Тихая и послушная Котик собиралась сделать ужасную вещь. Она знала, маме это не понравится, и будет неприятный разговор, со слезами, заламыванием рук, скрипом старых половиц, хлопаньем дверьми и мамиными надрывными всхлипами в подушку. Все это очень расстраивало. Но сказать непременно надо: деньги на билет только у мамы, да и уехать без объяснения причин как-то несерьезно, по-детски глупо.

Широкая улица изгибом уходила вниз, к реке. Вдоль нее струился аромат пышных белых чубушников. Деревянные двухэтажки косыми крышами мазали розовый закат.

Дом стоял на холме, мягко тронутые золотом кипени цветов так разрослись, что с покосившегося крыльца, где сидела Котик, реки не увидеть. И дуновения прохладной свежести сюда не поднимались.

Котик встала, ступени скрипнули, крыльцо взвыло, расшатанное и лишенное мужской заботы. Чиркнула калитка, ржавая петля, как обычно, поддалась не с первого раза. Вслед смотрели черные окна. Свет внутри не горел: мама экономила. Неужели придется ей сказать? Если бы только можно было обойтись без этого.

На площадке перед Домом культуры взволнованно и разгоряченно спорили одноклассники. Долговязый Ромка лихорадочно расхаживал туда-сюда, высоко жестикулировал. Огненно-рыжий Павик целился в него репейниками, но ни разу так и не попал. Остальные — кудрявый Костик, жгучая Каринка и круглый Максон — сидели на амфитеатре. Котик подошла к ним.

Спор шел о том, куда поступать. В Москву или в Питер. Только курносая Вичка хотела в Нижний. И места родные, знакомые, и до дома всего-то час на автобусе. Да и тетка у нее там жила, можно не платить за общежитие. Но Котик в Нижний не хотела. Чего она там не видела? Хотя мама редко и неохотно отпускала в Нижний. Мало ли что, большой город. Котик хотела в Москву. И все же невозможно ей сказать. Сердце так и сжимается, изнывает болью. Говорят, Нижний похож на Москву, но это Нижний, а Москва настоящая и может быть только одна. Просто невероятно, нелепо думать, что она все-таки ей признается.

За Питер выдвигали любопытные аргументы. Прогулки по каналам, белые ночи, Эрмитаж, в конце концов, это вам не Третьяковка, Эрмитаж — это уровень! «А Кремль?» — робко спрашивал Максон. «Все-таки Москва — столица, — твердил Костик, — там рабочих мест больше. А Питер только в центре красивый, а по окраинам, ой, лучше не смотреть и не знать».

Под ложечкой зашевелилось. Ромка-то в Питер хотел. Завтра едет. Завтра все они едут. Решили: уезжать из захолустья, так всей гурьбой. Сначала в Нижний на автобусе, потом в Москву и оттуда с пересадкой в северную столицу. А Котик столько всего хотела Ромке сказать. И вот теперь, теперь! Закружилась голова.

— Пойдемте в кино, — предложил Павик, последний снаряд репейника пролетел мимо.

Кино показывали заунывное, скучное, и ребята ушли с сеанса. Смеркалось. От заката осталась хмурая сероватая полоска, которая тонула в ивах на том, пологом берегу. Зажглись фонари, вокруг них завитками пританцовывали мошки. Холодный воздух наполнялся ночными запахами. Сладковатый аромат чубушника немного дурманил Котика, и легкое кружение тошноты не отступало. Она шла позади всех и смотрела, как рука Каринки иногда касается руки Ромки, случайно мизинец задевает мизинец, чуть задерживается, скользит и отстраняется. Ромка идет кособоко, одной рукой широко размахивает в такт ходьбе, а та рука, что ближе к Каринке, у него почти не двигается, и мизинец оттопырен, тянется к девушке, точно хочет ее поймать на крючок.

Ребята купили газировку и сели на амфитеатре.

— Как пахнет, а, ребята? — полной грудью Вичка втянула воздух и с наслаждением выдохнула. — Никогда раньше не замечала, что чубушник так ярко пахнет.

