Алексей НЕБЫКОВ. Черный хлеб дорог

Рассказы Алексея Небыкова похожи на шкатулку-головоломку. После прочтения каждого из них задумываешься: что же это такое? Например, по жанру: фэнтези, мистика, новая готика, хоррор? И как найти ключ к авторскому замыслу? Пожалуй, в каждом тексте найдется всего понемногу, и в синкретическом смешении и стоит поискать разгадку.

Книгу открывает новелла «Ждана». Поначалу повествование напоминает не то славянское фэнтези, не то историческую прозу. А может, и вовсе деревенскую? «Кладбище, мертвый сон вокруг, однообразные унылые могилы, ни щебетанья птиц, ни огня, ни света, одни обломки жизни. Но что-то тянуло, раз за разом, Ждану сюда, будто тепла на этой промерзлой земле было больше, чем в ее родной деревне». Вот тебе и реалистичный пейзаж, и характерные для деревенской прозы (впрочем, и для славянского фэнтези тоже) бинарные оппозиции, поменявшиеся местами «свое (деревня) — чужое (кладбище)», «живое (кладбище) — мертвое (деревня)», «свой (Ждана) — чужак (мужчина-странник)». А может быть, это притча? Финал как раз заставляет задуматься: героиня лишает любимых людей свободы выбора, но без этой свободы даже любовь оборачивается смертью.

Тема любви и смерти плавно получает продолжение в следующем рассказе «Чертоги деревни Кедрач». Главный герой — писатель. Он приезжает в деревню, где жил его дед, увлекавшийся дагерротипной съемкой. И вновь, как и в «Ждане», обыгрывается мотив «заколдованного места». В деревне и в отчем доме с прозаиком происходят жуткие вещи; кажется, что он попал в некое запредельное «время-пространство».

В сюжете Алексей Небыков обыгрывает мотив «магического портрета». С древних времен люди приписывали изображениям мистические свойства. Портрет, включая отражения в воде и зеркалах, якобы забирает энергетику и часть сущности портретируемого. Не только множество классических произведений, но и всем известные мифы строятся на этом допущении. Например, Нарцисс умирает, залюбовавшись своим чудесным ликом на водной глади, а Персей, напротив, избежал смерти, глядя не на саму горгону Медузу, а на ее отражение в щите. В литературе, мифах и даже в городских легендах, связанных с живописью, портреты могут как спасти, так и погубить. Скажем, есть суеверие, что многие натурщики великого живописца Ильи Репина скоропостижно умирали. Впрочем, суеверие возникло не на пустом месте. Согласно историческим данным, действительно, часть людей, которых портретировал классик, уходила из жизни вскоре после того, как их портреты были закончены. Скептики скажут, что это всего лишь несчастливое стечение обстоятельств, мистики увидят в этом древнюю магию.

Появление дагерротипии, раннего фотографического процесса, основанного на светочувствительности йодистого серебра, привело к новому всплеску мистических настроений в XIX веке. Причем в те годы люди иногда снимали умерших родных, особенно часто детей, чтобы сохранить их образ навеки, а вместе с ним — и частичку их души. В XXI веке эти дагерротипии выглядят конечно же пугающе.

Алексей Небыков использует эти реалии, художественные мотивы и весьма острые сюжетные повороты, чтобы еще раз напомнить читателю: у человека есть право на любовь и на жизнь, но также есть право и на покой после смерти. Таким образом, по своей сути многие тексты из книги «Черный хлеб дорог» — это философские притчи, созданные в результате любопытных авторских экспериментов на стыке жанров. «Христианский призыв “от противного” видится главным в прозе Небыкова. Автор показывает, что происходит с прогнившим до оснований миром, подчинившимся противоестественным желаниям и лукавым исканиям ума», — замечает рецензент Анна Аликевич[1], и с ней трудно не согласиться. В книге «Черный хлеб дорог» какую только нечисть мы не встретим! Не зря произведения из этого сборника называют «хтоническими рассказами», мол, хтонь в каждой строчке. Однако через тьму автор в каждом тексте старается привести читателя к свету и резюмирует совершенно по-христиански: берегите добродетели, опасайтесь лукавства.

