчастного издателя лично Бенкендорф, который кричал: «Я сошлю тебя в Сибирь вместе с твоими друзьями!»

Через несколько дней Дельвиг умер, официально считается, что от гнилой горячки... Надо быть настоящим поэтом, чтобы хамство власти так на тебя подействовало.

Во время одной из предыдущих встреч с шефом жандармов Дельвиг стал ссылаться на законы, по которым выходило, что он кругом прав, а претензии Бенкендорфа неосновательны, на что получил знаменитую отповедь: «Законы пишутся для подчиненных, а не для начальств, и вы не имеете права в объяснениях со мною на них ссылаться и ими оправдываться».

После смерти Дельвига его архив сожгли, опасаясь того, что придут и заберут. Жандармы как знали — не пришли. Вряд ли в столе у аполитичного Дельвига могли бы сыскаться какие-нибудь крамольные бумаги: тайная борьба против существующего порядка вещей ему претила, он предпочитал действовать открыто, издавая тех, кого следует, невзирая на окрики начальства. Но это были такие времена, когда люди запугивали себя сами так, что даже жандармам становилось страшно.

Часть и так не великого литературного наследия Дельвига была уничтожена.

Имя Дельвига, безусловно, осталось в русской литературе. А стихи? Стихи тоже остались, они звучат в том общем хоре словесности, который не умолкнет никогда. Это песня нашего Золотого века!