— Пф-ф! А это он нарочно напоследок нам воняет, чтобы мы помнили, из какого болота вышли, и не возвращались, — рассмеялся Максон и с пшиком откупорил банку. — Давайте, ребята, чтобы все сложилось!

— Ура!

Котик неуютно поджала ноги, надо домой возвращаться, мама волнуется. Как сказать-то про Москву? Еще билет купить. Деньги только у мамы. А она будет против. Она и в Нижний-то боится отпускать. А надо как-то ехать. Не оставаться же здесь. Стало холодно. Мама, наверное, и вовсе не хочет, чтобы ее любимая «котик», «котеночек», «кисонька» куда-то поступала и уезжала.

— Слушай, не хочешь говорить — просто стырь деньги и езжай. Купи билет и езжай. Потом все объяснишь, — предложил Павик.

Каринка закивала головой:

— Правильно. Поступишь — потом перед фактом поставишь. Все-таки Москва!

Но разве так можно? Мама будет плакать. Она всегда плачет, когда речь заходит о том, что Котик может уехать. Котик не хотела, чтобы мама плакала. Оставлять ее одну — сердце разорвется. Но как-то же придется. Вот и вздыхай теперь тяжело.

Где-то в кустах, возможно в саду у Завьяловых, пронзительно вздрогнула одинокая цикада. От дуновения ветра резко пахнуло чубушником, страстные поцелуи которого перебивали запах заболоченной речушки. Каринка прислонилась к Ромке, прикрыла глаза.

— Так что, ребята, где круче-то? — звонко спросил Павик.

Каринка встрепенулась. Костик и Ромка вновь заспорили. Ромка теперь вспоминал всех писателей, какие жили в Питере. Ахматова, Блок, Пушкин...

— Пушкин в Москве родился, — нахмурился Костик. — В Москве писателей больше. Толстой, Достоевский.

— Достоевский про Питер писал.

— Зато родился в Москве.

— Ладно, — махнул Ромка. — А давай цу-е-фа, камень, ножницы, бумага?

Что-то в его худой долговязости неуловимо манило. Правда, Ромка хотел в Питер. Вот что плохо. Сдался ему этот холодный, ветреный город. Котик все-таки мечтала о Москве, как и Костик. Даже имена так мягко похожи. Костик был кудряв, как Пушкин.

И она решила. Если Ромка выберет камень, она украдет у матери деньги и поедет тайком в Москву. А может... ух, продолжай дышать, только дыши... следом за ним и в Питер. Если ножницы — расскажет о своей затее. Правда, может оказаться, что мама не захочет отпустить. Скорее всего, не захочет. Но ведь честность — это хорошо? А если бумага... Тогда будет проситься вместе с Вичкой в Нижний. Почти Москва. Очень красиво. Да и ехать недалеко. Или все же в Питер? Или вовсе никуда не ехать? Лето, уже туристы приезжают, можно в кафе работать.

— Камень, ножницы, бумага, цу-е-фа.

Котик замерла. Что выпадет? Как сложится судьба? И стало так страшно, так страшно, что она резко вскочила и опрометью бросилась в темноту ночи.

— Эй, ты куда? — кричали ей вслед.

Но она ничего не слышала и бежала, бежала, бежала. Вокруг сладковато и удушливо пахло чубушником, резкой трелью выстреливали ранние цикады, и где-то вдалеке ухнула сова.

Она бежала, не разбирая дороги, заросли буйного кустарника не заканчивались, белые гроздья цветов хлестали по лицу, осыпались и лепестками покрывали сырость внизу.

Земля резко исчезла, и Котик, сломав ароматную ветку, покатилась по склону. Несколько раз она перевернулась, разодрала блузку, засаднила колени и затормозила, стукнувшись о срубленное дерево, которое лежало на берегу. Ночь дыхнула речной сыростью.

— Катька, ты где? — донесся откуда-то сверху голос Ромки.

Она лежала на влажном песке. Чистое черное небо с пылинками звезд вбирало ее в себя. И от кружения стало так хорошо, так хорошо, как никогда еще не было и уже не будет.