Грех в изображении Алексея Небыкова зачастую лишен внешнего лоска. На это обращает внимание, в частности, критик Анна Аликевич, и она убедительна в своих доводах. У Алексея Небыкова порок в описаниях всегда связан с самыми неприятными эпитетами: ужасный вид, вкус и даже аромат. «Иной опасный характер узнаешь издалека по запаху, зловонный дух его нельзя сносить без отвращения» (из рассказа «Тая»). «В вопросах богословия мои познания слабы, но, как критик, свою небольшую претензию я сделать могу: грех, между прочим, еще и привлекателен — иначе разве стремились бы к нему так сильно! Но у Небыкова грех изначально отвратителен, он еще при жизни превращает человека в мертвеца душой и телом, неважно, уныние это, осуждение, алчность, разврат, неуважение к родителям», — пишет Анна Аликевич.

И правда, Алексей Небыков показывает грех ужасным снаружи, но тут хочется возразить рецензенту: в «Черном хлебе дорог» зачастую зло становится привлекательным для персонажей из-за лжи самим себе. Грех привлекателен для них как бы с изнанки: в текстах Алексея Небыкова герои нередко совершают страшные поступки из самых добрых побуждений, глубоких душевных травм. Так, дед — автор дагерротипий — страдал по умершему сыну, а Ждана мечтала об идеальной любви. Получается по пословице: «Благими намерениями устлана дорога в ад». Герои внутренне оправдывают свой грех, а читатели извне видят порок во всем его отвратительном первородном лукавстве.

Понятно и приятно желание автора служить добру в своем творчестве, однако у такого художественного выбора есть и своя слабая сторона: несмотря на внутренние мотивы персонажей, порой все же не совсем ясно, ради чего герои платят уж настолько высокую цену, как бессмертие души? «Панночка у Гоголя вожделенна во всей ее мистической и потусторонней красоте — здесь же героини-ведьмы предлагают максимум грехопадение в такси, коитус на полянке, на деревянном ложе в избе... Читатель не найдет в них такой уж недостижимой привлекательности, которая покупается ценою жизни, а то и души за ночь любви. Неужели же человек пал так низко, неужели автор так разочарован в современнике?» — замечает Анна Аликевич.

Ответом может послужить последний рассказ книги, скорее мини-повесть «Молчание небес». Главный герой возвращается из космоса на планету Земля, где произошла некая катастрофа, и рассуждает с неожиданным попутчиком (с кем — обойдемся без спойлеров): «Знаешь, там не все гладко, на Земле. Может статься, что мы с тобой теперь одни остались друг у друга. Хотя я всегда верил, что везение помогает сберечь жизни человека, людей, нашу планету. Верь и сейчас, и ты должен верить, что все будет как прежде, что мы с тобой вернемся, чтобы спасти тех, кто выжил, кто ждет помощи на Земле и смотрит в надежде на молчаливое небо».

Судя по текстам «Черного хлеба дорог», автор и в самом деле разочарован в современнике, но не хочет, чтобы читатель потерял веру в будущее человечества на планете Земля: в конце концов, уныние — это тоже один из смертных грехов. Рассказы Алексея Небыкова именно поэтому так дидактичны. Их цель не только и не столько развлекать, сколько «спасти тех, кто выжил, кто ждет помощи на Земле и смотрит в надежде на молчаливое небо». Для этого писатель показывает, что правильно, а точнее, праведно, а что нет. Любопытно, что языческие начала в прозе Алексея Небыкова часто связаны со злом, там, где язычество, «небеса молчат», добро там, где человек празднует торжество христианской морали, собственно, она и есть «слова небес», обращенные к людям.

Кстати, о словах. Немало написано о том, что Алексей Небыков экспериментирует не только с жанровыми особенностями, но и с языком произведений. Судя по интервью с прозаиком, он относится к чистоте художественной речи очень строго. «Великое произведение не нуждается в словесной несдержанности, в физиологических подробностях. Правду и правдоподобие разделял уже Аристотель в “Поэтике”, признавая, что литературе нужна именно сила художественной убедительности, а не грубая сторона жизни. Книга высокой прозы преобразит читателя, ее сможет прочесть ребенок, а писателю не будет стыдно за беспомощность и грязь», — говорит сам Алексей в беседе с журналистом «Литературной газеты»[2].

