Глава первая

Предложение-минимум

Простую примету соблюдал профессор, доктор искусствоведения Родион Петрович Лазарев — если с утра ничего не ладилось, он быстро выносил этому дню приговор: не делать ничего трудного, не принимать важных решений, не стараться что-либо исправить, не идти против течения и вообще ничего не предпринимать, а главное, не попадаться на крючок мошенникам, коих в последнее время в российском телефонном пространстве развелось больше, чем во всей стране врачей, героев, мечтателей и ученых, вместе взятых.

Этот мартовский день явно не задался, погода дрянь, по телеку просроченный президент Украины, коего Родион Петрович называл микки-маусом, второй день идет на попятную, а так хорошо себя вел позавчера в разговоре с Трампом и Вэнсом, словно пьяный школьник в учительской: «Хочу — и напился, идите вы все знаете куда...»

Впервые хоть кто-то осмелился спорить с президентом США, а вице-президента и вовсе обозвал сукой, эдакий смелый князек, вызванный в Орду для получения ханского ярлыка, и вдруг с перепугу и перепоя взбунтовавшийся.

Но, увы, недолго микки-маус хорохорился перед рыжим котярой, протрезвел и сдулся. Жаль.

А тут еще звонят с неизвестного номера:

— Добрый день! Это Родион Петрович?

— Допустим, — зло ответил он, сразу почувствовав себя на крючке. — А Крым чей?

— Хороший вопрос, — засмеялся человек на другом конце провода, хотя никаких проводов давно не существовало, разве что оптико-волоконные для беспилотников.

— Да ничего хорошего. Что надо? Сообщить номер карточки и какой у меня сегодня стул? Сразу выслать миллион? Или чтобы что?

— Родион Петрович, понимаю вас, но клянусь, я не мошенник. Меня зовут Олег Николаевич, я начальник департамента по связям с общественностью у Анатолия Донатовича Акина.

— А кто это?

— Он хочет сделать вам очень заманчивое предложение. Давайте вы посмотрите о нем в Интернете, а я вам через полчасика перезвоню.

— Как его? Еще раз.

— Акин Анатолий Донатович.

— Хорошо, договорились. — И Родион Петрович повесил трубку, хотя давно уже никто никаких трубок не вешал, а просто нажимал на красный кружок экрана. «Тьфу ты, болван!» — ругнул он себя за то, что произнес эти «Хорошо, договорились». С мошенниками нельзя не то что допускать подобное, просто «да» и «нет» запрещено произносить, как в той детской игре: «Что хотите, то берите, “да” и “нет” не говорите». — Ладно, черт с вами! — еще больше разозлился он, набирая в Интернете странную фамилию при вполне человеческом имени и редком, как у Довлатова, отчестве. И вот что ему открылось в Википедии:

«Анатолий Донатович Акин родился 22 июня 1951 года в Новосибирске, российский ученый и бизнесмен, председатель совета директоров и председатель комитета по стратегическому планированию ПАО “Российские полезные ископаемые”, основатель и владелец 49,3% акций АФК “Универсум”, доктор технических наук (1998). Безраздельно владеет Новосибирским заводом электротехнического оборудования (СибЭл) и Лангедымским нефтегазовым месторождением, одним из крупнейших в Сибири. Герой Труда Российской Федерации (2022). С 2022 года за поддержку российской войны против Украины Анатолий Акин находится под персональными санкциями США, Великобритании, Европейского Союза, Японии, Филиппин, Южной Кореи, Австралии, Новой Зеландии и Соломоновых островов».

— Ну, так-то неплохо, — себе под нос прокомментировал профессор, имея в виду, что если под санкциями, значит, за Россию. — Особенно Соломоновы острова молодцы! — усмехнулся он.

Листая дальше справку, он не извлек ничего предосудительного, пока не дошел до оценки состояния этого жмогуса. И тут у Родиона Петровича защекотало под ложечкой. Оказывается, Лангедымское месторождение не только в Сибири, но и во всем мире считается одним из самых крупных и перспективных, еще во времена Ельцина оно свалилось прямо в руки Анатолия Донатовича, ибо лозунг «Кто был никем, тот станет всем» стал актуальным отнюдь не в эпоху борьбы за интернационал, а в девяностые годы в постсоветской России, когда принадлежавшее народу богатство падало на руки тех, кто вовремя и умно оказывался под волшебным деревом, выросшим на поле чудес в стране дураков. В 1999 году Акин уже стал долларовым миллиардером, за десять лет удвоил состояние, за семь лет еще удвоил, в начале 2022-го обладал шестью миллиардами зеленых, а в течение следующих трех лет снова удвоил, и теперь, согласно оценке журнала «Форбс», у скромного при советской власти сотрудника конструкторского бюро СибЭла оказалось в кармане тринадцать миллиардов!

И у Родиона Петровича в зобу дыханье сперло. За всю его без малого пятидесятилетнюю жизнь ему ни разу не звонили с заманчивыми предложениями от таких мегабогачей.

А что, если?..

В прошлую пятницу жена огорошила Лазарева неожиданным разговором. С Ларисой они уже несколько лет жили порознь, так называемый гостевой брак. Она приходила к нему по пятницам для исполнения супружеского долга, они делали вид, будто встречаются как тайные любовники, и это казалось обоим спасением от неминуемого краха семьи.

— Лазарев, — вдруг произнесла она, когда уже лежали оба на спине и смотрели в потолок.

Он сразу напрягся. В минуты нежности Лариса называла его Родей, но чаще — в минуты пренебрежения — Лузаревым, что, безусловно, бесило профессора. Так она начала именовать его еще в девяностые годы, желая тем самым подхлестнуть, чтобы он начал наконец хорошо зарабатывать.

— Что?

— Мне нужны деньги.

— Разве у тебя их нет?

Жена уже лет десять, а то и больше, как научилась сама хорошо зарабатывать, обеспечивать и себя, и престарелую мать, и помогать сыну больше, чем Родион Петрович.

— Мне нужно много.

— Зачем теперь?

— Я хочу поменять. И поменять полностью.

— Что именно?

— Себя.

— Туманно.

— Я хочу полного омоложения.

— Встретила профессора Преображенского?

— Я не шучу. Меня познакомили с директором клиники «Лакшери».

— Чего-чего?! — взвился Лазарев, потому что герой его новой книги носил фамилию Лакшер.

— Того-того. Он готов сделать мне огромную скидку, чуть ли не сорок процентов. Но деньги все равно большие, и того, чем я располагаю, мне не хватает. Нужно еще пять миллионов.

— Сколько?!

— Столько. Ты наконец должен сделать мужской поступок. Найди мне эти пять. И впредь обещаю никогда не называть тебя Лузаревым.

— То есть ты собираешься...

— Изменить всю себя. Всю, понимаешь? Мне пятьдесят три, а я хочу выглядеть на двадцать пять. И клиника «Лакшери» способна творить чудеса. Я проверяла. Без балды. Стану как новенькая. Даже зубы они делают под таким особым наркозом, что пять сеансов — и у тебя во рту эксклюзив. И по всему телу они делают не подтяжки, а совершенно новая технология, даже не двадцать первого, а двадцать второго века. Разве ты не хочешь, чтобы по пятницам к тебе приходила молоденькая красотка?

— Мне и с тобой неплохо.

— Неплохо! А будет улётно. Ты хоть помнишь, что такое улётно с женщиной? Вспомнишь.

— А если ты все это сделаешь не для меня?

— «Не для меня» — это такая песня дурацкая, а новая я буду для тебя. У тебя сразу и статус повысится, когда ты с новой мной будешь в обществе показываться. Всего пять миллионов, Родя!

Дальше она подробно рассказала, что сделают с ее лицом, волосами, руками, ногами, грудью и всеми остальными прелестями. Разговор закончился на веселой ноте, и Лазарев полушутя пообещал хоть из-под земли добыть пять недостающих лимонов.

«А если этот Олег Николаевич все же мошенник?..»

— Ознакомились?

— Вполне.

— Прекрасно. В таком случае для начала предложение-минимум: впереди суббота и воскресенье, к тому же Восьмое марта, на работу не надо, и мы предлагаем командировку в город Лангедым для встречи с Анатолием Донатовичем, на которой он лично озвучит предложение-максимум.

— А хотя бы в общих чертах?

— Даже в общих чертах не знаю. Трансфер, проживание в лучшей гостинице внезвездочной категории, питание — все за счет «Универсума». Плюс командировочные двести тысяч.

— Долларов?

— Рублей. Весь мир начинает уходить от доллара.

— Ну конечно. Только почему-то в Википедии об этом еще не знают.

— Справедливое замечание. Исправим. Так как вам предложение-минимум?

— Командировочные прошу налом, из рук в руки.

— Естественно, мы же и не знаем ваших банковских реквизитов. Да они нам и не нужны. Налом, только налом.

Глава вторая

Внезвездочная категория

«Лангедым — город в России, на востоке Ханты-Мансийского автономного округа Югры, вблизи границы с Красноярским краем. Население 55 776 чел. (2021). Возник как поселок в связи с освоением нефтяных месторождений. Название происходит из языка янганов: “лангы” — белка, “йыыдым” — гиблое болотистое место. Климат резко континентальный, зима суровая, с сильными ветрами и метелями, но резкими перепадами температуры, от –40 до +10 °С. Лето теплое, но быстротечное. Город окружают огромные болота и смешанная тайга, богатая флорой и фауной, которые коренной народ янганы с древнейших времен использует в своем промысле. Рядом с городом встречаются медвежьи берлоги, в лесах много пушного зверя: ондатра, лисица, бурундук, заяц, а также главный символ Лангедыма — изумрудная белка, распространенная исключительно в этом регионе Земли. На болотах водятся утки и экстремальное количество гадюк. Рыбный промысел велик, наиболее распространены язи, караси, окуни, щуки, муксун, в реках — сибирский осетр. В некоторых водоемах близ Лангедыма встречаются белые лебеди».

Все понятно, медведи, гадюки — особо не разгуляешься!

Олег Николаевич оказался лет сорока, лощеный, от него исходил запах дорогого одеколона, в котором чуткий нос Родиона Петровича улавливал нотки ветивера, ладана и кедра, недаром сей нос начинал трудовую книжку младшим лаборантом в экспериментальной лаборатории при «Новой заре». Еще чувствовались жасмин, бергамот и даже сандал. Если от человека хорошо и тонко пахнет, ему без исповеди можно простить легкие грехи.

В полете они мало разговаривали, левый внутренний карман пиджака приятно тяжелил конверт с командировочными, бизнес-класс предлагал шампанское и прочие напитки, но поскольку начальник связей с общественностью от спиртного отказался, то и его спутник предпочел ограничиться закусками — бутербродом с красной икрой, маринованным угрем, салатиком «Мимоза», биточками из креветок и пальчиковыми пирожными с кофе. Шикарная жизнь начинала нравиться, она все меньше вызывала подозрений, да и как объект для мошенничества Родион Петрович не представлял собой весомой ценности, разве что внутренние органы не страдали изношенностью и могли заинтересовать трансплантологов.

Начальник по связям вручил ему визитку, добавившую к имени и отчеству фамилию Оболов. Он оказался неразговорчив, хотя должность по идее обязывала к большей общительности. По-видимому, он получил директиву не особо разглагольствовать, соблюдая интригу. Когда самолет полетел над бескрайними просторами Сибири, Оболов вдруг вскинул брови:

— Да, разговор изначально зайдет о деньгах, и нужно соблюдать условности. У нас принята такая конспирация.

Он протянул Родиону записку: «1 миллион рублей = ящек виски из двадцати бутылок».

— А почему «ящек»? Пишется «ящик».

— А у меня как?

— Ящек.

— Смешная описка! Извините, бывает.

— А виски какой марки?

— Любой. Вы какую предпочитаете?

— «Гленфиддих» тридцатилетней выдержки.

— Отличный выбор! При возможности расслабимся.

В Лангедыме самолет приземлился идеально, как фигурист на льду, но у Родиона на сей счет имелась другая примета: мягко стелет — жестко спать, и если путешествие куда-нибудь начиналось с жесткой посадки, то оно всегда почему-то оказывалось удачным, а если с мягкой, то сикось-накось.

В Сибири он бывал много раз, а в городе богачей Лангедыме высадился впервые. Шел скучный дождь, отнюдь не сибирский для начала марта, и на выходе из самолета бизнес-класс предоставил зонты, которые при входе в аэропорт с любезной улыбкой отнял. Странно, что такая столица карьерного роста бизнесменов не могла обеспечить ни рукав, ни банальный автобус и богатенькие буратины своими ножками чапали целых двести метров от трапа до здания аэропорта.

Собираясь в Сибирь, он никак не предполагал тут дождя, да и прогноз обещал минус десять, а оказалось, надо было не теплое пальто надевать, легкий плащ подошел бы больше. И это его сильнее разозлило: «На хрена я сюда приперся!»

Водителя тоже звали Олегом, и Родион Петрович усмехнулся:

— Называть персонажей одинаковыми именами — дурной тон.

— В смысле? — не понял начальник общественности.

— Ну, если вы Олег Николаевич, то водитель должен быть Миша, Боря, Петя, но никак не Олег, и лучше даже не на «О». Чтобы читатель не путался.

— А, понял, вы уже сюжет раскручиваете. Писатель, как говорится, он и в Африке писатель.

— Вот у Льва Толстого в «Анне Карениной» как зовут Каренина и Вронского?

— А как их зовут? Честно говоря, не помню.

— Да никто не помнит. И немудрено. Обоих — Алексеями, Алексей Александрович и Алексей Кириллович. А все потому, что Лев Николаевич не учился элементарным основам кастинга литературных персонажей.

Они ехали по бескрайней равнине где-то между Западной Сибирью и Восточной, и невольное волнение продолжало тянуть гостя за язык:

— Это Средняя Сибирь?

— Нет, все еще Западная, хотя и ближе к границе с Восточной.

— Как думаете, через сто лет будет война между Западной и Восточной Сибирями?

— Едва ли.

— Не зарекайтесь. Еще тридцать лет назад русско-украинская война существовала только в анекдотах.

— Да уж. А теперь...

— Ладно, не бойтесь, через сто лет еще не будет. Для этого надо долго создавать новый язык, чтобы жители Западной дразнили жителей Восточной, надо сочинять всякую ахинею, будто древние запсибы являются предками всего человечества, а востсибы их вечно угнетали, устраивали им голодомор, тянули все жилы...

Лангедым как-то плавно и немногоэтажно встал из равнины, замелькали фешенебельные здания, темно-синие окна, похожие на стрекозиные летчицкие очки, вывески с традиционным для России преобладанием иноземных слов над русскими: «Кофе-дрим», «Кидз энтертейнмент», «Барбер-салон “Цирюльникъ”», будто древнейшими жителями здесь являлись не янганы, а гордые англосаксы, коих русские угнетатели так и не смогли окончательно русифицировать. Все это не осталось без комментария гостя, который продолжал болтать, покуда не вспомнил тютчевское предостережение про сварливый старческий задор. Он тотчас умолк и ощутил облегчение, испытанное двумя Олегами, явно не привыкшими к пустопорожним разговорам о том, чего никак не исправишь, хоть бейся головой о стеклобетон.

Лангедым оказался недолгим, после нескольких небоскребов в центре опять пошли двухэтажные и трехэтажные здания, а вскоре и они иссякли, «ауди» подъехал к невысокому, всего лишь трехэтажному, но обширному комплексу зданий, соединенных между собой переходами; перед входом под вывеской «Гостиница ЕВРОПА — Hotel EUROPE» красовался огромный позолоченный глобус, который весь остроумно занимала только Европа. За стойкой встречала голливудская улыбка:

— Добро пожаловать в «Европу», где вам откроются красоты ее лучших городов. Родион Петрович, если не против, вы будете жить в Париже. Это на втором этаже, позвольте вас проводить.

Поднявшись вместе с ней на второй этаж, он видел на дверях вместо номеров названия европейских столиц: «Мадрид», «Рим», «Прага» и наконец его «Париж». Мелькнула мысль, что, вероятно, это престижнее, чем «Прага», а значит, его ценят по достоинству. Насмешила «Женева»: «Вот знатоки, ведь не Женева столица Швейцарии, а Берн».

Войдя в номер, он обомлел. Сначала шла прихожая с изящной скамейкой, и на нее он уронил свой легкий чемоданчик, далее распахнулась гостиная, в центре которой, играя огоньками, как новогодняя елка, возвышалась Эйфелева башня ростом с него. На белоснежном мраморном столике натюрмортом Сезанна влекли к себе яркие сочные фрукты, охраняемые двумя бутылками французского вина, явно не копеечного; раскинул объятья огромный диван, напротив него на стене в позолоченной раме висела репродукция городского пейзажа: сверкающая от дождя набережная Сены, грустная цветочница под дождем, вдалеке в мареве тумана мост через реку.

— За окном дождь, и здесь дождь, — заметил гость.