— Катька! — Ромка спустился.

Где-то на крутом берегу ходили остальные. Ветер доносил отдаляющиеся голоса.

Стихло. Только едва-едва плескалась вода.

— Ты чего? Ушиблась?

Котик поднялась, села на бревно. Тень Ромки опустилась рядом. Вода жемчужно блестела.

Молча слушали дыхание.

Что сказать? Продолжать молчать? Котик очень мечтала, что сейчас Ромка осторожно, боясь спугнуть, дотронется до ее мизинца, едва касаясь, погладит тыльную сторону ее ладони, она замрет, не пошевелится, затаится, он, осмелев, возьмет ее руку, обнимет за плечи, притянет к себе.

— Хочешь, я попрошу маму поговорить с твоей? — спросил Ромка. — Моя мама пробивная.

Котик промолчала. Она ничего не хотела. Сказать Ромке, что он ей нравится? Да нет, глупо. Все равно завтра уедет. Но может, потому и сказать? Ах, какая глупость. Ничего не говори. Каринка засмеёт. Может, самой в Питер с ним махнуть? Какая разница, где учиться? Иначе разъедутся в разные города и никогда не встретятся. Но опять же Каринка.

Приторно и дурно завеяло от сломанной ветки чубушника. Ночь полнилась шорохами и пересвистами. Ветер едва задевал камыши.

В темноте они шли к дому. Стрекотало. Котик сладостно ждала, что Ромка возьмет за руку, но Ромка долговязо шел рядом. И только раз они мимоходом задели друг друга, и ее пронзило электричеством.

Ночь не бывает абсолютно темной: редкие фонари, далекие звезды и близкий свет в неспящих окнах. Во вспышках она видела силуэт Ромки. Взгляд его терялся где-то высоко.

— Рома, а скажи, пожалуйста, в цу-е-фа ты что выбрал?

— А? Не помню. Камень, наверное.

Они подошли к калитке, сизой в отсветах белого фонаря.

Котик надеялась, что Ромка что-нибудь скажет.

— Ну, бывай. Если что, имей в виду, попрошу маму с твоей поговорить.

Невесомый вздох сорвался с губ. Котик закрыла за собой калитку, накинула проволоку на штакетину. Из окна падала узкая дорожка сероватого неуюта. Свинцово сияла пена кустов.

Она присела на крыльцо, откинулась на локти.

Небо бескрайне, ночь безмолвна. Дыши, дыши полной грудью! Дрогнули белые ветки, пропели. Прошуршало в траве, стрекотнуло у забора. Скрипнула дверь, и в спину ударил болезненный ржавый свет.

— Ты где болталась?

Котик вжала голову в плечи, опустила взгляд и ничего не сказала — и не скажет. Мать не протопила к ночи печь, и постель встретила холодными объятиями. В щель между ставнями пробивался сладковатый, муторный аромат и обволакивал до тошноты.

Что же, всю жизнь в этом душистом болоте прожить? Осторожно Катя села, едва-едва выдохнула пружина матраса. Спустила ногу, другую — только бы нигде половица не скрипнула! Вышла из комнаты. От маминой спальни ползла шумная голубая полоса — свет телевизора.

Тихо кралась на кухню, медленно, шажками в полстопы, боясь случайно обо что удариться и нашуметь, пядь за пядью продвигая тело.

Деньги мама хранила в банке от чая с дореволюционной этикеткой. На кухне Катя долго щупала. Затертые царапины на поверхности стола, с облупившейся краской угол, сколотый край шкафчика, холодная ручка. Чайные жестянки на мгновение блеснули: проехала машина и брызнула фарами в окно. Катя взяла ближнюю банку, открутила крышку, пахнуло чабрецом. Из другой мятой. Одну за другой доставала емкости и ставила вниз. Дзиньк дребезжания. Задела! Задела! Резко и громко.