Стиль Алексея Небыкова — плотная, узорчатая вязь из неочевидных эпитетов и глаголов. Тут стоит привести конкретные примеры. Герой рассказа «Чертоги деревни Кедрач» видит странного соседа. «Я окрикнул его. Но, увидав меня, он лишь быстрее закряхтел к дому...» Заметьте: не очевидные глаголы «пошел» или «побрел», не чуть менее редкое «заковылял» или «поплелся», а именно «закряхтел». Алексей Небыков занимается «словоискательством». Для него важно добиться не просто оригинальности стиля, а определенной картины, которую он хочет передать читателю. Во фразе, выдернутой из текста, это не так очевидно, но когда все произведение строится на таких фразах, вот тут-то и появляется та самая «плотность», которую не раз отмечали критики.

С той же целью прозаик использует инверсии. С учетом, что большинство его произведений — это философско-христианские притчи, «замаскированные» под мистические рассказы, инверсии играют важнейшую роль. Они придают речи торжественный характер проповеди. Не только в «Черном хлебе дорог», но и в других произведениях Алексей Небыков остается верен своему стилю. «Такой стиль создает ощущение иномирности, передает соприкосновение с другим пластом пространства», — отмечает критик Дарья Леднева.

Некоторые фразы в произведениях Алексея Небыкова и вовсе звучат прямыми поучениями, как в проповедях. Например: «Иные обещания лучше никогда не давать, ибо настанет время — и за исполненное призовут к ответу» («Воден дявол»). Или: «Нравственная порча, погибель человека тиной зловония отравляет наш дух, мокрой псиной начинает разить» («Пустошь»). Рассказ «Тая» и вовсе включает в себя отцовские наставления для повзрослевшей дочери, сделанные совершенно в библейском духе, и, разумеется, в речи тут же появляются инверсии. «Опасайся стариков и волокуш, осуждающих страсть женитьбы ранней» (вместо прямого «ранней женитьбы»). «Тревоги рождения побуждают нас отчаянно стремиться к безопасности, мы тянемся к родителям своим...» (вместо прямого «к своим родителям»). Последняя фраза отсылает к заповеди: «Почитай отца твоего и матерь твою».

Прислушается ли читатель к предостережениям Алексея Небыкова, разделив с ним «Черный хлеб дорог», мы не знаем. Здесь по-тютчевски: «Нам не дано предугадать, / Как слово наше отзовется». Зато мы знаем, что современники — от Античности до XXI века — неизменно огорчали писателей, философов, духовных учителей своей моральной неустойчивостью. И тут у писателя, следующего за путеводной нитью христианской нравственности, только два выхода. Первый — быть авторской фигурой, жестоко карающей, что характерно для классических канонов викторианской литературы, где возмездие за порок неотвратимо, несмотря ни на что. Второй — по Достоевскому, который наследует Пушкину: «И милость к падшим призывал». Или возвращаясь к Тютчеву: «И нам сочувствие дается, / Как нам дается благодать...» Ощущение, что в «Черном хлебе дорог» Алексей Небыков остановился на перепутье: он лишь ставит для себя и для читателей вопрос этого выбора (безжалостно карать или проявить «милость к падшим»). Поиски ответов начаты в идейно-тематическом пласте «Молчания небес», и очень интересно посмотреть, как они продолжатся в будущих книгах.

Наталья Мелёхина

Юрий Козлов. Мраморное одеяло

Литература — это не просто культурное развлечение в форме свободной игры словами, с помощью которых пишущий человек получает возможность постигнуть некие более глубокие смыслы. Литература — это почти всегда новый, распахивающий перед ним шаг жизни к открывающимся далям, за которыми находятся просторы неведомых ранее литературных горизонтов, новые повороты судьбы, новые скорости жизни. Люди называют движение человека сквозь толщу времени «колесом истории», которое катится своим собственным путем, «подобно кассетной бомбе», рассыпающейся на мириады миниатюрных колес, колесующих мир по принципу «каждому — свое». И каждый человек создает для себя абсолютно индивидуальный процесс, развивающийся по своему собственному сценарию. «Литературовед, как скульптор, вырубает мысль из мрамора чужого текста», — изрек однажды главный персонаж прозаической поэмы Юрия Козлова «Мраморное одеяло» — некто Одеялов, свободно оперирующий огромным количеством поэтических, прозаических и бытовых данных, помогающих ему удерживать интерес к создаваемому тексту. В эту свою поэму Одеялов старается на каждом шагу вольно или невольно вводить упоминания о самых разных литературных или исторических персонажах, которые то ли обогащают собой его произведение, то ли значительно его этим отягощают. Кажется, что Одеялов постоянно выступает перед народом в качестве какого-то заезжего фокусника, вытаскивающего на потеху публике если не кролика из цилиндра, так некий литературный «сор» из картонного ящика. И из этого литературного «сора», как утверждала в одном из своих стихотворений Анна Ахматова, растут стихи, «не ведая стыда». (Думается, что большинство читателей наверняка помнят чудесные строчки этой поэтессы: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда, / Как желтый одуванчик у забора, / Как лопухи и лебеда»)