— Это поправимо, — ответила голливудская улыбка, взяла с мраморного столика пульт, нажала на кнопочку, и в позолоченной рамке образовалась целая сетка изображений. — Сотни картин на любой вкус, выбираете, какая вам нравится, и устанавливаете. — Она стрелочкой пробежала по картинам, выбрала вангоговский «Пейзаж в Овере после дождя» и установила его вместо грустной цветочницы. — Можно подобрать под любое ваше настроение. И здесь же смартвизор. — Она опять нажала на кнопочку, и вместо Ван Гога высветилось табло программ, из которого она выбрала «60 минут», включила, и на экране под тревожную музыку закрутился земной шар, выдвинулись вперед контуры Монголии. Госсекретарь США итальянец Марко Рубио, похожий на не попавший в «Крестного отца» персонаж, красовался с крестом на лбу, нарисованным сажей в честь вчерашней католической пепельной среды.

— Вот все у этих америкосов напоказ, — усмехнулся гость из Москвы. — То гомосятина выплясывала, теперь они вдруг стали жутко религиозными. И захочешь Великий пост соблюдать, да в знак антиамериканского протеста не станешь.

— Разберетесь? — спросила улыбка, всем своим видом показывая, как ей все это по барабану.

— Ну, разумеется. — Родион взял у нее пульт, пробежался взглядом по кнопочкам, выбрал «Gallery» и вернул «Пейзаж в Овере», который очень любил. Идея такого телевизора в картинной рамке давно приходила в его голову, чтобы, когда выключаешь, не черный прямоугольник Малевича, а какое-нибудь хорошее полотно.

— Все, что есть в холодильнике, ваше, — продолжала улыбка экскурсию по «Парижу».

Красный, как лондонские телефонные будки, холодильник распахнул свое белое нутро, наполненное всевозможными напитками, окружившими блюдо с сырами и жамбоном, накрытое стеклянным полушарием.

— А это?.. — удивился Родион Петрович, подходя к окну, за которым открывался вид Парижа с Эйфелевой башней в отдалении. — Мы что, правда в столице Франции? — изобразил он восторг. Вид из окна представлял собой очередное чудо современной техники иллюзий. — Потрясающе! А это, как я понимаю, пульт от окна? — Он взял с подоконника изящный пультик, нажал клавишу «Change», потом плюсиком стал листать заоконные пейзажи: Монмартр с видом на Сакре-Кёр, «Мулен Руж», Триумфальная арка, Вандомская площадь — и засмеялся. — Невероятно.

— Как видите, вероятно.

— А вид с балкона? — Родион вышел на балкон, но там еще не придумали, как листать парижские виды, и распахнулся вид на бескрайнюю сибирскую равнину, орошаемую тихим, серым дождем. — Ну, здесь хоть и Сибирь, но дождь вполне парижский. — Он вернулся в гостиную. — Потрясающе. Теперь я понял, что такое внезвездочный класс.

— Рада, что вам нравится. Спальня там, из нее еще один выход на балкон, вход в ванную, туалета два — один из спальни, другой здесь. Располагайтесь, не буду больше вас мучить с дороги. Появятся вопросы, достаточно снять телефонную трубку и просто подождать пятнадцать секунд, я отвечу.

— Вопрос: а у внезвездочных гостиниц есть своя иерархия?

— Вон там над камином книга в золоченой обложке, это каталог всех имеющихся в мире отелей внезвездочной категории, максимально точная информация. Простите, мне нужно идти.

Он смутился, надо ли ей что-нибудь дать за услужливость, достал из кармана портмоне:

— Минуточку.

— Что вы, господь с вами! Меня уволят, если я позволю себе что-либо взять.

— Извините.

— Мое имя Дарина.

— Я заметил, — кивнул он в сторону бейджика, приколотого к ее груди в виде брошки, — тоже как бы картина в золоченой рамке, только вместо изображения имя.

Дарина удалилась, и он отправился на самостоятельную экскурсию. Войдя в спальню, как и положено по любому сценарию, первым делом упал на спину в огромное поле кровати, чтобы, раскинув руки, смотреть в причудливый потолок и не верить своему счастью. Впрочем, недолгому и не такому уж счастью, потому что где-то в глубине души, словно муравей в траве, блуждала противная мысль: «На хрена мне все это?» Ведь, честно говоря, если бы не легкомысленное обещание жене из-под земли достать пять лимонов, если бы не желание доказать сыну, что его отец не лузер, то и не нужны никакие заманчивые предложения от долларовых миллионеров и даже миллиардеров.

Родион Петрович только неделю назад нырнул в новую книгу, призванную принести ему всемирную славу, и плевать бы и на сына, и на внучку Марьянку, и на внука, названного в его честь Родей, дети все равно всегда неблагодарны. И зачем он согласился на этот Лангедым, он и сам не мог понять. Соблазны приходят в твой мир, когда ты не готов дать им отпор. Мы непроизвольно хватаемся за любые лакомые предложения, потому что всю жизнь мечтаем наслаждаться деньгами, положением в обществе, комфортом и, даже с годами помудрев, не способны воспрепятствовать инстинктам. Какое может поступить предложение от сверхбогатого буржуя? Только сверхденежное.

— А с другой стороны, что мне мешает в любой момент отказаться? — успокоил он себя и, вспомнив про намеки Оболова о возможных прослушках, еще громче добавил: — Если мне хоть что-нибудь покажется противным, сразу откажусь!

И в то же мгновение, будто его уже начали прослушивать, раздался звонок телефона, стоящего рядом на тумбочке.

— Алло?

— Родион Петрович, вас все устраивает? — раздался приятный баритон с нотками сандалового дерева, кедра и бергамота.

— Спасибо, Олег Николаевич, — стараясь говорить таким же приятным баритоном, ответил гость, — пока не вижу ничего, что могло бы не устраивать. Хотелось бы знать, во сколько состоится запланированная встреча.

— Не сегодня. Вы куда-то спешите?

— Да нет, просто хотелось бы планировать день.

— Расслабьтесь и получайте удовольствие. Пойдите пообедайте, выпейте за наше здоровье всего, чего хотите, поплавайте в бассейне, покидайте шары в боулинге — в нашей «Европе» много развлечений. Отдохните сегодня и завтра. Завтра Восьмое марта, и наш научный руководитель приедет не раньше, чем послезавтра, а вы нужны ему свежим и хорошо отдохнувшим.

— Вы составите мне компанию?

— К сожалению, катастрофически много дел. С удовольствием поменялся бы с вами местами, чтобы побыть в одиночестве. Но если вы...

— Нет, нет, спасибо, я тоже с удовольствием предамся одиночеству.

Глава третья

Дольче вита

И он с наслаждением отдался одиночеству. Никуда не пошел обедать, а заказал себе в номер салат оливье с крабами и отбивную с кровью, налил бокал «Шато Линч Баж Пойяк», отхлебнул и признался самому себе:

— Боже, как хорошо!

Настоящее французское красное, не жиденькая бурдашка, а плотное, как кровь, вкусное, с богатым букетом. Сразу захотелось с кем-нибудь разделить радость, и вполне уместен оказался звонок телефона.

— Родион Петрович, можно к вам зайти снять мерку?

— Какую мерку? — удивился он.

— У вас ведь нет с собой смокинга?

— Нету.

— Мы хотим предоставить вам в аренду из нашей коллекции.

С ума сойти! Через пять минут юноша по имени Ярослав уже обмерял его со всех сторон, включая стопы.

— Туфли черные будете?

— Черные.

— А сам смокинг? Есть черные, шоколадные, малиновые...

— Шоколадный.

— Бабочку и кушак? Тоже шоколадные?

— А какие есть?

— Ярко-красные, темно-синие, вишневые, малиновые, белые...

— Вишневые, пожалуйста. Пусть будет вишня в шоколаде.

Ярослава сменил обед, и гость продолжал радоваться настоящему вину, сочной отбивной величиной с книгу, а салат поспешил съесть в первую очередь, ибо он не подходил под красное. Остаток бутылки допивал под сырное ассорти и, когда пришел смокинг, малость опьянел. Нарядился перед зеркалом, а вновь появившийся Ярослав, помогая, восторгался:

— Тютелька в тютельку! Хоть сейчас в Лас-Вегас. Хорош! Очень!

Из зеркала на Родиона и впрямь смотрел совсем другой человек, изящный, даже красивый, вишневые бабочка и кушак отливали гранатовым блеском.

— Сегодня у нас в преддверии Восьмого марта пати «Дольче вита» на нижнем этаже, где фонтан Треви, — сообщил Ярослав.

— Это что же, в духе фильма Феллини?

— Кажется, да, — ответил он и пропел: — «Я как Федерико Феллини...» Черную икру завезли лакшери качества. Правда, гостей в «Европе» раз, два и обчелся. Но есть девочки.

— Лакшери?

— Я бы сказал, да. Через два часа можно спускаться.

— В таком случае распорядитесь, чтобы мне принесли кубинских сигар. По возможности «Ромео и Джульетта». Если есть тонкие, лучше их.

И вот чудеса, через двадцать минут ему принесли ящичек тонких сигар «Ромео и Джульетта», да с мундштучками цвета слоновой кости, как в старые добрые советские времена. И он откупорил бутылку «Камю», насладился насыщенным коньячным вкусом и закурил сигарку. Гиблое место, где царила сладкая жизнь, засасывало его с головой.

Когда через два часа Родион Петрович спустился в огромный зал фонтана Треви, его уже пошатывало от великолепного вкусного опьянения. Что же он там увидел? В полумраке грандиозного помещения у дальней стены вставал воссозданный в натуральную величину самый большой фонтан Рима с фигурой Океана посредине, на колеснице в виде морской раковины, запряженной двумя гиппокампами, коих вели под уздцы мускулистые мужики тритоны.

Слева и справа от повелителя морей располагались аллегорические упитанные фигуры Здоровья и Изобилия, струи воды стекали с шумом, образуя бассейн, — словом, все как в Вечном городе, на пьяцца ди Треви. Играла музыка из оперы «Набукко», длинный стол украшали изобильные закуски, и Ярослав не соврал — серебряные вазочки в виде ракушек морского гребешка приглашали отведать белужьей икры. Ешь и ни о чем не думай! Гость в шоколадном смокинге с вишневой бабочкой и вишневым кушаком неспешно приблизился, взял крутончик величиной со спичечный коробок, ляпнул на него икорки и с аппетитом съел. Из напитков выбрал коньяк, оказавшийся все тем же «Камю», выпил и закусил вторым крутоном с черной икрой. Тут только огляделся и увидел, что, кроме него, в этом раю наслаждаются жизнью трое мужчин — двое в смокингах, третий так — и три девушки, явно не богомольные, но и не какие-нибудь вам шалавы, достаточно красивые.

На большом экране шел фильм Феллини «Сладкая жизнь», по небу на вертолете несли над Римом статую Христа, самое начало, словно, чтобы приступить к показу, только и ждали, когда появится киновед Родион Петрович, намахнет коньячку и закусит икрой. А он достал из кармана вторую сигарку и от всей души раскурил ее.

Казалось, сейчас произойдет самое главное событие его жизни.

— Препод, миленький! — раздался визг, и он увидел бегущую к нему красотку в почти пышном темно-вишневом платье. Распущенные волосы шоколадно-каштановые, будто их нарочно подобрали под цвет его смокинга. Синие глаза горят неподдельной радостью. И этот восторг бросился к нему на шею, прижался щекой к его щеке. — Не узнаете, Родион Петрович?

От нее на бывшего парфюмерного лаборанта пахнуло волнующим сочетанием ириса и ванили с примесью экзотических восточных фруктов.

— Пардон, — смутился он, но тотчас память выдала запоминающееся имя: — Ростислава?

— Ура! Фамилию не требую.

— Вы десять лет назад диплом защищали. Как раз по Феллини. И не побоялись признать, что цветной Федерико гораздо хуже черно-белого. Ростислава Антипова! — Он щелкнул пальцами.

— Фантастика! Срочно надо выпить за встречу.

Она схватила бокал красного вина, он продолжил протаптывать свою коньячную тропу. Чокнулись, выпили махом.

— Вы такой элегантный, вам так идет смокинг!

— А вы как тут оказались, дитя мое?

— Да по работе. Сейчас не об этом. Давайте напьемся?

— Я и так уже изрядно принял.

— А я еще нет! Выпьем за нашу альма-мать!

И Родион Петрович, еще не знающий целей своего пребывания в Лангедыме, пустился во все тяжкие со своей бывшей студенткой и выпускницей, которая десять лет назад отличалась от остальных внимательностью и уважением к его предмету.

Удивительный это вуз — Московский институт киножурналистики! В него за большие деньги обеспеченные люди столицы сдавали для получения дипломов о высшем образовании своих избалованных оболтусов, в подавляющем большинстве девочек-припевочек. Расположенный в Богумиловском переулке небольшой старинный особняк князя Куракина вмещал в себя немного народу, и каждый курс состоял из сорока человек, не более. Их следовало учить благородному делу освещения событий кинематографической жизни, а также исследованию великой сокровищницы кино. Вот уже двадцать пять лет Родион Петрович, напрасно мечтая о преподавании во ВГИКе, читал здесь лекции по курсу «История мирового кинематографа», не жалуясь на оклад, но постоянно испытывая разочарование в студентах и унижение оттого, что его предмет им совершенно неинтересен.

Казалось бы, история мирового кино, что может быть увлекательнее? Ан нет, с детства привыкшие к компьютерам, чихать они хотели на кинематограф. Его глубокие и увлекательные лекции сопровождались показом лучших эпизодов того или иного фильма, о котором шла речь, сиди слушай, смотри, а они, бывало, собьются в кружок посреди институтского зрительного зала и о чем-то жужжат, нисколько не уважая препода.

В первые годы он еще старался вести себя по отношению к ним строго: выгонял из зала, не ставил зачетов, не допускал к экзаменам, но потом ректор института Лев Борисович Нежин, душа-человек и сам писатель, вызвал его к себе и сказал, что родители студентов недовольны чрезмерной строгостью профессора Лазарева, а они, как ни крути, платят немалые деньги и требуют, чтобы их нерадивое чадо при получении высшего образования чувствовало себя комфортно.

В мире киноведения Лазарев слыл бунтарем и изгоем, поскольку выступал против непререкаемых Сокурова и Звягинцева, его статьи печатали только самые дремучие консервативные издания, и это чудо, что Нежин взял его к себе преподавать. Лазарев написал штук двадцать сценариев, которые считал великолепными, но ни один из них не удостоился внимания продюсеров. Так что приходилось смирять гордыню. В итоге дошло до абсурда, Родион Петрович переписал экзаменационные билеты, и отныне каждый из них состоял из двух пунктов, к примеру: «1. Сергей Бондарчук. 2. Фильм Роберта Земекиса “Форрест Гамп”». На первый вопрос следовало выдать свои хоть какие-то познания о названном в билете выдающемся кинорежиссере, а на второй — просто пересказать содержание фильма. В программе числилось не более ста выдающихся кинолент — посмотри, запомни и перескажи. Но даже простой просмотр фильма оказался для них непосильным трудом! Черт знает что такое! А особенно их возмущало существование черно-белых лент, которые следовало раскрасить, но институт пожадничал и не удосужился сделать это. Про Сергея Бондарчука они с уверенностью заявляли, что в экзаменационном билете ошибка: Бондарчука зовут Федор.

— Ланочка, — пытался он вразумлять очередную экзаменуемую, — представьте себе, что вы стали сотрудницей печатного издания, освещающего новинки кино. Вам поручили написать о только что вышедшем фильме. Вы хотя бы посмотреть его должны?

— Должны, — отвечала такая девица, а во взгляде ее читалось: «Ты что, дурак? Какой сотрудницей? Да мой папаша никогда не допустит, чтобы я стала какой-то там сотрудницей. Еще скажи: работницей!»

И все же на каждом курсе насчитывалось человек пять, садившихся на первый ряд и со вниманием слушавших преподавателя, увлеченно старающихся понять, что такого он нашел в своих хваленых фильмах. Даже задавали вопросы, ответы на которые, впрочем, их не всегда устраивали.

— Тарковский любил Рашку? И он считается великим режиссером? Чё, реально?

И уж совсем единицы становились его сторонниками и даже единомышленниками. Разумные, стремящиеся к знаниям, из тех, кого не погубило беззаботное богатое детство, кто где-то подрабатывал, чтобы иметь возможность платить за учебу и поддерживать сносное существование.

И вот сейчас он встретился с одной из таких — Ростиславой Антиповой, которую конечно же помнил. В институте она слыла серой мышкой, однокурсницы презирали ее: на носу прыщики, одежонка из простого московского торговика. Зато институт она окончила с золотой медалью, право на присвоение каковых Нежин с кровью добился у Минобразования. Недаром о нем говорили: «Лев очень нежен».