В соседней комнате зашуршало, будто пересыпали зерно. Катя уже лихорадочно отвинчивала последнюю крышку: деньги... схватить, сунуть в карман пижамы... в пижаме нет карманов... просто в штаны.

— Ты что делаешь?

— Чаю хотела попить.

— Какой чай на ночь? Спать иди, колобродница.

Катя послушно слезла со стула, протиснулась мимо тяжелой фигуры, от которой прогоркло пахло лекарствами.

— Это что такое?

Денежная бумажка выскользнула из штанины.

— Ах ты ж воровка!

Мама долго лупила Катю старым мужским ремнем. А когда тот треснул и лопнул, втолкнула девочку в комнату и заперла. Глухо просипели половицы — это мама задвинула дверь креслом.

Все стихло.

Катя лежала крючком поверх одеяла, мокрого и соленого. Где-то на улице взвизгнула кошка. Катя приподнялась, сползла с кровати, стараясь ничего не касаться ягодицами, оделась, отодвинула шпингалет, распахнула окно, и в комнату вместе с ночной удивительной свежестью ввалилась переспелая белая ветвь, вздрогнула и усыпала все слезами. Катя вскарабкалась на подоконник, пальцами ног отшелушила облупки краски, придавила мягкие лепестки чубушника.

— У, проклятый, как же ты мне надоел! Глаза б мои тебя больше не видели, тюремщик проклятый!

Нарочно сломав ветку, Катя спрыгнула на еще не отошедший от дневной жары пористый гравий, похожий на скорлупу арахиса, только мягкую. Обувь-то забыла надеть! Ну и ладно!

Трусцой побежала к дому Ромки. Она попросится к Ромке переночевать. Тот непременно объяснит все своей матери, он ведь сам предлагал, та, конечно, поймет и не откажет. Ромина мама вообще очень добрая женщина, она даст денег на билет. Чудесная мама, веселая, смешливая.

И свет у них еще горит. Уже далеко за полночь, а они не спят. Да, автобус завтра, уже сегодня утром, они и не будут спать. Наверное, провожают. Как-никак надолго расстаются.

Как глупо, что Катя без кроссовок! Ведь если ехать, то придется вернуться за вещами. Не босиком же ехать. А дома — мама, что будет-то! Ничего, Ромка поможет. В конце концов, можно кого-то послать за вещами.

Катя теперь шла медленнее, выравнивая дыхание.

На веранде шумно и весело праздновали. Горели маленькие фонарики и зачем-то новогодняя гирлянда. Запах костра и картошки в углях. Чуть свело живот. Звякнули бокалы. Раскатом пробежал смех, от него дрогнули огни. Кроме Ромки и его родителей, на веранде еще сидела Каринка с семьей. Катя неподвижно стояла в размытом сумраке и долго смотрела на них, и под ложечкой сосало, и тело наполнялось какой-то странной обморочной легкостью.

— Катька, иди сюда! — Ромка заметил фигуру в полусвете у калитки.

Она робко подошла, надеясь, что не видно ее босые холодные ноги. Никто не заметил. Садиться за стол она не стала, а только взяла с собой тарелку и, прислонившись к перилам, ела на весу.

— Как хорошо, что вы едете учиться. Правильно, у нас в городе делать нечего. — Ромкина мама поставила на широкие перила стакан газировки.

Пузырики еще шипели и лопались. Гости переговаривались, неровный гул клубился на веранде, окутывая странным суетливым уютом, какой-то жизнью, которая всегда проходила мимо Кати. И воздух здесь был свежий и свободный, хотя тот же медовый от света фонарей чубушник рос вокруг веранды, но здесь он пах мягко и нежно.

Ромка шепнул Кате:

— Ты с мамой поговорила?

— Да.

— Она разрешила? Отпустила тебя?

Кате стало стыдно за маму. Она смотрела на весело шептавшихся родителей Карины. Пышная и звонкая ее мама, с огромными круглыми серьгами и блестящими глазами, склонилась к мужу и что-то говорила, но голос тонул в общем веселье.