Со строчек этого «не ведающего» Одеяловым поэтического «сора» он перебрасывает внимание заинтересованного читателя к свите безжалостного Льва Давидовича Троцкого, с которой он разъезжал одно время в императорском вагоне по стране, омывая в ванне с шампанским свою любовницу Ларису Рейснер. В этой же свите раскатывал в царском поезде по России и знаменитый революционный поэт Демьян Бедный, до поры до времени пребывавший в роли поэтической звезды, одаряющей простыми, но близкими душе его народа стихами.

Поэма Одеялова наполнена глубокими философскими размышлениями о судьбе окружающего мира, сообщая при этом всем, что кому-то из людей предстоит до конца жизни сидеть «в темноте и глине», считая свои жалкие копейки, тогда как некоторым другим вскоре будет дарована возможность вознестись в райские материальные выси, где их ожидают великолепные дворцы и блистательные яхты.

«Кто сказал, что все равны?» — задает себе вопрос главный герой поэмы Одеялова (а точнее — автор книги о «Мраморном одеяле» Юрий Козлов) и сам же себе отвечает: «В смерти — да, в жизни — нет. Если только в конце туннеля не термоядерный, без разбора превращающий людей в граффити на бетонных стенах свет...»

Одеялов ищет себе в этой жизни красивую любовь, но дорога к ней оказывается вымощенной не гладенькими ажурными плиточками, а тяжелыми, грубыми булыжниками. А булыжник — это тоже символ русской истории, с которым надо уметь обращаться, превращая его ни много ни мало в орудие мирового пролетариата. Да и просто ходить по булыжным мостовым тоже еще надо умеючи...

То с одной стороны, то с другой Одеялов подбирался к сущности человеческой жизни, вглядываясь если не в стихи и прозу российских авторов, то непосредственно в лица возникающих на его жизненном пути людей с именами Николая Гоголя, Сергея Есенина, Иосифа Бродского или же известной с самого начала двадцатого века русской поэтессы Зинаиды Гиппиус, которая почти всегда писала свои стихи от мужского лица. К этому же отнюдь не короткому ряду стихов и прозы примыкают имена (ну чем не антология?) Михаила Лермонтова, Исаака Левитана, Петра Чаадаева, Корнея Чуковского, Владислава Ходасевича, Велимира Хлебникова, Бориса Пастернака, Льва Толстого, Николая Заболоцкого, Федора Достоевского, Антона Чехова, Александра Пушкина, Валентина Пикуля, Дмитрия Мережковского, Осипа Мандельштама, Михаила Шолохова, Василия Белова и других творцов, включая зарубежных, таких как Леонардо да Винчи, Сальвадор Дали, Эрнест Хемингуэй, Габриэль Гарсиа Маркес.

Созданный писателем Юрием Козловым персонаж по фамилии Одеялов обитал в настолько пронизанном идеями мире, что, проживая день за днем, он будто перелистывал страницу за страницей своей никак не дописываемой литературной жизни. То он добавлял в нее сверкающую строчку от себя самого, а то отнимал от нее одну от теснящихся в его голове бурлящих мыслей, как, например, это случилось со знаменитой строчкой Федора Тютчева «Мысль изреченная есть ложь», от которой кто-то безжалостно отрезал хвост, утверждающий, что «неизреченная есть правда».

Книга Юрия Козлова «Мраморное одеяло» воспринимается будто сотканная из ярких писательских высказываний, как это видно на примере одного из лучших современных прозаиков России Юрия Полякова «Замыслил я побег», которую словно мимоходом цитирует Одеялов. «Хорошая книга, как и учение марксизма, — отмечает он. — Не догма, а руководство к действию».