Теперь же его лучшая выпускница предстала в совершенно ином образе — роскошная, холеная красавица, которую в прежние времена режиссеры с руками бы оторвали, чтобы сделать по меньшей мере Анной Карениной или Настасьей Филипповной, а то и какой-нибудь Клеопатрой.

— За нашу Неженку! — подняла она очередной бокал красного бургундского.

— За Кожурку! — чокнулся он с ней бокалом коньяка.

Оба этих слова обозначали их альма-матер — Неженкой институт называли в честь ректора Нежина, а Кожурка родилась из первоначального Киножура. Еще Неженку называли институтом невест: девушки оканчивали сей вуз, чтобы иметь диплом с красивым названием профессии — киножурналистика и этим еще больше привлекать завидных женихов.

Вдруг перед ними нарисовался весьма легкомысленного вида иностранец, отнюдь не в смокинге, а в свободной джинсе.

— Рости, — фамильярно обратился он к Ростиславе, — за что пём?

— Микки, отвали, а? — поморщилась она. — Дай побыть с любимым человеком.

— Лубими? — Иностранец вскинул бровь на Родиона Петровича.

— Да, любимый, так что отвали, Америка! — И она слегка даже оттолкнула этого Микки.

— Но-но! — возмутился тот. — Я гражданин Соединё...

— А по мордасам? — не церемонилась бывшая студентка с гражданином Соединё. — Вали, сказано!

— Гудбай, Америка! — поддержал ее бывший препод, но чокнулся своим бокалом с бокалом америкоса.

Тот улыбнулся, накатил и воскликнул:

— Эхма, труллала!

— Постой-ка. — Родион Петрович обмакнул палец в топленый шоколад, изливавшийся из глиняного фонтанчика, и нарисовал на лбу американца крест. — Позавчера у вас пепельная среда была, сегодня объявляется шоколадная пятница.

— Шит! — рассердился Микки, схватил салфетку, выплеснул на нее рюмку водки из стоящих на одном из столов и стал стирать со лба крест. — Шит! Шит! Шит! — все повторял он не требующее перевода слово, которое, однако, болваны переводчики всегда доносят до зрителя как «черт».

С девяностых годов школа перевода в России изрядно испортилась. Еще бы, ведь богатые жмогусы и в Институт иностранных языков пристраивали своих недорослей. Недавно Родион Петрович пересматривал «Гибель богов», и его взбесило то, как переводчик интерпретировал немецкое слово «Dachau»: «Он провел четыре месяца на даче, это такой лагерь для подозреваемых». Их бы в эту Дачу, идиотов, даже не знающих ничего про Дахау!

Швыряя шары в боулинге, он представлял себе, что кегли — это современные мировые тупицы, не желающие ничего знать — ни истории, ни шедевров искусства, ни великих книг мировой литературы. И он как можно прицельнее бил по ним тяжелыми шарами, то и дело сшибая по десять сразу, к веселому восторгу бывшей студентки, которая постоянно бросалась к нему на шею и целовала в щеку.

Глава четвертая

И грянул гром

На следующее утро профессор Лазарев проснулся, трусливо пошарил руками вокруг себя и выдохнул с облегчением — в постели он пребывал в одиночестве.

Встать никаких сил, придется дальше распознавать мир на слух, но, прислушавшись, он не обнаружил присутствия прекрасной выпускницы, она не напевала ничего себе под нос, не роняла предметы и уж тем более не жарила шкворчащую яичницу.

Жаль, конечно, что она не стала хорошим киноведом, а оказалась тут, среди девушек, обеспечивающих богатым жмогусам дольче виту.

Началась мучительная умственная забава «что было вчера?». В романе Владислава Артёмова он как-то вычитал, что главными вопросами для русского человека выступают отнюдь не «что делать?» и «кто виноват?». Гораздо важнее другие: «где я?» и «что было вчера?».

Из сумрака похмелья выплывали призраки вчерашнего. Они развлекались, танцевали, пили красное вино и коньяк, закусывали крутонами с черной икрой, ломтиками осетрины горячего копчения, кусочками ароматного ананаса, которые обмакивали как раз в тот самый шоколадный фонтанчик. Пили, закусывали и снова танцевали...

Самым назойливым призраком казался америкос Мик Пью. Что за имена у них цирковые! Как его только ни гнали от себя, чуть морду не набили, а он все лез и лез, заявлял о себе как об агенте ЦРУ и считал это весьма остроумным:

— Бонд. Джеймс Бонд.

«Пива надо испить, вот что». Родион Петрович встал с огромной постели и увидел себя в просторном махровом белом халате, правый рукав синий, левый красный. Ну да, под французский флаг, он же в «Париже». Дойдя до холодильника и открыв его, воскликнул:

— Вив ля Франс!

Пива там оказалось в достойном количестве и разных французских сортов, из которых он выбрал «Шампиньо гранд блонд», откупорил, налил в высокий стакан и мгновенно его осушил. Ох, хорошо! Ананасы на хрустальном блюде, ледяные из холодильника, как ни странно, к пиву подошли не хуже, чем к шампанскому.

Стоп. Как он оказался в халате? И где его смокинг? Ни смокинга, ни ботинок. Выпив еще одну бутылку, вернулся в кровать и стал пытаться вспомнить вчерашнее после того, как они с Ростиславой начали танцевать. Они танцевали и медленные танцы, и вальсы, и энергичные... А потом, кружась по залу, стали входить по ступенькам в бассейн, наполняемый из фонтана Треви. Это вдруг вспомнилось так отчетливо, что он почувствовал холод воды на ногах. Боже, да ведь они вчера входили в бассейн одетые, она в своем роскошном платье, он в смокинге, ступенька за ступенькой — по колено, потом по пояс, а потом повалились и стали плавать, к восторгу немногочисленных участников вечеринки «Дольче вита». А придурок Мик Пью кинулся к ним в воду с разбегу, а когда подплыл и воскликнул: «Кайф, ребьята!», Родион Петрович сильно ткнул его кулаком по ребрам: «Болно, блиад!» И когда они, насквозь мокрые, стали выходить из бассейна, московский преподаватель так сильно отшвырнул Джеймса Бонда, что тот улетел обратно в воды фонтана Треви. «Я буду жаловаться президент Трамп!» — «Не будешь, ты выступал против него», — ответила Ростислава.

А вот что происходило дальше — хоть убей! Но что-то же происходило, кроме того, что они еще намахнули по бокалу то ли коньяка, то ли виски, вокруг них образовались сотрудники гостиницы, отвели в боковое помещение, помогли снять мокрые одежды и облачили в махровые халаты, его — в сине-бело-красный, а ее — в красный с белым крестом на спине, потому что она проживала в той самой «Женеве», которая никак не столица Швейцарской Конфедерации. Стало быть, не эскортница, а гостья «Европы». Уже легче на сердце!

А дальше? Взор профессора искусствоведения упал на лежащий в углу разбитый вдребезги пульт от телевизора. «Так, что еще мы тут расхерачили?»

А главное, было ли между ними что-нибудь? Между преподавателем и его выпускницей. Не должно и не могло ничего быть. Просто потому, что она сильно опьянела, а он опьянел убийственно, смертельно.

Не то чтобы Родион Петрович боялся изменить жене, просто ему казалось нелепым: он без двух минут пятидесятилетний, эта Ростислава лет двадцати восьми... Сколько между ними разница? Двадцать? Двадцать два?.. А Ларочка — фиг с ней, они давно уже живут в гостевом браке, с тех пор как она купила себе отдельную новую квартиру, а он остался в старенькой однушке, где они родили и вырастили сына. И гостевой брак их обоих устраивал. Родиону Петровичу опостылело вечное недовольство им со стороны жены, рожденное еще в девяностые, когда денег катастрофически не хватало и встал вопрос, зачем вообще нужны искусствоведы, специалисты по кино, когда кругом все ошалело делают бабки и преуспевают, не имея ни талантов, ни семи пядей во лбу. Это недовольство постоянно висело над ним, даже после того, как стал, уже во времена Путина, неплохо зарабатывать при Нежине, золотой он человек. А жена хорошо устроилась в процветающую фирму и зарабатывала втрое больше его.

Долой! Теперь Лариса приходила к нему раз в неделю, вечером в пятницу, для романтического свидания и уходила поутру, сохраняя некий флёр двух тайных любовников, каковыми они являлись в первый год их жизни, когда она оставалась в предыдущем браке. И чем она занималась в остальные дни недели, с кем встречалась, ему уже давно было до лампочки.

А посему, случилось ли у него этой ночью с Ростиславой или нет, его могло и вовсе не волновать. Хотя все же знать хотелось, чтобы ориентироваться, как вести себя с ней дальше, если только она не уехала, закончив свои дела. Даже интересно, какие дела могут быть у выпускницы Института киножурналистики с супербогатым жмогусом, владельцем-совладельцем, короче — дельцом...

Раздался телефонный звонок.

— Доброе утро, Родион Петрович, это Ярослав. Простите, если разбудил. Могу ли я занести ваш смокинг?

— Конечно, можете, — обрадовался профессор хоть какому-то источнику возможной информации о себе вчерашнем.

Смокинг прибыл на стоячей напольной вешалке для костюмов.

— Высушили, отутюжили — как новенький, — отрапортовал Ярослав. — А вот ваш девайс, к сожалению, восстановлению не подлежит, мы переставили симку, вот вам новый, значительно лучше прежнего. Все данные восстановлены и сохранены.

— Бли-и-ин! — проворчал Родион Петрович, горюя о себе, что он такой раздолбай, купался, не обеспечив сохранность мобильника, и те, кто восстанавливал данные, теперь с этими данными ознакомились. Хотя да и хрен с ним, ничего особо секретного. Он получил новый мобильник вместо своего Xiaomi POCO, купленного три года назад по скидке за пятнашку, и теперь стал обладателем «Галактики Самсунга» — Samsung Galaxy S22 Ultra, мама дорогая, он тысяч сто с лишним стоит! Но это лишь подстегнуло его к тому, что в случае заказа со стороны Акина следует требовать цену как можно наглее.

— Кресло тоже обещают починить сегодня, — добавил Ярослав информации.

— Кресло? — озадачился киновед.

— Вы вчера вынесли его на балкон и выбросили на асфальт, ножка сломалась, — вежливо поведал Ярослав и увидел в углу обезображенный пульт от телевизора. — Ой, а что это у нас с пультом случилось?

— Он совершил суицид, — ответил Родион Петрович.

— Понятно. Позвольте, я его заберу и принесу новый.

Ярослав удалился с трупом пульта, а доктор искусствоведения вдруг отчетливо вспомнил, как убивал кресло. В горле мгновенно снова пересохло, и он обратился к холодильнику за третьей бутылкой пива, которое стал заедать сырной тарелкой — изумительными рокфором, камамбером и благоуханным эпуасс. Картина вчерашней расправы над креслом восстала из небытия, он вспомнил, как они лежат с Ростиславой на кровати в махровых халатах, а в кресле, откуда ни возьмись, мерзкий Мик Пью, который похваляется тем, что он главный супервайзер над Россией, Раша должна находиться под сьюпервижн у Юнайтед Стейтс, а Путин будет под пёрсонал сьюпервижн у президент Трамп.

— Да что же это за нация такая гадкая! — воскликнул тогда Родион Петрович, схватил кресло вместе с сидящим в нем америкосом, вынес на балкон через дверь из спальни и гневно швырнул вниз со второго этажа под звонкий смех Ростиславы Антиповой:

— Впервые вижу в этой трусливой гостинице поступок настоящего мужчины!

Совершив сей подвиг, он выглянул с балкона и увидел несчастное кресло, но не увидел убитого супервайзера, который конечно же ему померещился с пьяных шахмат. Но как же задорно хохотала при этом бывшая студентка! Она бросилась его целовать, но он рухнул и провалился в глубокий сон...

А теперь не мог понять, случилось между ними что-то или не случилось. Как хорошо, если не случилось. А если случилось? Как нехорошо!

А почему, собственно, нехорошо? Нехорошо — это когда препод соблазняет студентку и та отдается ему для получения отличных оценок. Но тут-то ведь после того, как она защитилась с отличием, прошло лет десять, и никакой корысти с ее стороны, как никакого подлого умысла с его.

Зазвучала непривычная музыка, нечто космическое, это к нему впервые обращалась «Галактика Самсунга» от лица жены Ларисы:

— Привет! Что-то от тебя ни поздравительных эсэмэсок, ни звонков?

— Телефон медным тазом накрылся, только что новый подключили. С Восьмым марта тебя!

— Ты, конечно, не раздобыл?

— В поисках.

— Это и понятно. Лузарев, я не смогу сегодня прийти, пригласили в одну компанию, очень нужную для дальнейшего роста.

— А я бы и не смог тебя сегодня принять. Говорю же, в поисках. Я в командировке, и очень далеко. В Лангедыме.

— Это где такое?

— Средняя Сибирь.

— Понятно. Ну, развлекайся с сибирячками, — произнесла она повелительным тоном, все еще считая, что его поступки должны проходить через ее одобрение.

Снова зазвонил гостиничный телефон. Олег Николаевич:

— Как вы себя чувствуете, Родион Петрович?

— Спасибо. Великолепно. Попиваю пивко.

— Вы вчера замечательно расслабились, и это даже полезно. Но сегодня прошу на тормозах. Не более чем пивко. Вполне возможно, сегодня приедет наш с вами научный руководитель.

— Ваш. В мои научные руководители он пока не утвержден ученым советом, — с достоинством ответил профессор.

— Думаю, вы меня услышали, — учтиво промурлыкал Олег Николаевич.

И сразу выплыло из памяти, как вчера, когда они развлекались с Ростиславой, этот хмырь подошел и, воспользовавшись тем, что она куда-то отлучилась, сказал Родиону Петровичу:

— Советую вам лучше обратить внимание на одну из других девушек.

— Ростислава Антипова — моя бывшая студентка, причем лучшая из всех. Неужели старый преподаватель не может насладиться случайной встречей со своей бывшей лучшей выпускницей?

— Старый может, — улыбнулся руководитель департамента общественных связей. — Но только желательно, чтобы он внезапно не помолодел.

— А вот это уже вмешательство в частную жизнь, — ответил Родион Петрович, к той минуте изрядно поднабравшийся.

Из мрака похмелья выползали все новые и новые воспоминания. Было или не было? Помолодел или не помолодел? А собственно, ну и что? Поутру она исчезла, и вполне возможно, что вообще уехала.

Ему полегчало, синдром похмелья затих, и, сладко потягиваясь, Родион Петрович в махровом халате цветов французского триколора вышел на балкон. С балкона по-прежнему открывался вид на бескрайнюю сибирскую равнину, орошаемую дождем-моросёнком. И была та равнина изумрудно-зелена, хотя стояла всего лишь первая половина марта и Сибири полагается быть покрытой белоснежной простынью, не измятой во время бурной и страстной ночи любви. Но глобальное потепление даже суровой Сибири отказало в выдаче белоснежных простыней.

— Ты великолепный писатель, — вспомнилось, как шептала ему ночью выпускница, когда он выплывал из сонной пучины. — И до боли обидно, что ты недооценен. Отныне с этим покончено.

— Что же случится? — спрашивал он, едва держась на краешке пропасти сна.

— Уже случилось. Мы встретились. И меня зовут Ростислава. А посему отныне будет расти твоя слава.

Ей двадцать семь, ему в этом июне исполнится пятьдесят, а значит, разница в двадцать три года. Кошмар!

Он вдыхал полной грудью холодный и влажный воздух, стараясь поверить в ночное пророчество Ростиславы. Ему захотелось снова прижаться к ней, утонуть в ее объятиях, то ласковых, то порывистых, и он пожалел, что ее нет рядом, она, возможно, даже уехала, закончив свои неведомые дела в этом городе, название которого переводится с янганского языка как «беличье гиблое место».

Вдруг он увидел вдалеке шевелящуюся бурую точку, почти сразу превратившуюся в живое существо. Медведь-шатун, изгнанный мартовской оттепелью из своей берлоги, брел куда глаза глядят, и чувствовалось, что выходить к нему навстречу для каких-либо переговоров смертельно опасно.

Снова зазвонил телефон, и опять появился с насмешливым взглядом Ярослав. Родиона Петровича всегда бесили эти ироничные взгляды гостиничных юношей, которые лучше всех на свете умеют оценить, какой фирмы на человеке одёжка и где куплена, в дорогом бутике или в простом торговике. Особенно хорошо разбираются в человеческом статусе лакеи самых дорогих отелей. Ярослав принес новый пульт от телевизора и как бы невзначай обронил:

— Просили передать, что через минут десять просят вас спуститься на ресепшен. Какой-то следователь хочет вас видеть.

— Какой еще следователь? — встревожился доктор искусствоведения.

— Извините, не знаю. Какой-то. Вероятно, из лангедымского следственного отдела. Минут через десять, пожалуйста, а то меня обвинят, что я вам не передал.

— Смокинг обязательно надевать? — попытался изобразить полное равнодушие Родион Петрович.