Мама Кати никогда никуда не ходила, у нее не было ни сережек, даже маленьких, ни хотя бы самого простенького колечка. И улыбалась она, только когда Котик ложилась рядом и клала голову ей на колени. Мамочку всегда было очень жалко. Особенно зимой, она много болела, и осенью, когда дом продувало.

— Да, все в порядке, — ответила Катя. Голова гудела.

Праздновали. Папа Ромки отлично не только трактор водил, но и играл на гитаре. Он затянул романс. И все замерли в мыслях и чувствах. А затем вдарил что-то битное, заводное, и Ромка с Каринкой плясали. Каринка весело откидывалась назад, и, крепко сцепившись руками, они кружили. От смеха все звенело, даже тени мошек на дощатом полу танцевали.

Катя отвернулась и смотрела в черноту ночи. Мама никогда не ходила к соседям на застолья. Жили они на три копейки. Сколько Катя себя помнила, всегда вдвоем. В доме не было ни фотографий, ни вещей других людей, ни воспоминаний.

Спрятавшись в смехе и веселье, Катя тихонько нырнула в сумрак и побрела домой. В ковре спорыша тонули и путались стылые ноги, между пальцами застревали метелки. За спиной еще громыхало веселье.

Тихо светало. Небо серело и внизу, там, где были поля, потихоньку начинало розоветь. Пора что-то решать.

Дверь в дом была заперта. В сарае Катя взяла топор, подцепила раму на кухне, расшатала шпингалет, открыла окно. Поставив топор к стене, влезла на кухню. На кончике крана одиноко собиралась в каплю вода. Телевизор молчал. Теперь светлее и банки с чаем лучше видно. Катя нашла ту, что с деньгами. Пересчитала. На автобус хватит. И на поезд тоже. А дальше, наверное, нет. Сколько стоит в Москве жилье? Ведь не сразу же в общежитие поселят. А что потом? Сколько потребуется на еду? Сколько оставить маме? Катя аккуратно сложила бумажки в банку и задвинула в самую даль полки. Обулась, кроссовки с внутренней стороны все истрепались, торчал грязно-желтый поролон. Прибрала на кухне, вытерла каплю на кране. Вышла на улицу, подняла сломанную ветку чубушника и поставила в воду.

Надо идти на автовокзал. Автобус в Нижний уезжал рано-рано.

Ребята уже грузили в багажное отделение сумки и тюки.

— Катька, а где же твои вещи? — удивился Ромка.

Она только улыбнулась и встала поодаль. Ромку кто-то отвлек, он подхватил тюк и забросил вглубь. Стояли страшные суета и толкотня. Чьи-то вещи не влезали, надо было все вытащить и переложить; пассажиры без багажа нервничали. Уже время! Водитель начал всех торопить. Ромка исчез в автобусе. Следом за ним мелькнул Костик.

— А ты что, не едешь? — растерянно подошла Каринка.

Лицо у нее было чуть помятое, чуть ошалелое после празднования.

— Нет, не еду.

— Как же так... — Каринка потянула Катю за руку. — Поехали, что ты. У меня есть деньги.

— А вот так. — Катя высвободила руку. — Смотри, сейчас без тебя уедут.

— Ой, — вздрогнула Каринка, побежала к автобусу, обернулась и неуверенно помахала рукой.

Катя радостно замахала в ответ. Каринка исчезла в автобусе, двери закрылись, и автобус медленно, чуть посапывая, покатил своей дорогой.

Катя осталась одна. Постояла, посмотрела вдаль, дождалась, когда осядет пыль. Вот и всё. Надо вернуться домой, выспаться, а потом идти к доске объявлений искать работу. Может, если подзаработать денег, получится нанять человека, который к осени подлатает продуваемые ставни. Хотя что их латать, новые нужны.

Чубушник в саду цвел так долго, как ни у кого и нигде, почти все лето, с каждым днем как будто наливаясь силами. Летом Катя познакомилась с одним садоводом. Тот научил ее делать черенки и ухаживать за кустарниками, а к осени взял работать в местный ботанический сад.

Сломанная ветка долго стояла в вазе и радовала маму.