Ведя разговор о книге Юрия Козлова как о художественном произведении, нельзя не сказать о неоднократно упоминаемых им ранее моментах, в которых он описывает те или иные художественные эпизоды. Вот, например, несколько строчек, которыми он весьма живописно описывает старую яблоню. «Давно не знавшая ухода, с кривыми, в узлах и наростах ветвями, антоновка напоминала сердитую старуху. Одна ветка, обломившись, уткнулась в землю, и казалось, что старуха опирается на палку».

А вот момент встречи Одеялова с тяжелой плитой, которая закрывала собой в земле снарядную гильзу. «Плита в дремучей земляной бороде, глухо крякнув, приподнялась над площадью, — пишет далее Юрий Козлов о выкапывании из-под земли старого снаряда. — Одеялов сначала просунул лом, потом навалился на плиту, сдвигая ее вперед. В открывшемся черном, как у Малевича, земляном квадрате ничего не просматривалось... Они откопали врезавшуюся носом в землю, словно ею в упор выстрелили из пушки, закрученную в тонкие травяные корни снарядную гильзу в ржавых кружевах и окаменевших земляных наростах».

Мир вокруг нас до краев наполнен пульсирующей жизнью, и потому он всегда энергичный и сказочно манящий. А еще наш мир — необыкновенно красив, о чем невозможно не сказать хотя бы коротенького слова. И тот, кто видит окружающую его красоту, обязательно отмечает ее как, безусловно, заслуживающую восхищения. Как говорил Одеялов: «Вечерний Безуслов был красив, как конь в синей сбруе под расписным седлом. Играл булыжным в яблоках крупом, бил копытом по осенним листьям, встряхивал белым султаном колокольни на пожелтевшем холме под медовой ковригой луны».

У каждого настоящего писателя текст можно разбирать, как бревенчатый дом, на отдельные части — на бревна, брусья, доски и тому подобное. Например: «Сытый огонь умиротворенно лизал внутри печи дверцу, обводя ее по периметру тонкой красной нитью». Или еще: «Город Безуслов, дом-музей Флорентия Губы, — подумал он, — слезинка, стекающая с лица России». А также: «Черноземную ночь осветил стеклянный перегонный куб луны, откуда звездами капал прозрачный, как будто и нет его, безусловский самогон...»

Каждое литературное произведение непременно несет в себе какую-нибудь философскую, жизненную, бытовую, лирическую или художественную основу, окунаясь в которую человек постигает какую-то для него персональную новую правду. Помимо нашего Господа Иисуса Христа, каждый нес в наш мир какую-то свою, личную, понятную только ему одному правду. В числе таких носителей оказались по воле судьбы и подписавший множество «расстрельных» списков генеральный комиссар госбезопасности Николай Ежов, и основатель мичуринской агробиологии Трофим Лысенко, и генеральный секретарь ЦК КПСС Иосиф Сталин, и фольклорист и сказочник Александр Афанасьев, и известный многим писатель, автор книги «Архипелаг ГУЛАГ» Александр Солженицын, и множество других деятелей нашего государства и культуры.

«Вот она, Россия, душа ее — покрытая невидимыми письменами страница... Я тоже Россия — сомневающаяся, мятущаяся, не знающая, куда приткнуться, оглядывая просторы нашей страны, — подумал Одеялов. — Я — та самая гнилая гуманитарная пустота, которая во все времена отсекается державным скальпелем. Но ведь она и есть смешной, нелепый, трусливый, слабый, но последний заслон на пути синего света. Убери ее — и здравствуй, “золотая норма”, как писал Ежов или кто-то за него...»

Однако написанного кем-то «за него» нужного литературного эффекта, к сожалению, почти не происходит. Одеялов продолжает идти к своей любви, музей ищет новые экспонаты, а «колесо истории» катится в нужном направлении, подминая под себя шагающих вдаль по дороге людей, хотя туда ли бегут раскатывающиеся от главного «колеса истории» микроколесики — никому не известно. И самое главное при этом, надо, чтобы они видели, куда катится бегущее вдаль колесо, и чтобы оно никогда не останавливалось...

Николай Переяслов