— Нет, можно в вашем костюме, в котором вы приехали.

И ровно через десять минут в том же костюме, в котором приехал, киновед спустился на ресепшен, успокаивая себя тем, что ему нечего бояться, он ничего такого не совершил, кроме покалеченного кресла и ночи любви со своей бывшей студенткой, но за это не арестовывают и не сажают в тюрьму.

— Родион Петрович Лазарев? — вскинулся ему навстречу человек лет сорока и мигом предъявил удостоверение: — Следователь по особо важным делам Ильинский Геннадий Алексеевич. Спасибо, что нашли для меня время. Пройдемте в служебную комнату, если вы не против.

В служебной комнате они сели друг напротив друга за столом.

— Если можно, недолго, — попросил киновед. — Ожидается приезд Анатолия Донатовича.

— Конечно, конечно. Чистая формальность, но я должен ее соблюсти. Скажите, пожалуйста, в каких отношениях вы состояли с гражданином США Майклом Пьюкерингом?

— Простите, с кем?

— Майкл Пьюкеринг. Он проживал в этой гостинице до вчерашнего дня.

— Вчера я общался с одним американцем, но его звали гораздо короче. Мик Пью.

— Это он и есть. Просто называл себя в укороченной форме для удобства.

— Я так понимаю, он смылся и прихватил с собой что-либо ценное?

— Он в буквальном смысле смылся и прихватил с собой свою жизнь, — красиво ответил следак. — Сегодня ночью его нашли мертвым.

— Под моим балконом? — ужаснулся Родион Петрович. — Я, извините, вчера напился, и мне померещилось, будто он сидит в моем номере в кресле. И плохо отзывается о России и Путине. Вот я и вышвырнул его с балкона вместе с креслом. Но повторяю, это мне лишь померещилось в нетрезвом виде. И я потом выглядывал. Кресло лежало, а америкоса там не лежало.

— А еще раньше вы сильно ударили его в грудь. Так, что парня отшвырнуло на несколько метров обратно в бассейн.

— Он вел себя нагло, отвратительно приставал к моей бывшей студентке, с которой я проводил приятный вечер воспоминаний.

— Я бы сказал, даже очень приятный.

— Слушайте, гражданин Ильинский, соблюдайте правила вежливости. То, как я провел вечер с бывшей студенткой, приятно или очень приятно, к делу о мертвом американце никакого отношения не имеет.

Он пытался хорохориться, но на самом деле чувствовал себя как голый Маугли в плену у бандерлогов.

— Простите, — потупился следователь. — К тому же я опросил свидетелей, и они утверждают, что, совершив акт броска американца обратно в бассейн, вы со своей спутницей ушли, а мистер Пьюкеринг еще долго продолжал резвиться в бассейне, находясь в стадии крайнего алкогольного опьянения.

— Я бы даже сказал, крайне крайнего. Стало быть, меня вы ни в чем не подозреваете?

— Нет, вы вне подозрений. Наш разговор чистая формальность. Но будьте впредь осторожнее. Если бы гражданин США захлебнулся после вашего толчка, вам бы предъявили обвинение в непредумышленном убийстве.

— Это понятно... Скажите, а Мик Пью и вправду коньки отбросил?

Вместо ответа следователь показал экранчик своего мобильника и полистал фотографии, на которых фигурировало мертвое тело несчастного, выпученные глаза внушали ужас.

— А во сколько его обнаружили?

— Ближе к утру. Его затянуло между камней фонтана в прогалину, где вода находит выход, там не сразу-то и увидишь.

— Да уж, глупая смерть, — вздохнул Родион Петрович, но тотчас усмехнулся. — Но америкос, скажу я вам, был паршивый. Сволочь первостатейная, презрительно относился к России и к нашему президенту. Ярый сторонник Байдена и военной помощи Украине.

— В Теннесси у него осталась семья, шестеро несовершеннолетних детей, — с сожалением произнес Ильинский.

— Предохраняться надо было, — цинично обронил профессор.

И в этот миг грянул гром!

Глава пятая

Предложение-максимум

Настоящий гром, какой всегда вызывает в русском человеке тютчевскую строку «Люблю грозу в начале мая...». И как-то все вокруг вздрогнуло, а когда он после недолгого допроса простился со следователем и вышел из служебной комнаты, то увидел, как все в гостинице «Европа» словно наэлектризовалось, люди уже не двигались полусонно, а сновали, будто по ним пустили ток. Выбежал Олег Николаевич и поспешил наружу, бросив Родиону Петровичу:

— Приехал!

— Я это и так понял, — пробормотал профессор ему вослед и отправился в угол ресепшена, где располагался гигантский аквариум с рыбками и плавучими черепашками, сел там в кресло и принялся наблюдать за происходящим.

Люди продолжали наэлектризованно шастать туда-сюда, кто-то кого-то ругал, девушки достали зеркальца и прихорашивались. От входа врывались раскаты грома, будто гостиницу обстреливали из пушек — такой силы гроза разразилась над бескрайней сибирской равниной.

Вскоре в «Европу» вплыл, как огромный лайнер, полноценный жмогус в элитном черном плаще прямого кроя, и это от него исходили громы, сверкали молнии. Седовласый настолько, что ни единого темного волоска, будто шевелюра покрыта белоснежной краской. Загорелое лицо чрезвычайно недовольное.

— Улыбку на морду надень, — бросил он Дарине и, сопровождаемый Олегом Николаевичем, стал подниматься на второй этаж.

«Интересно, в какую из столиц? — стал гадать Родион Петрович. — Мадрид? Берлин? Нет, скорее всего, Лондон, европейский филиал Вашингтона». И, подойдя к стойке, профессор удостоверился в своей прозорливости:

— Он в «Лондоне», как я понимаю?

— Естественно.

— А почему, интересно, Восьмое марта он проводит не с женой?

Тут Дарина посмотрела на доктора искусствоведения как на ватник строителя, но тотчас надела улыбку:

— Этого нам знать не положено.

— И это правильно. Дариночка, закажите, пожалуйста, за мой счет два букета цветов.

— Каких?

— Кустовых нежно-розовых роз и огромных красных.

— Доставить в ваш номер?

— Нет. Красные — в «Женеву». Надеюсь, моя бывшая студентка Ростислава Антипова еще не уехала?

— Куда это она уедет! — усмехнулась Дарина с нехорошим презрением во взгляде.

— Вот и отлично. Двадцать три штуки. А нежно-розовые — вам в честь Международного женского дня.

— Мне?! Ой, спасибо! Да как же?

— Да так же.

— Я не имею права.

— Имеете. С Восьмым марта!

И Родион Петрович отправился к себе в «Париж», чтобы в расслабленном состоянии ждать возможного вызова для главного разговора. Там он снова проигнорировал совет Оболова, поскольку пива уже не хотелось, откупорил ледяную бутылку «Бордо Блан» с тонкими нотками дыни, груши, нектарина и грейпфрута и стал медленно попивать его. Идти сегодня совершенно не хотелось, и он переоблачился в махровый триколор. Попивая винцо, закусывал ветчиной из холодильника и остатками сыра, а через час из ресторана ему доставили блюдо жареной форели под соусом из перетертых креветок и авокадо, а также тарелку нежнейших рябчиков под сациви. Лишь от коньяка он решил сегодня отказаться. Насытившись, завалился в кровать и смотрел телик, ожидая, что Ростислава позвонит поблагодарить за цветы, но телефон молчал и молчал. По телику показывали... Впрочем, Родион Петрович как-то быстро уснул.

Телефон зазвонил среди ночи, и, глянув на экран смартфона, профессор увидел четыре нуля — ровно полночь! Неужели она решила снова прийти? Но это оказалась не Ростислава.

— Родион Петрович, миллион извинений, — раздался голос Оболова. — Наш научный руководитель просит вас сейчас прийти для решающего разговора. Он передает свои извинения за столь поздний час, но рано утром он уедет.

— Смокинг надевать?

— Если вам не трудно.

Черт бы побрал всех богачей планеты Земля! До чего же не хотелось покидать теплую постель, приводить себя в порядок, влезать в этот буржуйский смокинг. Спешить в таких случаях ниже собственного достоинства, и лишь в половине первого, в последний раз глянув на себя в зеркало и оставшись довольным своим внешним видом, благоухая имеющимся в номере одеколоном «Поль Себастиан» с брутальной смесью запахов лаванды, шалфея, иланг-иланга, сосновой смолы и погостемона, он вышел из своего романтического «Парижа» и отправился в деловой «Лондон».

Олег Николаевич словно в глазок подсматривал: едва гость приблизился, он распахнул перед ним дверь, а за дверью разверзся какой-то немыслимых размеров номер, в котором посреди гостиной конечно же светился изнутри хрестоматийный Биг-Бен ростом с человека. Но гостя ждали не здесь.

— В кабинет, пожалуйста, — пригласил руководитель департамента по связям с общественностью, и они вместе прошли в глубь номера, свернули направо и вошли в помещение, которое трудно назвать кабинетом, скорее представительский зал с длинным столом посредине и дебаркадером письменного стола у дальней стены.

Краем глаза гость оценил белоснежные статуи, расставленные по бокам кабинета, как в Летнем саду, и высокие шкафы с книгами, призванными подчеркнуть: уж такой научный руководитель, что научнее не бывает. В окнах при оранжевом ночном освещении красовался Лондон-бридж, точнее, его копия, потому что оригинал давно уже купили пиндосы и увезли в Аризону за какой-то паршивый миллион фунтов стерлингов.

Сам обитатель кабинета сидел за письменным столом и что-то писал, но, увидев входящих, отставил авторучку с золотым пером и встал, чтобы поздороваться. Не в смокинге, в светло-сером твидовом пиджаке в елочку, белой сорочке без галстука и голубых джинсах. Сделав пару шагов навстречу Родиону Петровичу, он протянул ему руку и сильно сжал кисть, а потом резко потянул на себя трамповским приемом, мол, ты — мой.

— Здравствуйте, Родион Петрович.

— Здравствуйте, Анатолий Донатович.

— Извиняюсь за поздний час, но я, знаешь ли, люблю по-сталински решать важные вопросы ночью. Надеюсь, я могу называть тебя на «ты»?

— Можете, — уступил профессор. — Между нами ровно двадцать лет разницы, и вы старше как раз на эту двадцатку.

— Да, Родик, меня это тоже привлекло, что мы оба родились двадцать второго июня.

— В день, когда Европа во главе с Германией ввела свои миротворческие силы на территорию СССР.

— Как-как? Миротворческие силы? — И Акин от души рассмеялся. Впрочем, смех у него оказался какой-то искусственный. — Это надо использовать. Можешь вставить в будущую книгу. Присядем.

И миллиардер вернулся за свой письменный гигант, а преподаватель сел на мягкое кожаное сиденье стула коленями в угол, образованный общим длинным столом и письменным. Вспомнился Мик Пью, коего затянуло в расщелину камней фонтана Треви, где он захлебнулся, бедняга.

— Стало быть, книгу, — промолвил Родион Петрович.

— Да, книгу. Под названием «Моя жизнь».

— То есть автором будете выступать вы сами?

— Как догадался? Конечно, я сам. А ты выступишь в качестве литературного обработчика.

— А поскольку надо успеть к вашему семидесятилетию, времени у нас раз, два и обчелся.

— Да, остаток марта и апрель. В мае будем вюрстать, расстанавливать фотографии, чтобы к началу июня уже напечатать. — Он именно так и сказал — «вюрстать», словно речь шла не о книге, а о немецкой колбасе.

— Объем?

— Листов двести, максимум триста.

— Не листов, а страниц.

— А в чем разница?

«Тоже мне научный руководитель!» — внутренне усмехнулся Родион Петрович, но терпеливо пояснил:

— Объем книги считается в авторских листах. Один авторский лист состоит из сорока тысяч знаков, включая пробелы и знаки препинания. Это соответствует двадцати пяти страницам бывшей машинописи. Двести страниц за март — апрель я еще смогу осилить, но триста — это уже форс-мажорное обстоятельство, которое придется учесть.

— Сколько?

— Что «сколько»? Вы хотите, чтобы я сам назначил гонорар?

— А зачем канитель разводить?

— В таком случае миллион долларов, — смело пошел в бой профессор, но, посмотрев на Олега Николаевича, прочел в его лице сильное недовольство. — По принятой у вас шкале это всего лишь восемьдесят восемь ящиков виски. В соответствии с сегодняшним курсом Центробанка Российской Федерации.

Акин посмотрел на Оболова и поморщился:

— Олег Николаевич...

Тот посмотрел на гостя и сказал:

— Родион Петрович, давайте реальнее смотреть на вещи.

«У вас тринадцать миллиардов долларов, и один миллион для вашего кармана — тьфу, и более ничего», — хотелось выступить преподавателю Кожурки, но он струсил и, усмехнувшись, снизил цену:

— Сорок четыре ящика.

— Родик, не наглей, — нагло произнес долларовый миллиардер.

— Тогда сколько вы можете предложить?

— Максимум пять ящиков.

Ему захотелось встать и дать по морде. Но он продолжал смиряться:

— Ладно, моя последняя цена. Десять. Учитывая форс-мажорное обстоятельство. Вам бы следовало еще в прошлом году озаботиться, чтобы иметь в запасе больше времени.

— Да ты акула бизнеса, Родик! — вновь бездушно рассмеялся богач. — А если я не соглашусь?

— Тогда увольте.

— И уволим. — Лицо миллиардера сделалось жестоким. — Вот только тебе придется вернуть нам один ящик.

— Это почему еще?

— А вот почему. — И буржуй, достав из стола листок, положил его перед искусствоведом.

Взглянув на него, Родион Петрович пришел в бешенство. Там перечислялись его командировочные, авиаперелет, проживание в гостинице, питание, напитки, которые он успел употребить, ремонт кресла, замена пульта от телевизора, аренда смокинга, его сушка и глажка, даже заказанные вчера цветы. А «Галактика Самсунг» оценивалась не в сто и не в двести, а в какие-то астрономические триста семнадцать тысяч рублей. Грабеж! И в общей сложности набегала какая-то несправедливо чудовищная сумма: один миллион двести пятьдесят тысяч рублей! Больше, чем его годовой заработок. Вот что такое настоящие акулы капитализма!

— Хорошо, я выплачу все это, — предательски пересохшим ртом произнес Родион Петрович. — Извольте включить сюда еще несколько брызг одеколона «Поль Себастиан» и завтрашний авиаперелет из Лангедыма в Москву.

Начальник и его подчиненный переглянулись, и миллиардер улыбнулся:

— А ты молодец, Родик. Уважаю. Ладно, десять так десять. — Он протянул руку. — Олежек, засвидетельствуй заключение сделки.

И Оболов достал свой айфон, чтобы сфотографировать, как они пожимают друг другу руки. Причем Акин снова резко дернул руку Родиона Петровича к себе и даже на секунду прижал их рукопожатие к своей груди.

Сели. Профессора одолевали противоречивые чувства, как Робинзона Крузо, когда тот в переводе Корнея Чуковского писал в двух графах — «Хорошо» и «Худо».

Худо то, что он сдался, а как было бы здорово не смириться перед наглой волей капиталиста, повести себя смело, хоть и бессмысленно. «Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых — вот мудрость жизни!» Худо, что ему придется писать книгу от лица этого жмогуса, из которого следовало бы вытрясти сто ящиков, а не жалкие десять.

Но ведь и десять неплохо. Никогда в жизни у него не случалось такого гонорара. Он сможет дать Ларисе на омоложение и тем самым утереть всем носы, устроить себе шикарный юбилей, полететь в Испанию, Италию, Францию, да не такую фальшивую, как здесь, в гостинице «Европа», а в настоящую. А можно купить участок и построить на нем дачку, пусть небольшую, но свою, как в детстве в Быкове, на которой можно вырастить укроп и редиску, жарить шашлыки, устраивать пикники.

Но как, интересно, они на него вышли? Откуда узнали, что он не только преподает в Институте киножурналистики, но и время от времени издает книги собственного сочинения? Но об этом позже.

— Как вы хотите организовать работу?

— Очень просто. Олежка, — глянул Акин на Оболова, и тот мгновенно понял, встал и вышел, а его научный руководитель продолжил: — Я буду рассказывать что-то из своей жизни, а ты, Родик, превращаешь это в литературный текст. Но когда я буду говорить, ничего не записываешь, ни на диктофон, ни в блокнот, только сюда. — Акин постучал себя по голове. — Чтобы ни одна сволочь не узнала, кто реально автор книги. Автор Анатолий Акин, и никто другой. Потому и название «Моя жизнь».

— А когда книга выйдет, мой труп извлекут из лангедымских болот, или он там останется навсегда?

— Нет, трупов достаточно, хватит одного американца. Признайся, что ты его утопил, Родик.

— Следствием установлено, что гражданин Америки захлебнулся гораздо позже моего ухода.

— Все равно молодец, дал отпор наглому янки. Нет, никаких больше трупов. Ты и сам будешь заинтересован в сохранении тайны.

— Сохранение тайны выступает в качестве еще одного форс-мажорного обстоятельства. Прошу за это добавить еще пять ящиков.

— Не хами дедушке! Эдак ты меня без штанов оставишь. Ладно, черт с тобой, еще пару ящиков добавлю. Двенадцать — красивая цифра.

— Число.

— Ну, число. Но больше не наглей, парнишка. Двенадцать, и баста.

— Аванс?

— Сколько?

— Треть.

— Ладно, завтра Олежек выдаст. Я ненадолго уеду и к вечеру вернусь. Тогда и начнем писать нашу диссертацию.

— Опять в полночь?

— А ты против?

— Нисколько.

— По рюмке хлопнем?

— А как же? Сделки положено обмывать.

— Олежек, вернись, я все прощу! — сказал Акин, нажав кнопку в айфоне.

И Оболов мгновенно вернулся, словно до этого стоял под дверью в ожидании свистка.

— Возьми три бокала, себе тоже, — велел хозяин кабинета, и слуга послушно выставил из книжного шкафа три бокала, а также бутылку односолодового виски «Гленфиддих» тридцатилетней выдержки.

— Ого! — чуть не присвистнул Родион Петрович.

— А как же, — подмигнул Олег Николаевич, наполняя бокалы. — Желание партнеров для нас закон. Лед?

— Мне не надо, — ответил профессор, радуясь, что самая напряженная часть разговора позади и можно расслабиться.

— Ну, с заключением сделки, товарищи! — поднял свой бокал Акин.

Они чокнулись и выпили, каждый до дна. Великолепный алкогольный букет с нотками шоколада, хереса, инжира и меда вошел в самую душу.

— Олежек, завтра четыре ящика нашему новому компаньону в качестве аванса, — распорядился миллиардер и глянул на часы. — Еще есть пять минуточек, садитесь. Вопросы?

— У меня вопрос. Почему выбрали меня?

— А кого еще?

— Мало ли раскрученных писателей.

В эту минуту дверь гигантского кабинета приоткрылась и вошла Ростислава Антипова:

— Можно?

— Славушка! Заходи! — обрадовался ее появлению Анатолий Донатович.

Она вошла, в строгом деловом черном платье, никаких украшений, прическа офисная, на лице строгий макияж. Села прямо напротив своего бывшего преподавателя:

— Здравствуйте, Родион Петрович.

— А мы как раз выясняем, почему именно его выбрали, — сказал Акин, и по его взгляду на Ростиславу без труда читалось, что он к ней неравнодушен. Блин, не хватало еще, чтобы она была его любовницей! Тогда уж точно здравствуй, лангедымское болото! И как эта мысль не приходила ему в голову раньше?

— Почему, допустим, не Прилепина? — спросил Лазарев.

— Читали мы его, — ответил миллиардер. — Собачатина.

— Это из-за его последней книги «Собаки и другие люди»? — усмехнулся профессор, радуясь такой оценке всеобще раскрученного автора, а теперь еще и профессионального патриота, чуть не убитого бандеровцами.

— Не поэтому, — улыбнулась Ростислава. — Анатолий Донатович использует данный термин для обозначения всей современной литературы. Прилепина он отверг как первого кандидата. Вторым был отброшен Шаргунов. Третьим — Водолазкин.

— Собачатина, — припечатал Акин. — Фамилия еще какая-то унизительная. Был бы Водолазов — солидно, а то Водолазкин. Пёссатели! От слова «пёс».

— Получается, если был бы Покрывалов — солидно, а если Покрышкин — собачатина? Некрасиво рассуждаете. Впрочем, ладно. Все трое перечисленных, по выражению Юрия Полякова, пипы, — произнес Родион Петрович.

— Пипы? — удивился Акин.

— Писательско-издательские проекты, — пояснил искусствовед. — Но ведь есть же и настоящие писатели. Сегень, к примеру. Он не пип.

— Да, Сегень настоящий писатель, — согласилась Ростислава. — Но когда ему вкратце изложили суть дела, Александр Юрьевич в довольно резкой форме отказался.

— Даже в оскорбительной, — добавил Олег Николаевич.

— Не надо повторять его слова. Вот кого бы в болото! — злобно произнес капиталист.

— Только попробуйте, — предостерегла Ростислава. — Хотите славы Дантеса?

— Хочу, а что? Мне Дантес всегда был симпатичнее Пушкина. Ладно, бог с ним, с этим Сегенем, пусть живет, гад. Пёс-сатель!

— Так значит, я оказался пятым кандидатом?

— Да, Родик, уж не обижайся, ты был пятым.

— Спасибо, что не Яхину позвали. Не Пелевина, не Сорокина, — язвительно, в полупоклоне поблагодарил Родион Петрович.

— Яхина собачатина, и при этом бездарная, — сказал Акин. — Пелевин тоже, «Чапаев и мутота», а Сорокин это собачатина с говнятиной. Но то, что пишешь ты, не собачатина. Я почитал твоего Суворова — шик-блеск написано. И название хорошее — «Неуживчивый исполин». Но отныне вот твой Суворов. — И миллиардер ткнул себя в грудь пальцем. — Я тоже неуживчивый. Все, ребята, договор заключили, сделку обмыли, пора и по кроваткам.

— А мы заключили договор? — спросил Родион Петрович.

— Здесь и здесь. — Анатолий Донатович коснулся по очереди головы и сердца. — Ладно, Родик, спокойной ночи, до завтра расслабляться без фанатизма и никого больше не убивать, а то у меня в гостинице постояльцев не останется. Ростислава Аскольдовна, задержитесь еще на минутку.

Глава шестая

Его сиятельство князь Куракин

Попробуй уснуть после такого саммита НАТО! Конечно же, вернувшись в свой «Париж», Родион Петрович откупорил бутылку бургундского пино-нуар «Морей Сен-Дени» и с полным бокалом вышел на балкон подышать свежим воздухом. На бескрайнюю сибирскую равнину медленно падал снег, накрывая зелень матраса белой простыней. Похоже, оттепель кончалась.

Он мысленно подводил итоги: двенадцать вытребованных у жадного жмогуса миллионов согревали душу, жуй, писака, не подавись. Написать триста страниц за полтора месяца, конечно, задача трудная, но выполнимая. Что там Достоевский с его «Игроком»?

Он вернулся с балкона и, сев за ноутбук, воскресил историю написания романа «Игрок»: начато в первых числах октября, и к первому ноября, согласно условиям, Федор Михайлович смог написать положенные десять листов, то есть двести пятьдесят страниц. И это не имея компьютера. Впрочем, быстренько скачав текст романа и отформатировав его, профессор получил сто сорок страниц. Почему тогда Достоевский в письме Любимову писал, что сдал Стелловскому роман в десять листов? Ладно, важно то, что сейчас Родион Петрович оказался примерно в таком же положении, как Федор Михайлович полтора столетия назад. Но Лазарев, в отличие от Достоевского, весело шлепает двумя пальцами на ноутбуке, и не нужно ждать, пока стенографистка расшифрует надиктованные страницы.

— Справимся! — хлопнул он себя по колену и быстренько переоделся из смокинга в уютный махровый триколор.

Шикарное винцо расслабило его, и жизнь вновь стала казаться райской. А что еще надо человеку? Вкуснейшая еда, великолепные напитки, номер в гостинице лучше не бывает, впереди не самая тяжкая работа, за которую он получит пусть и не миллион долларов, но двенадцать миллионов рублей, что тоже для него небывалая сумма.

Сейчас не хотелось, чтобы пришла Ростислава, но то, что жмогус приказал ей задержаться, настораживало. Какую функцию она выполняет при нем? Если у них шуры-муры, то прошлая ночь наверняка должна была зафиксировать камерами наблюдения то, что между ними произошло, и в таком случае вариант с болотом еще себя не исчерпал. Тогда почему буржуй ничего не знает? Или знает, но делает вид, что не знает? Зачем? Будет лучше, если Ростислава сейчас придет и все разъяснит.

Но часы уже показывали два часа ночи, а никто больше не звонил и не приходил в славный город на Сене, и его единственный житель продолжал наслаждаться настоящим бургундским пино-нуаром, ощущая себя героем из фильма в жанре нуар. Причем героем, не знающим, кто он, удачливый мачо или несчастная жертва.

Он выкурил душистую кубинскую сигарку «Ромео и Джульетта», допил бутылку, закусывая остатками сырной тарелки, глаза стали слипаться, Родион Петрович рухнул в кровать и мгновенно уснул.

Хорошенько выспавшись, проснулся наутро в десять, глубоко вдохнул в себя и почувствовал запах свежего снега. Поднялся и увидел полуоткрытую балконную дверь, а на балконе женскую фигурку в том же деловом стиле, что ночью, когда заключалась сделка с Акиным. Эге, да она без спросу входит к нему как к своему собственному! Увидев в спальне шевеление, вошла в спальню и открыла балконную дверь настежь:

— Смотрите, Родион Петрович, какая красота!

Он подошел к ней и изумился видом с балкона: бескрайнюю сибирскую равнину покрывало белое безмолвие, и снег продолжал идти. Вчерашняя гроза знаменовала собой не майский ливень, а мартовский снегопад.

— Ничего, что я без спросу к вам вошла?

— Имеете право, Ростислава Аскольдовна, но как у вас оказался ключ от моего «Парижа»?

— Препод, миленький, да я же заведую всем этим хозяйством. Мало того, сама все проектировала.

— Гостиницу «Европа»?

— Ну, конечно. Я в «Универсуме» занимаю должность начальника департамента эстетики производства и бытовых условий.

— Начальницы.

— Ну, начальницы, какая разница?

— Разница в сексуальной ориентации. Ты женщина.

— А ты отныне мой мужчина.

— Скажи, пожалуйста, а нас тут могут фиксировать на камеру?

— Конечно, по всей гостинице на всякий случай расставлены камеры видеонаблюдения. Да только и это в моем ведении.

— То есть никто не мог видеть то, что происходило здесь в позапрошлую ночь?

— Не беспокойся. — Она обвила его шею руками и поцеловала в нос. — Лучше скажи, на какую сумму вы договорились?

— Двенадцать.

— Вот жлоб! Ну ничего, я прикажу, и он повысит в пять раз. Достаточно будет?

— Учитывая, сколько у него миллиардов...

— Сколько бы их у него ни было, он всегда будет жадничать.

— Тогда если в пять раз, то я успокоюсь. Этот жмогус уехал?

— Жмогус? — Она рассмеялась. — Смешное слово!

— Но ничуть не обидное. «Жмогус» по-литовски «человек».

— Наш жмогус уехал до вечера. Свобода попугаям! — И она жадно стала целовать его в губы...

Потом они лежали на спине в кровати молча, пока она не произнесла:

— Как хорошо!

— Так это ты сосватала меня жмогусу?

— Конечно, я. Ведь я, как никто другой, следила за выходом твоих книг, покупала их, у меня они все собраны — «Да здравствует дождь!», «Напиток Апокалипсиса», «Неуживчивый исполин». А над чем сейчас работает наш выдающийся писатель?

— Может, пойдем позавтракаем?

И за завтраком все в том же зале фонтана Треви он поведал ей о своей новой книге:

— Другой вариант «Мастера и Маргариты». Сегень в своей книге «За мной, читатель!» пишет, что Булгаков намеревался полностью переписать роман, но болезнь съела его, не дав это сделать.

— И вы, профессор, решили сделать работу за Булгакова?

— Да, осмелился. Все то же самое, но происходит в наше время и по-другому. Совсем иная линия мастера и Маргариты. Ведь у Булгакова они время от времени встречаются как любовники, и Маргарита потом спокойненько уходит к своему высокопоставленному мужу, потому что там она вся упакована и не собирается отказываться от комфорта. И мастера такое положение устраивает: не надо заботиться о создании семьи, заводить детей, напрягаться по поводу заработка. И его ни разу не терзают мысли о том, что она вернулась домой, где муж, отнюдь не дряблый старик, требует исполнения законных супружеских обязанностей. Разве это любовь? Нет, мои герои встречаются и мгновенно рвут все связи с прошлым, она сразу объявляет мужу, он — жене, и они начинают жить вместе, а бывшие муж и жена строят козни.

— Да, это интересно. Кстати, профессор, вы ведь тоже женаты.

— Женат, но у нас в последние три года гостевой брак, который по большому счету уже ничего не значит для обоих.

— А я вообще не замужем. Была, да развелась три года назад. Так что я вообще никому не изменяю. И очень рада, что у нас с вами замутилось.

— А жмогус не будет против?

— Ну, во-первых, он мой начальник, и только. А во-вторых, ему и не надо ни о чем знать.

— Потому что он к тебе неравнодушен и не теряет надежды?

— Вы всегда были чрезвычайно проницательны. А как называется ваш новый «Мастер и Маргарита»?

— Пока лишь условное название «Лакшери». Но может стать «Родион и Ростислава».

— Ого! Я не против. Только как же? Родион Лазарев «Родион и Ростислава»? Нелепо. Название «Лакшери» мне больше нравится.

— Да, надо подумать. А главное, что мой герой пишет книгу о Христе, но совсем не как у Булгакова. Булгаков создал образ Христа в духе Реформации. Вместо Сына Божия — просто очень хороший человек. Даже и не Иисус Христос, а Иешуа.

— Га-Ноцри. Мне всегда не нравилось. За-Ноздри какой-то.

— А в моем романе герой пишет Евангелие от Христа. Как бы Иисус описывает Свою жизнь до ареста в Гефсиманском саду, а уже потом один из учеников, Иоанн, дописывает события распятия и воскресения.

— Я всегда, когда перечитывала «Мастер и Маргариту», главы про За-Ноздри пролистывала.

— Как и многие другие читатели.

— А про то, что там нет любви, это, пожалуй, правильно. Я как-то раньше не задумывалась. Хотя мне тоже казалось странным. Ведь и впрямь, что это за любовь?

— А что за странная фамилия Акин? Кургузая какая-то, словно первую половину отстригли.

— Ну, это вы уж у него сами спросите, господин писатель. Лучше скажите мне, двадцать три розы — это намек на то, что у нас двадцать три года разницы?

— А что, хорошие розы?

— Великолепные. И так неожиданно. И очень приятно. Спасибо огромнейшее. Только зачем вы еще и Дарине розы купили?

— Жалко ее стало, затюканная она какая-то.

— Вот вы ее и дозатюкали.

— В смысле?

— В коромысле! Пришла домой с розочками, а муж ревнивый: «Кто подарил?» — «На работе». — «Не ври, несчастная!» Стали ругаться, он ударил. И убил насмерть!

В Родионе Петровиче все похолодело, как на бескрайней сибирской равнине.

— Седьмого марта американец, восьмого — Дарина. Все, чего вы касаетесь, погибает. Я уже за свою жизнь теперь беспокоюсь.

— Не может быть! Прям-таки убил?

— Придется мне заказать в рамочках стишки про десять негритят. «Десять негритят пошли купаться в море, десять негритят резвились на просторе, один из них утоп...» Это про Микки. «Девять негритят охотились за лосем, нарвались на рога, и их осталось восемь...» Это про Дарину и ее рогоносца-мужа.

— Кончайте врать, Антипова!

— Ладно, не бэ, не насмерть. Только отмудохал. Фингалы.

— Ну и шуточки у вас, начальник департамента эстетики!

После завтрака они расстались. У Ростиславы какие-то дела, Родион вернулся в свой «Париж» и первым делом позвонил Ларисе:

— Как прошла нужная вечеринка?

— Шикарно, похмеляюсь. Что там наши миллиончики?

— Будут. Лара, я должен сказать тебе очень важное. Я тебе изменил.

— Ну и как они, сибирячки?

— Не они, а она. И мы с тобой разводимся.

— Она что, сразу забеременела?

— Нет, но я и дальше буду с ней встречаться. Я полюбил.

— Так и встречайся, разводиться-то зачем? Виталька очень огорчится. Ему и так наш гостевой брак не нравится.

— Виталий уже достаточно взрослый, двадцать пять, не детсадовец.

— Понятно. Стоило мне в кои веки попросить... Ладно, приедешь из своего Тымдыдыма, поговорим, а то у меня башка раскалывается.

Так легко переговорив с женой о событии, которое для других стало бы катастрофой, Родион Петрович сел за ноутбук перечитывать свой новый роман, написанный лишь на треть и еще не имеющий названия. Но на этот новый роман наползала тяжелая туча. Герой пишет Евангелие от Христа, а на жизнь Спасителя лезет «Моя жизнь» какого-то Акина. Черт знает что! И без черта тут явно не обошлось. Акин, Жракин, Вракин... Может, Собакин? То-то он всю современную хреновую литературу обзывает собачатиной. Точно, был Собакин, а потом поменял фамилию, удалив первые три буквы. Интересно узнать, что на самом деле.

Предвкушая, какую хрень ему придется создавать в марте и апреле, Родион Петрович поторопился хоть сегодня поработать над заветной вещью и так увлекся, что забыл, где он и кто он, а когда зазвонил гостиничный телефон, увидел восемь часов вечера. Оболов сообщил, что через полчаса «Лондон» ждет встречи для начала работы.

— Олег Николаевич, вы забыли про вчерашнее распоряжение вашего научного руководителя. Где мои четыре ящика аванса?

— Я не забыл, но он сам решил выдать.

— Ладно, прощаю.

Выйдя на балкон подышать свежим воздухом, Лазарев увидел заснеженную равнину и желтую снегоуборочную машину с надписью «Кодиак», чистящую подъезды к гостинице. Из трубы «Кодиака» на обочину валил белоснежный столб. А снег по-прежнему шел, как утром и днем.

— Эдак завалит все на хрен, — хмыкнул Родион Петрович и пошел одеваться.

Смокинг отменили, можно надеть обычный костюм. Поужинать не успеем, придется удовлетвориться жалкими остатками ветчины и сыра из холодильника. Винца бы, да впереди часы нудного выслушивания перипетий жизни богатого жмогуса, вряд ли интересных. Еще уснешь ненароком.

В назначенное время он сидел в «Лондоне», приготовив мозг вместо блокнота и диктофона, а напротив — уже ставшая неприятной загорелая рожа, обрамленная белыми как снег волосами. Их двое, больше никого.

Акин фальшиво засмеялся:

— Миротворческие силы гитлеровской Германии! Это ты хорошо пошутил, Родик. Люблю остроумных людей. Думаю, мы споемся.

— А куда мы денемся с подводной лодки?

— С чего начнем? — спросил Анатолий Донатович и стал серьезным.

— Понятное дело, с родителей. Откуда фамилия такая?

— Фамилия... — Загорелое лицо помрачнело. — В том-то и дело, что фамилия была длиннее, но мой дед ее укоротил, уж больно не пролетарски звучало. А это опасно. Их и так выслали в Сибирь. Лишь лет в двадцать я узнал от отца, что мы какого-то старинного дворянского рода. Но я так и не знаю, из какого именно.

— Может, Куракины? — осенило искусствоведа.

Лицо из солярия вмиг ожило.

— Ух ты! Куракины, насколько мне известно, знаменитое древо.

Родион Петрович залез в Википедию:

— «Куракины — русский княжеский род. Гедиминовичи, отрасль князей Патрикеевых».

— Гедиминовичи это литовцы? — спросил Акин.

— Правящая династия Великого княжества Литовского. От великого князя Гедимина. Башня Гедимина — главный символ Вильнюса, как в Москве храм Василия Блаженного. — Он снова вернулся в Википедию и обнаружил там список русских родов, происходивших от Гедиминовичей: — Князья Пинские, князья Патрикеевы, Булгаковы, Голицыны, Куракины, многие другие, Мстиславские, Заславские, Трубецкие, Волынские...

На последней фамилии Родион Петрович подавился, будто рыбной костью. Именно ее носил Ларисин князь. В семнадцать лет она бешено влюбилась в некоего Ивана Волынского, он обещал жениться, когда ей исполнится восемнадцать, но, когда исполнилось, подло объявил, что не разрешают родители. Он — потомственный князь, из Гедиминовичей, она — простолюдинка, да к тому же по матери хохлушка, даже зачем-то приплел Волынскую резню, и бросил бедняжечку.

Когда Родион Лазарев женился на Ларисе Чайкиной, она увлекалась гитарой, сочиняла песни про светлокудрого князя, а через год стала постоянно рассказывать о том, какая он скотина, не лучше муженька, за которого она выскочила назло князю. Но песни не перестала сочинять и петь луне, сидя по ночам на балконе, когда Лазарев притворялся, что спит. Бедная, она не могла забыть своего князя, тосковала по его шелковистой бородке, Родиону Петровичу говорила, что у него борода не получается, и Лазарев тоже страдал. До тех самых пор, пока не разлюбил простолюдинку и полухохлушку. Но горечь осталась навеки.

— Идея с Куракиными мне нравится, — задумчиво произнес Анатолий Донатович.

— Почему бы и нет? — поддержал его профессор Лазарев. — Как звали вашего деда?

— Акин Михаил Анатольевич.

— Ну-ка, глянем... Был Куракин Михаил Анатольевич, киевский губернский предводитель дворянства. Умер в тридцатом году. Но в Париже, в эмиграции.

— Вот видишь...

— А ваш дед мог быть другим Михаилом Анатольевичем Куракиным, мало ли их сколько. И вашего сослали в Сибирь, где он и стал Акиным. Для книги это очень эффектная затравка. Ваши родители живы?

— Умерли, царство небесное.

— Тем более. Они не станут возражать. Давайте раскрутим такую версию?

— Я подумаю. А ты запиши там у себя на извилине.

— Отличная зацепка, клянусь! Его сиятельство князь Куракин.

Дальше последовал и впрямь очень нудный и косноязычный рассказ о детстве в Новосибирске, продолжавшийся два часа, покуда дело не дошло до конфликта ученика Толи Акина с учительницей русского языка и литературы.

— Задолбала меня эта Зоя Петровна своим Пушкиным-Лягушкиным, — зло вспоминал некнязь Некуракин. — Ах, Пушкин, ах, солнце! И не только меня, всех моих одноклассников. Попробуй хотя бы слово перепутать в каком-нибудь его стишке, сразу двояк. А я не стерпел и говорю: «Чего это он допустил до такого, что его жена с французом ему рога наставляла? Следить за женой надо было, а не на дуэли погибать». Она аж в слезы! «Какой бессердечный мальчик!» Ах, Пушкин, ах, сукин сын! Или как там? Развела собачатину вокруг своего Пушкина, спасу нет. А я так считаю, что все это слюни. «Я вас любил, любовь еще быть может...» Любишь, так бери бабу и тащи в кровать. А это «Как дай вам Бог любимой быть другим» — пораженческая позиция. Я не прав?

— Имеете право на собственное суждение, — уклончиво ответил Родион Петрович, чувствуя себя предателем Пушкина, за буржуйские миллионы готовым признать любую глупость.

— А кончилось тем, что меня из школы выгнали, — огорошил признанием Акин.

— Как? За нелюбовь к Пушкину?

— За то, что я ей в жопу из рогатки выстрелил.

— Учительнице?

— Да какая это учительница! Обезьяна облезлая, всех довела до белого каления, все ее ненавидели. А однажды она мел уронила и нагнулась его поднять, задницей в нашу сторону. И у меня инстинкт сработал. Я как раз накануне шахматную пешку нашел. Как раз пригодилась.

— И вы шахматной пешкой...

— По жопе! Оно как-то само собой сработало. У меня реакция всегда была феноменальная. Ка-а-ак влепил ей в самую ягодницу! Она аж взгвизгнула! Хвать себя за жопу и чуть не упала.

— Больно, конечно, — посочувствовал бедной учительнице Родион Петрович, сам преподаватель, знающий, что такое дурные ученики.

Но лицо у сидящего напротив сияло от восторга, Акину явно доставляло наслаждение то далекое воспоминание.

— Подскочила и за ухо меня — хвать! Да к директору. Так ведь какие сволочи мои одноклассники, все подтвердили, что это я выстрелил. Хотя этого и не требовалось, после обыска лишь у меня обнаружилась рогатка.

— А в каком это классе было?

— В шестом. Или в каком там «Евгения Онегина» мы проходили? Может, в седьмом. Этот еще «Евгений Онегин», собачатина. Ни за что ни про что Ленского замочил, падла. Да и Ленский слюнтяй. А я так и сказал этой Зое Петровне: «Считаю “Евгения Онегина” полной мутью и дурью».

— До выстрела или после?

— До, конечно. Она визгжала. Сначала из-за моих слов, потом когда я в нее из рогатки. Короче, меня из школы исключили за безобразное поведение. Эта дура в трамвопунт ходила жопу показывать, устанавливать факт ранения. И я почти год подрабатывал почтальоном. Отец заставил. Выпорол как сидорову козу и — «марш газеты разносить».

— А потом как восстановили?

— Потом ходатайства с отцовой работы, с материной, у меня родители были о-го-го, передовики производства, коммунисты, всегда на Доске почета висели. И меня взяли, но уже в другую школу, пришлось ходить втрое дальше. Вот что со мной Пушкин в жизни сотворил. Я с тех пор его ненавижу, черта. Как-то читал статью, не помню автора. Он правильно написал, что все наши беды кончатся тогда, когда мы перестанем на цыпочках ходить вокруг Пушкина. Потому что Пушкин это черт нашей литературы, он ее заколдовал и заворожил, пришла пора его выкинуть и — осиновый кол. Не согласен?

— Не согласен. Но книга не обо мне, о вас. А в другой школе конфликтов с учителями уже не случалось?

— В другой нет, там учителя нормальные были, без собачатины. И вокруг Пушкина караваи не водили.

В полночь первый сеанс прекратился.

— Тебе и так уже хватит, чтобы переварить. Завтра сможешь оформить все, что я тебе наговорил?

— Постараюсь.

— Ты уж постарайся, Родик.

— Анатолий Донатович... Мы вчера договаривались. А Оболов мне ничего так и не вручил.

— Я помню. — И буржуй, достав из верхнего ящика своего письменного стола рыжую упаковку, небрежно бросил сей тугой параллелепипед на стол перед Родионом Петровичем.

— Другое дело, — буркнул подрядчик, изо всех сил стараясь показать, что он не какой-нибудь вам микки-маус.

Глава седьмая

Деловар

На следующее утро, проснувшись, Родион Петрович первым делом захотел пощупать аванс. Четыре миллиона, туго стянутые в полиэтиленовую пленку. Приятно такой параллелепипед подбрасывать на ладони, а как приятно будет его вскрыть, чтобы переложить деньги на карточку Сбербанка.

— Ну, теперь и работа пойдет весело! — сказал он сам себе, подошел к шкафу и небрежно швырнул тугую упаковку в портативный сейф, установил шифр, закрыл.

Умылся, основательно почистил зубы, побрился, сбрызнул лицо «Полем Себастианом» и вышел на балкон.

Снег продолжал идти, и желтый «Кодиак» уже с трудом справлялся, идя по пояс сквозь тугой параллелепипед снега, напрягаясь изо всех сил. Наверное, у него в Америке тоже есть штаты, где выпадает много снега, но Сибирь-матушка ему явно становилась не по зубам.

— Чтоб ты подавился! — от души пожелал «Кодиаку» Родион Петрович и, стараясь совершать плавные медленные движения, отправился за свой ноутбук.

Редко когда человек столь громко смеется, находясь наедине с самим собой, но тут трудно было удержаться от смеха, когда в Википедии он заново стал читать статью про род Куракиных и наткнулся на нечто, за что вчера не зацепился взглядом: «Баскаков Н.А., русский лингвист-тюрколог и доктор филологических наук, пишет, что фамилия Куракин происходит от тюркского quraq — пустой, бессодержательный, скупой, жадный».

— Ну, теперь уж точно, парень, быть тебе Куракиным!

И он охотно взялся за работу, даже сыграл с фамилией Акин, перевернул ее, и получилось «Ника», залез в Интернет и узнал многое о таких словах, которые с начала в конец имеют одно значение, а с конца в начало другое, типа «нос» — «сон», «огород» — «дорого», и у данного понятия множество наименований: начиная с «палиндром-перевертыш» — и «амбиграмма», и «ретроним», и «ортогонал», и «двоевзор», и даже «листовертень». Профессор и знать не знал раньше. Вставил: «Моя фамилия Акин. Если прочитать задом наперед, получится Ника, богиня победы у древних греков, и это соответствует моему складу характера, потому что я по жизни победитель».

Лазареву привезли завтрак, а он даже не сразу обратил на него внимание. Лишь когда снегоуборочная машина в его желудке заскреблась о пустые стенки и заурчала в гневе, он отвлекся и позавтракал уже всем остывшим. Дав желудочному «Кодиаку» работу, вернулся к ноутбуку и с увлечением продолжил «Мою жизнь».

Он писал и сам радовался, до чего же складно и красиво все получается. Несчастный дедушка, вынужденный поменять громкую княжескую фамилию на усеченную и непонятную, коммунист папаша, передовик производства, верный заветам Ленина–Сталина, такая же мамаша — все они вставали живьем пред мысленным взором творца, обрастали сказочными чертами, совершали прекрасные поступки. Училка Зоя Петровна, параноидально влюбленная в Пушкина и ради солнца русской поэзии готовая душить юных строителей коммунизма, не понимающих, что хорошего в «Евгении Онегине». «Я искренне недоумевал, — писал Анатолий Донатович рукой Родиона Петровича, — зачем Пушкин выбрал такого никчемного героя. Моя юность проходила под созвездием покорителей космоса. Гагарин, Титов, Терешкова, Леонов... А нас заставляли учить про какого-то оболтуса. Мой отец зарабатывал тяжелым и честным трудом, а отец Онегина, видите ли, жил долгами, “давал три бала ежегодно и промотался наконец”. Я воспитывался в строгости, во всем помогал родителям, умел мастерить все, что угодно, чинить, ремонтировать разные механизмы, не сидел без дела и помнил, что все мы — строители коммунизма. А этот? “Легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно”. И всё? Товарищи, зачем же мы учим такую белиберду? Ведь были же и в те времена Суворовы, Ушаковы, Кутузовы, герои войны 1812 года, славились на весь мир великие русские ученые, инженеры, архитекторы, художники, музыканты. Так почему Пушкин не их брал в качестве персонажей, а какое-то ничтожество? Зачем нам учить про всяких там Онегиных, Печориных, Обломовых? Чтобы знать, какая затхлая и беспросветная атмосфера царила при царизме? Так для этого достаточно уроков истории. Зачем тратить время еще и на выдуманных персонажей?»

Отец учил Толю честности и открытости, смело выражать свои взгляды и мнения, а злая училка не могла отвечать на его справедливые вопросы и лишь бесилась и ставила двойки. В итоге выстрел из рогатки стал не просто школьным хулиганством, а восстанием против косности общеобразовательной программы и против учителей, эту косность поддерживающих. Толик Акин выступил не как хулиган, а как революционер, выразивший взгляды юных строителей коммунизма, желающих видеть образцы русских людей, с которых надо брать пример, а не оболтусов, воспетых Пушкиным.

Ноутбук горел под пальцами у Родиона Петровича, строчки летели и падали на экран, подобно снегу за окном, они ложились, создавая плотный слой текста, неподвластный строчкоуборочным машинам. С нездоровым задором он написал первые десять страниц и сам смеялся над тем, как остроумно подстроился под мнимого автора «Моей жизни», отрабатывая хороший аванс. Подлец? Конечно, но зато как ловко все написал. Заказчик просто обязан прийти в восторг.

И все-таки слово прозвучало в его голове. Подлец. За бабки готов из черта сделать ангела. А еще про Христа роман пишет. Сохранив написанное, Родион Петрович тяжело вздохнул и задумался дальше. Недоброе это дело. Ведь заказчик тоже не Суворов и не Менделеев, не выдающийся архитектор и не гениальный художник. Его заказчик — творец своего несметного богатства, наживающийся на русском народе, предприятия Акина обогащаются за счет поставок на войну. Но почему же кровь наших ребят должна превращаться в тугие параллелепипеды денег, один из которых вчера перепал Родиону Лазареву? Вскроешь такую упаковку, а из нее так и хлынет кровушка. Почему доход от бизнеса Анатолия Донатовича идет не в закрома Родины, а в его карманы, и без того туго набитые?!

Ему сделалось стыдно и горько, что он с таким азартом и воодушевлением принялся исполнять заказ этого Акина. В душе закипал бунт, выбирая себе форму для проявления. Огрызаться, подобно киевскому микки-маусу, споря с рыжим крашеным котом? А потом пойти на попятную? Нет, лучше умереть стоя, чем жить на коленях, как, помнится, сказала Пассионария Долорес Ибаррури, она же Цветок Страстоцвет.

В дверь постучали. Открыв, он увидел Ростиславу и не обрадовался ей. Она тоже служила золотому тельцу, и еще неизвестно, в каких состояла отношениях с человеком, ненавидящим Пушкина.

— Не желаете ли поужинать? — предложила она, и он обрадовался, что у нее не предвиделось иных намерений, кроме просто поесть вместе. Как-то сейчас не лежала душа к романтическим свиданиям.

— Что, наш жмогус здесь?

— Сегодня никуда не поехал, сидит у себя в кабинете и что-то пишет.

— Тоже мне Ильф и Петров! Куда пойдем? К фонтану Треви?

И они снова ужинали в этом особом для них месте, ели осетрину по-московски в соусе бешамель, как некогда подавали ее в «Славянском базаре», попивали белое португальское.

— Если рассматривать Иисуса Христа в качестве персонажа мировой литературы, то Он выступает как истинный герой в древнегреческом понимании, — читал лекцию препод. — А именно — Он пытается уйти от предначертанной Ему судьбы, просит Отца: «Да минует меня чаша сия». Ибо герой в литературе и появился именно тогда, когда восстал против судьбы. И изначально Иисус восстает против воли отцов, не становится плотником, как Иосиф, а потом и вовсе отвергает древние родоплеменные принципы жизни. «Враги человеку — домашние его». То есть возлюби ближнего, как самого себя, но ближнего не по родству, ибо все люди братья и сестры. Две тысячи лет прошло с тех пор, но миром и по сей день правят законы рода и племени, а не заповеди Христа. И лишь великие нарушали родоплеменную дремучесть. Иван Грозный, Петр Первый, Сталин были великими потому, что оценивали людей по той пользе, что они приносили Отечеству, а не потому, что родственники. Иван даже убил сына, хоть это и фейк, придуманный позднее. Петр казнил нерадивого сынулю. Сталин отказался менять пленного Якова на Паулюса, хоть и это тоже фейк, Сталин знал, что Яков уже в земле сырой.

— Да, я читала.

— Но и Василия он не берег, и тот воевал. А где сейчас детки нашего жмогуса?

— Известно где.

— В Википедии про них ни слова. Но вряд ли они на СВО.

— Я не вправе про них рассказывать. Если только он сам поведает.

— Вот видишь...

— Что «вот видишь»? У старшего сына кукушечка, ему всюду пьяные лилипуты мерещатся, лечится в Германии, младший заведовал отцовскими делами в Лондоне, попал тоже под санкции. Где сейчас, я и вправду не знаю.

Он смотрел на нее и не мог понять, любит или нет. За эти дни Ростислава стала близким человеком, но он не мог четко ответить себе, что готов и хочет разделить с ней свою дальнейшую судьбу.

— Это же в самой основе Нового Завета, — продолжал он излагать ей идею романа. — Господь Бог не стал прятать Своего Сына от опасностей жизни, не стал обеспечивать Ему безбедное житье, ставить на руководящие должности. Вместо этого Он принес Сына в жертву ради того, чтобы показать людям, что жертвы во имя людей не напрасны. Как герой в древнегреческом понимании, Иисус, восставший против законов первобытного человечества, терпит крах, подобно Прометею, которого приковали к скале.

— И орел выклевывал ему печень, — вставила Ростислава.

— А Иисуса распяли, а это самая мучительная смерть. Но, в отличие от Прометея, Его восстание завершилось победой воскресения из мертвых.

В сей миг к их столику подошел Олег Николаевич:

— Приношу свои самые большие извинения. Сейчас шесть. Не могли бы вы явиться в «Лондон» к семи часам? Анатолий Донатович будет ждать вас для продолжения работы.

— Мне опять в смокинге?

— Нет, можно так.

— Хорошо, передайте ему, что к семи я буду.

Когда вестник отошел, Ростислава окрысилась ему вслед:

— Оболов... — И добавила спереди еще четыре буквы, полностью изменив смысл фамилии Олега Николаевича.

— Да уж, — согласился профессор. — Кстати, «обол» это что?

— Река где-то в Сибири.

— Для женщин свойственно не знать географию. Им она издревле была не нужна. Женщина обустраивала быт в жилище, и ей этого достаточно. А мужчина должен знать, где ловится зверь, где можно поймать рыбу, и оттого он с древнейших времен изучал географию местности своего обитания и промысла. Знал, где что находится, придумывал названия. И я давно замечал, что если мужчина не знает географию, в нем обязательно прослеживается женское начало.

— Это про моего бывшего мужа, — фыркнула Ростислава. — Он знать не знал, в каком полушарии находится Аргентина, а в каком Индия. И в нем действительно поначалу прослеживались женские черты, а под конец он и вовсе вел себя как баба.

— Понятненько, хождение замуж не удалось.

— А у вас?

— Поначалу удавалось, потом все хуже и хуже. Не хочется об этом. Кстати, вчера я сообщил жене, что полюбил другую, изменил и буду разводиться.

— Кого же это вы полюбили, Родион Петрович? — улыбнулась начальница департамента эстетики.

— Да уж вам это прекрасно известно, Ростислава Аскольдовна.

— Представьте себе, нет. Откроете тайну?

— Открою однажды.

— Буду ждать с нетерпением.

Так они еще какое-то время щебетали, и он уже захотел пойти с ней в «Париж» — пить вино, щебетать дальше, оказаться в постели... Но следовало вместо этого тащиться в «Лондон» и выслушивать нудного самовлюбленного жмогуса.

— Придешь ночью? — на прощание спросил он ее в самое ухо.

— Как же я приду, не зная, кого вы полюбили? — кокетничала она в ответ, а синие глаза так и сияли...

На сей раз Акин встречал его в китайском красном шелковом халате, расшитом черными драконами и надетом поверх сорочки и брюк.

— Миротворческие силы, говорит, — засмеялся он своим неприятным, бездушным смехом. — Ну ты шутник, Родик. Мне нравятся шутники. Я теперь всем буду говорить, что родился в день, когда Гитлер ввел в СССР миротворческий контингент.

— Кстати, вы же родились в год десятилетия Победы. А я в год тридцатилетия. Когда вы были маленьким, он был рабочим днем, а когда я родился, уже нерабочим.

— Ладно, это все лирика. Удалось обработать вчерашние материалы? Почитать есть что?

— Я написал первые десять страниц, но еще нужна редактура.

— Торопись не торопясь. Отредактируешь, тогда дашь почитать. Так, о чем мы сегодня будем лялякать?

— О коммунистической идеологии.

— Даже так?

— А как же? Вы родились и выросли при Хрущеве, под знаком развенчания культа личности. А ваши отец и мать, несмотря на таинственное и, возможно, дворянское происхождение, считали себя коммунистами.

— Не считали, а были ими. Отец был парторгом цеха, мать тоже была активисткой.

— Вы вчера не назвали их имен и отчеств, а в Интернете данные о вас чрезвычайно скудные.

— Достаточные. Донат Михайлович. Я, кстати, называл имя деда — Михаил Анатольевич, тебе саечка за это. — И он сделал жест, будто исполнил саечку, как в детстве, когда за какие-то недочеты указательным пальцем щелкали тебе подбородок. — Внимательнее будь, Родик.

— А маму? — пришлось проглотить заслуженный упрек.

— Гущина Раиса Николаевна.

— Я ведь могу поиграть с именами?

— В каком смысле поиграть?

— Ну, вот, скажем, в Интернете говорится: «Донат — имя латинского происхождения, переводится как “подаренный”, “отданный”. Значение имени символизирует щедрость и доброту. Люди с таким именем часто считаются отзывчивыми, благожелательными и стремящимися помочь окружающим».

— А, в этом смысле. Конечно, можно. И не можно, а нужно поиграть с именами. Только не заигрывайся. Все, что ты зачитал, полностью про моего отца. Как и про меня, кстати. И он, и я всегда стремились помогать людям, были отзывчивыми и благожелательными. Ты разве не заметил?

— Сто раз заметил, о повелитель! — Профессор Лазарев постарался вложить в эту фразу всю бездну своей иронии.

— Какой я тебе повелитель? Я тебе старший брат.

— Братья по книге. Есть молочные, а мы книжные.

— Так вот, братка, родители мои были до мозга костей коммунисты. И за Сталина были, несмотря на хрущевское разоблачение культа личности. Любимая песня была «Артиллеристы, Сталин дал приказ...». У меня на письменном столе, когда я делал уроки, стояли бюсты Ленина и Сталина, и мне стыдно было перед Владимиром Ильичем и Иосифом Виссарионовичем плохо делать домашние задания. Или даже просто сидеть и лениться. Как сяду перед ними, сразу: «Всегда готов!» — и шпарю. Это они мне помогли уже в другой школе стать отличником.

— Вот тут у нас самый интересный момент.

— Так-так?

— Вы воспитывались в духе коммунистической идеологии.

— В духе. В институте вступил в партию. В Новосибирском электротехническом. Потом еще Высшая партшкола.

— А в девяностые стали бизнесменом, фактически капиталистом, против которых ваши юношеские кумиры боролись, стремясь полностью уничтожить. Как происходила такая метаморфоза? У Овидия про подобные превращения не сказано ни слова.

— Увидий не жил в девяностые, — впервые промолвил что-то остроумное Акин. — Не называй меня бизнесменом, братка. Тем более капиталистом. Я в душе остался коммунистом. Какой я тебе капиталист?

— В душе коммунист, а по жизни?

— Я предпочитаю вместо иностранных слов использовать русские.

— Тут мы с вами соратники. Так как же вы себя озвучиваете?

— Деловар.

— О как!

— Был у меня в Москве одно время знакомый, тоже Анатолий, по фамилии Шавкута, он придумал это слово, и мне оно по душе. Человек, который варит дела. И по-русски, и точно. Деловар.

— Слушайте, старший брат, вот вам великолепное название для книги! «Деловар». А? Соглашайтесь.

— Нет. «Моя жизнь» как-то солиднее.

— Далеко не каждый возьмет читать «Мою жизнь». А вот «Деловара» сразу возьмут. И расхватают.

— Это «Мою жизнь» Анатолия Акина не каждый возьмет? Ошибаешься, братка. Возьмут, еще как возьмут. Да я и не собираюсь торговать «Моей жизнью». Ты что, думаешь, я ее в книжные магазины?

— Вы правы, своей жизнью торговать нельзя.

— Обязательно вставь это выражение, оно станет крылатым.

— Ладно, а то, что вы называете себя не бизнесменом, а деловаром, это можно использовать?

— Обязательно. В этом моя жизненная позиция. Постарайся изложить ее как конспецию моей жизни.

— И все же в трудах Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина ни слова про деловаров, там все про капиталистов, буржуев, эксплуататоров трудового народа. На трудах каких классиков вы основали свое кредо?

— На основании своей собственной чуйки, Родик. Ты хочешь знать, как случилась метаформоза? А она не случилась, братка. Никакого превращения. Чистое везение, Боженька меня всегда любила, мне все само плыло в руки, и я гениально осмыслил эту якобы случайность. — Акин так и сказал: «Любила», поменяв Боженьке пол и назначив своей хранительницей. Я решил: зачем все богатства любимой страны отдавать в руки жуликов? Чубайсу, Абрамовичу, Гусинскому, Березовскому. Надо хотя бы часть перехватить нам, честным людям, у которых партбилет в сердце. И мне, благодаря моим способностям, удалось. Еще при Ельцине я стал долларовым миллиардером, а уж при Владимире Владимировиче... Ну, ты знаешь.

— Особенно после начала СВО.

— А что СВО? Продукция моих предприятий обеспечивает нам будущую победу. Не зря я родился в год десятилетия великой Победы.

— Перейдем к разговору о предприятиях? Или про них не будем?

— Отчего же? Давай. Только тут уж старайся запоминать. Вот так берешь извилину и вот так на нее наматываешь, наматываешь.

И начался двухчасовой нудный рассказ обо всех многочисленных предприятиях Акина, как он год от года добавлял их в свою империю. Намотать всю информацию на извилины не представлялось никакой возможности, тут нужна феноменальная память, как у тех, кто мгновенно схватывает иностранные языки и быстро начинает на них лопотать.

— Смилуйся, государыня рыбка! — взмолился Родион Петрович в конце второго часа. — Нет ли у тебя под рукой какого-нибудь справочника, чтобы я мог им воспользоваться? Жизненные перипетии я на извилины намотал, а вот в названиях и специфике предприятий запутаюсь.

— Есть, конечно, Олежек тебе выдаст всю справочную литературу. А мне говорили, у тебя память как у Вольфа Мессинга.

— Это, наверное, начальница департамента эстетики говорила. Так она влюблена в меня, но лишь как в бывшего лектора.

— Точно, что всего лишь как в бывшего?

— А как в кого?

— Смотри, Родик, если окажется, что не только, я тебя, братка, не в болото, я тебя в нефтяную скважину брошу и из нее кровь буду твою добывать по капельке.

— Ну вы и садюга, ваше императорское величество!

— Я не шучу. Не зарься на Славку. Она моя.

— А кстати, давайте напоследок о вашем семейном положении. Это я еще в состоянии наматывать на извилины. Или мы данный пункт «Моей жизни» пропустим мимо?

— Я бы охотно пропустил, но ведь начнут вонять: «Акин скрывает свою личную жизнь!» Еще в пидорасы запишут.

— Им только дай повод.

— Ладно. В общих чертах. Женат всю жизнь на одной и той же и верен ей до гроба. Познакомились еще в институте.

— То есть когда в партию, тогда же и в брак? Пропадать, так единым махом?

— Ну почему пропадать? Мы с женой много лет прожили душа в душу, детей вырастили.

— Поподробнее о каждом в отдельности, начиная с жены. «Моя жизнь» это не только деловарение.

— Жена Эльвира. Тоже с пятьдесят пятого года, только у нее день рождения в декабре. Однокурсница. Эльвира Эльдаровна, в девичестве Гусейнова.

— Татарка?

— Азербайджанка. В молодости была настоящая Шамаханская царица, обалденная, весь курс за ней бегал. Да что там весь курс, весь институт. А мне только такую и надобно. Я же альфа-самец, то, чего желают все, должно стать моим и только моим.

— Чем же ты ее сразил, книжный брат мой?

— Цветами задаривал. Я еще с институтской скамьи умел там и сям зарабатывать, не то что остальные мокрицы милипусенькие. Цветы, драгоценности, билеты в театр...

— А какой-нибудь жест этакий был?

— Зачем жест? Разве мало для девушки цветов и подарков? Хотя нет, жест был. Два обручальных кольца положил в свою зачетку и даю ей: «Глянь, какие у меня оценки». Она открыла, а кольца выпали и покатились. Лови! Поймали, она радуется: «Согласна!»

— Вообще-то если кольца падают и по полу катятся, это дурное предзнаменование.

— Нормальное. Свадьбу сыграли такую, что мама не горюй. И жили душа в душу, детей родили. Это уж потом, как баба стареть стала, я на других стал засматриваться, что простительно. В сорок лет я еще добрый молодец, а она уже бабка-ёжка. Стала ревновать, сука такая.

— А где же теперь Эльвира Эльдаровна?

— Подальше сбагрил, братка. Ей в Канаде нравится. Говорит, там лучше всего похоже на нашу Сибирь.

— А почему в Сибири нельзя? Сибирь больше всего похожа на нашу Сибирь. А повесь флаг с кленовым листом — вот тебе уже и Канада.

— Да на хрена она мне здесь, под боком?

— Но вы же, насколько мне известно, в Москве живете?

— Большую часть в Москве, а сюда приезжаю душой отдохнуть. Люблю родную Сибирь.

— А дети ваши в каких странах родную Сибирь любят?

— Об этом завтра. Устал я, братка. Или лучше послезавтра. Ты давай, Родик, завтра напиши и отредактируй то, что мы уже освоили. К вечеру сдашь?

— Сдам.

— Ну вот, а я прочту, и тогда продолжим. Только смотри, Родик, без собачатины. — Он приказал в свой айфон: — Олежек, пусть заходит.

И на выходе из гигантского лондонского кабинета Родион Петрович встретился со своей бывшей студенткой, которую от своего письменного стола радушно приветствовал хозяин:

— Славушка! Заходи, дорогая.

Глава восьмая

Гнусная подёнка

Едва вернулся в свой «Париж», зазвучала мелодия из Джо Дассена «Привет, а это я» — так в его новом телефоне давал о себе знать чей-то звонок. Звонила жена:

— Ну ты там протрезвел?

— А я и не особо пьянел.

— Ври. Такой пьяный был восьмого марта, позавчера! Про измену наврал, разводиться собрался. Кому ты нужен, Лузарев? Опомнись, милый!

Его всю жизнь раздражало, что она называла его не Родей и даже не Родиком, а Лузаревым, производным от его фамилии через известное англосаксонское понятие лузер — неудачник. Сейчас же это просто взбесило.

— Слушай, Чайкина! Готовься вернуться к девичьей фамилии. И мы действительно разводимся, потому что я встретил другую и намерен создавать с ней новую семью.

— Ну и дурак! — фыкнула Лариса и канула в прошлое.

А в настоящем его ждало общение с бутылкой великолепного французского вина, к которому холодильник предложил новую сырную тарелку, новый лоток жамбона и несколько видов парижских паштетов. Он не спеша попивал и закусывал в ожидании той другой, которую встретил.

А может, и впрямь создать с ней новую семью? Блин, двадцать три года разницы! Отец и дочь. Однако не как у президента Франции, у которого жена на двадцать четыре года старше и вдобавок подозревают, что мужик.

«Наверное, самая большая разница была у Мазепы и дочки Кочубея. Ей шестнадцать, ему под семьдесят — пропасть! И к тому же она его крестница, — продолжал размышлять профессор Лазарев. Если бы Мазепа не свихнулся на почве этой очень неравной любви, то и не предал бы Петра Великого, его имя не стало бы синонимом вероломства. И не появилось бы желто-голубого флага, рожденного из шведских вымпелов, которые король Карл милостиво разрешил хохлам использовать в качестве опознавательных, что они отныне служат Швеции. Вот видите, осторожнее надо с разницами, еще неизвестно, какая дурь озарит старческий мозг».

Олег Николаевич принес кипу справочной литературы и скромно удалился. Полистав, Родион Петрович произнес заветную фразу Альфонса Алле:

— Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать послезавтра.

Запел петух — так в его новом телефоне звучало оповещение об эсэмэсках. «По-семейному рада за тебя. Флаг в руки!» — иронизировала Ларочка. Он не ответил, и петух пропел снова: «Лузарев, тебе в этом году сколько исполняется? Шестнадцать или уже семнадцать?» Он снова выказал игнор, но петух не успокаивался: «Милый, милый, смешной дуралей, ты действительно считаешь, что кому-то нужен, кроме меня по пятницам?»

— Вот дура! — проворчал отнюдь не чувствующий себя стариком профессор. С «дураком» еще можно согласиться, но со «старостью» — увольте. Какая тебе старость в сорок девять? Все только начинается. Сейчас порог возраста повысился даже не на одну, а на две ступени. Если раньше человек умирал в семьдесят и считалось, достаточно пожил, то теперь про семидесятилетнего обитателя гроба говорят: «Жалко, молодой еще». Про восьмидесятилетнего: «Жалко, до девяноста не дожил». А Родиону Петровичу до восьмидесяти еще тридцать лет, за такой срок вполне можно раскрутить жизнь напоследок. Срубить бабла, построить дачу, а главное — поездить по миру с молодой красоткой. Он выдающийся киновед и очень хороший писатель, а где в своей жизни бывал? По стране великой много колесил, ездил в бывшие страны социалистического лагеря, а в Париже всего один раз, если не считать этого, бутафорского. Да и то всего пять дней. Ни в Англии, ни в Испании, ни в скандинавских странах. Правда, в Риме два раза. Индия, Китай, арабские страны — тоже лишь наскоком и мимолетом. А хотелось бы там всюду не просто побывать, а пожить, черпать не чайной ложкой, а половником. Через Атлантический океан он и вовсе ни разу не перелетал. Небось этот Куракин всюду поездил со своим Боженькой, который его почему-то любит. Собакин он, а никакой не Куракин! Хотя значение слова «курак» ему как нельзя больше подходит.

Он попивал винцо, закусывал, посматривал телик и мечтал о Ростиславе. А что, если она и впрямь принесет ему рост славы? Успех, признание, большие гонорары — как он истосковался по всему этому за всю свою без малого пятидесятилетнюю жизнь! Пора бы! Боженька, может, ты и меня наконец полюбишь?

Хорошо бы Ростислава уговорила этого деловара умножить гонорар, Родион бы и дачку себе отгрохал, и от Ларисы откупился, и вместе с бывшей студенткой поехал по странам Европы, останавливаясь в каждом городе сколько захочешь. А она все не приходила и не приходила, и в ушах стояло приторное акинское «Славушка». Спрашивается, где она? У него? Что они делают? Родиона Петровича жгла ревность, и снова думалось о том, почему булгаковский мастер ее не испытывал, когда Маргарита уходила домой к мужу. Нет, его герой сразу потребует: либо будешь только со мной, либо никак! Линия поведения, достойная мужчины, посмотрите, ведь он сразу оповестил жену: изменил, полюбил, разводимся.

А он и впрямь полюбил? Как там смешно сказал герой «Игрока» у Достоевского? Типа я вас так люблю, что когда-нибудь убью и съем. Нет, до такого плотоядия Родион Петрович не дошел, но сейчас он попивает винцо, краем глаза посматривает новости и весь горит от ревности и жажды, чтобы предмет его страсти оказался в его объятиях.

И на это горение ушло столько сил, что он устал ждать и уснул.

Проснулся на заре. Тусклый свет не спешил становиться ярче, и в этой полумгле профессор различил волнующий силуэт лежащей рядом женщины спиной к нему. Копна шоколадных волос источала запахи ириса и ванили. И еще китайского личи и какой-то пряности. Эх, молоденький старичок, проспал тот миг, когда она пришла! Теперь она лежала рядом. Как там у Бунина? «И тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь ее во сне». Но стоило ему провести ладонью по ее плечу, соскользнуть на талию и погладить нагое бедро, как эта вода в сосуде всколыхнулась, воспрянула, поверхность ее зашевелилась и покрылась мелкой дрожью, задышало желание. И старичок исчез, раскрылся вполне себе крепкий мужчина, пылкий и темпераментный. А где-то приглушенно, словно далеко-далеко, постоянно пел петух, сволочь.

Когда предрассветное завершилось, Ростислава прижалась к его груди лицом и дохнула тонким перегарчиком, вновь возбудив в нем жгучую ревность. С кем это она накануне выпивала? С деловаром, которого Боженька всю жизнь любила? Конечно, он угостил ее каким-нибудь великолепным коньяком. А потом?

— Доброе утро, радость моя, — промолвил он, стараясь не думать о плохом.

— Доброе утро, милый, — ответил тонкий спиртной запашок. — Я к тебе ночью и так, и эдак — спит, проклятый. Хорошо хоть сейчас проснулся. И даже можно сказать, очень проснулся. Сколько вам лет, профессор? У вас энергия как у тридцатилетнего.

— Это ты мой ренессанс.

— Обожаю это слово. Я за что в вас влюбилась? За ваш ум, за умение так сформулировать мысль, как никто другой. На лекциях слушала и вся истекала желаниями. Думала: увы, это никогда не суждено. А оказалось, нет, суждено, и вот оно. Если Бог медлит, это не значит, что никогда не исполнит.

— Тебя что, тоже Боженька всегда любила?

— Не повторяй его слов. Он много каких еще глупостей произносит.

— Конспеция, например. Славушкой тебя называет.

— Бесит меня этим. Еще Славкой. Эй, давай не будем его еще и в нашу постель впускать.

— Это правильно. А скажи, как тебя звали родители?

— Русей.

— Русей? Как это мило! Я тоже буду тебя называть Русей. Можно?

— Тебе можно. Никому больше, только тебе.

— Я люблю тебя, Руся! — И он сильно стиснул ее в объятиях.

— Даже так? Любишь? Когда успел?

— С первого мгновения нашей встречи здесь, когда ты воскликнула: «Препод, миленький!» Я хочу уехать с тобой далеко-далеко.

— На край света?

— На край. Ездить по разным странам, наслаждаться вместе архитектурой, скульптурой, живописью. Я мечтаю об этом. И потому хочу заработать как можно больше денег.

— Я заставлю его увеличить гонорар.

— Условились же не говорить о нем!

— Прости. Сожми меня еще раз так, крепко-крепко. Вот так. Наслаждение! Слышишь, где-то петух все поет?

— Это у меня в «Галактике Самсунг» так эсэмэски оповещаются.

— Понятно. Кто это тебя выкукарекивает с утра пораньше?

— Есть такая порода людей, они всегда лезут, звонят, эсэмэсят в самый неподходящий момент. От таких надо сразу избавляться.

— А ты не пробовал просто отключить телефон?

— У меня новый, еще не разобрался, как отключается.

— Дай-ка. — Она взяла его «Галактику» и присвистнула. — У тебя двадцать новых эсэмэсок, и все от одного и того же абонента под названием «Жена». Так вы у нас женатик?

— Я ей сразу же сообщил, что встретил другую...

— Вы уже мне об этом говорили. Так кто же та счастливица?

— У нее редкое и такое родное имя: Руся. Однако эта Руся вчера выпивала с кем-то другим.

— С кем-то! — фыркнула она брезгливо. — Всего два бокала коньяка. С этим... как ты говоришь? Жмотусом?

— Жмогусом.

— Во-во, он и есть самый настоящий жмогус. И жмотус.

— Мы долго еще будем впускать в нашу постель посторонних?

— Сам же впускаешь. То жену какую-то, то с кем я пила. Я, кстати, вчера забросила удочку, чтобы он хотя бы утроил гонорар. Но жмотус он и есть жмотус. Набычился, будто я у него полсостояния хочу оттяпать. Сказал, что будет думать. Мыслитель роденовский.

— Довольно о нем, Руся!

— Тьфу на него. А тебя как родители в детстве звали?

— Папа — Родькой, а мама — Родинкой.

— Ха-ха-ха! Какие у нас родители патриоты! Я — Русь, ты — Родинка, почти Родина.

— О Русь, взмахни крылами! Вот в Турции повсюду красуется изречение Ататюрка: «Счастлив тот, кто может сказать о себе: я — турок». И это в порядке вещей. А у нас попробуй вывеси суворовское «Мы русские, какой восторг!» — сразу запишут в квасные патриоты.

— Да, я помню, как вы говорили, что Тарковский перед смертью сказал: «Смерти нет, есть вечная Россия». И как некоторые злились: «Не дай бог». Идиоты. Держи свою «Галактику», Родинка, я ее временно отключила, чтоб жена не кукарекала. Включается вот так, смотри. Понял, профессор?

— Понял.

— Я, кстати, загуглила, действительно нет такой реки Обол, есть только Тобол. А обол это монета, которую древние греки клали мертвецам под язык. Чтобы те могли расплатиться с перевозчиком душ Хароном за переправу через адскую реку Стикс.

— Что-то уж очень много посторонних мы напустили: жены, жмогусы, Харон, Олег Николаевич.

— Этот Олег Николаевич такая сволочь! Классический холуй и лакей.

Через полчаса идиллия кончилась. Русе — а отныне он только так о ней думал — понадобилось уйти, ее ждали дела, и он снова остался один на один со своими мыслями о проклятых двадцати трех. Пройдет десять лет, думал он с тоской, ему исполнится шестьдесят, а ей тридцать семь, еще в самом соку, а он начнет стареть. Значит, они не навсегда? Но хотя бы лет десять пожить полноценной жизнью, ездить с Русей по странам мира!.. Так, а для этого надо сейчас постараться, выполнить заказ Акина, срубить с этого денежного дерева как можно больше веток, на которых в изобилии растут золотые червонцы. Хватит нежиться, неженка из Неженки!

Он заказал себе завтрак и собрался было сесть за ноутбук, как вдруг увидел, что оконная иллюзия Монмартра как-то странно ведет себя — собор Сакре-Кёр расплывается, словно восковой под влиянием жара. Пришлось позвонить Ярославу. Тот явился почти сразу и спросил с порога:

— Какие-то опять поломки?

— Да, но я в данном случае совершенно ни при чем. Посмотрите.

— М-да, придется временно отключить инсталляцию и дождаться мастера, чтобы подключил, — подытожил Ярослав свои опыты с пультом. — А мастер сейчас хрен до нас доберется.

— Да мне оно, собственно, и не надо, можно, чтобы вообще не работала эта инсталляция.

— Вам не надо, другому постояльцу понадобится.

— Не скоро. Я тут, судя по всему, надолго поселился.

— Мы все тут... Видали, что за окнами? А вы посмотрите. Даже американский снегоуборщик сдох, собака.

Ярослав ушел, а временный парижанин вышел на балкон и увидел очевидное-невероятное. Снег продолжал плавно валиться на бескрайнюю сибирскую равнину, покрыв ее толстым слоем так, что нижний этаж «Европы» завалило до половины, одинокую черную машину, не спрятавшуюся в гараж и стоявшую перед входом в гостиницу, засыпало по крышу, желтый «Кодиак» застрял в отдалении, лишь верхушка виднелась, а из его трубы больше не валил столб снега. Черно-желто-белая картинка, как российский флаг времен Александра Третьего.

— Бон дьё! — воскликнул парижанин. — Вон чего Боженька наделала!

Он хотел посмотреть новости, что там скажут про природную аномалию в Средней Сибири, но пересилил себя и заставил сесть за работу. Принесли завтрак, он похватал того, сего, попил кофе с молоком под маковый штрудель и — углубился.

Эх, подёнка ты, подёнка! Кого только из великих людей ты не мучила, отнимая время и силы, столь необходимые для создания шедевров! Даже легкомысленному Пушкину приходилось ходить на службу во всякие там канцелярии, хоть и недолго. Бедолаге Чехову, Некрасову, даже Маяковскому довелось хлебнуть побочного заработка, а больше всего Булгакову — то в газете «Гудок», то во МХАТе, а под конец жизни литературным редактором в Большом театре, слабые либретто читать, а иные и переписывать.

Но все они глотали горькое пойло подёнки в двадцать, в тридцать, максимум в сорок. А гляньте на Родиона Петровича, юноше уже под пятьдесят, а приходится садиться и писать книгу «Моя жизнь» не о себе любимом, а о противном богаче, буржуе; хоть тот и именует себя деловаром, суть от этого не меняется: делец он и в Африке делец, капиталист, эксплуататор, кровопийца, мироед.

Но вовсе не об этих качествах бизнесмена Акина стал он писать, а о том, сколько пользы его предприятия приносят стране, какие живительные струи они вливают в ее экономику и могущество, в том числе военное. Он даже заставил самого себя уверовать в полезность Анатолия Донатовича, дабы строки не звучали фальшиво. А куда деваться? Если писателю-подёнщику заплатят хотя бы двенадцать миллионов за триста страниц, сколько это получается? Калькулятор, ты где? По сорок тысяч рублей за страницу. Где и когда еще он найдет такой заработок? Радуйся, что бабло валит на тебя с небес, как этот снег, покрывший окрестности уже толще одного метра.

И, чувствуя себя подлецом, ради денег лакирующим жизнь богатого прохиндея, Родион Петрович старался не обращать внимания на сие постыдное чувство, а писал и писал, залезал в справочники, предоставленные ему вчера Оболовым, рылся в них, обсыпал текст числами и терминами, как горячее блюдо приправами, чесноком и травами. Прошел час, другой, третий, четвертый, пятый, а он все работал и работал, смиряя себя суровой мыслью: «Надо, Родик, надо!» Надо заработать на головокружительную поездку вместе с Русей в Европу, в Эмираты эти хваленые, а то и побывать с ней в Иране, на Цейлоне, в Китае. А покуда они будут странствовать, надежные и честные работяги станут строить дачу в Подмосковье на берегу хорошего водоема с песочным пляжиком, с чистейшей водой, с рыбами в прохладной глубине. А зимой они из баньки будут бежать к проруби и окунаться. Эх, хорошо! Только бы война не разгорелась с новой силой.

Наконец, проработав семь часов кряду, он отвалился от дымящегося ноутбука с чувством исполненного долга. Рухнул навзничь в кровать и тупо смотрел в потолок. Сил никаких не осталось, но там, в компьютере, сидели целых двадцать три страницы начала «Моей жизни», написанные — он мог поклясться! — великолепно. Понравится не только заказчику, но и его Боженьке, кем бы та ни была. Надо только отредактировать, но не сегодня. И не послезавтра. Завтра. Морген, морген, нур нихт хойте.

Вот и Руся, уходя утром, сказала, что сегодня у нее дел море, скорее всего, увидимся завтра. А значит, сегодня можно предаться вину, французским закускам, заказать в номер ужин и валяться в изнеможении, поглядывая телик. Он позвонил Оболову и сообщил, что завтра утром все вычитает и можно будет первые двадцать три страницы забрать часиков в десять.

— О’кей, — ответил Олег Николаевич. — Я сообщу научному руководителю, что работа в разгаре.

— В самом разгаре, — добавил Родион Петрович и сладко потянулся.

Так, а не посмотреть ли эсэмэски? А какие эсэмэски? А такие эсэмэски, эсэмэсочки мои. Ого, сколько! Конечно, все утро петух кукарекал. Итак, самая ранняя: «Дурачок!» Лаконично, без лишних подробностей. Следующая: «Мудила грешник!» Красиво, ничего не скажешь, тут и умственные способности обозначены, и понятие о грехе введено. Дальше: «Виталик в гневе. Боюсь, что сын от тебя отречется». Это он каким образом сделает? Поменяет фамилию? Может взять прозвище своей бабуси — Выходько и стать заукраинцем?

Угораздило же Родиона жениться в далеком девяносто пятом году на киевлянке! А теперь еще и внуки... Старшая Марьяночка, а младший, в честь отца, Родион. Если Виталий отречется, придется внуку имя тоже менять. Станет, допустим, Богдан Выходько. И сразу на выход — в сбройны силы Украины.

Сын, внучка и внук! Марьяночка в этом году в первый раз в первый класс, Роде еще пять только. Да, Родион Петрович, оброс ты побочными персонажами, коих просто так не сострижешь. Но, в конце концов, почему ты обязан жить не своей, а их жизнью? Когда ты своей-то заживешь? Даже теперь, в заснеженном Лангедыме, пишешь не свою «Мою жизнь», а чужую. Сколько тебе осталось? Двадцать? Тридцать? В лучшем случае сорок. Так и поживи ты, ни о чем постороннем не волнуясь. Ведь что бы ты сделал, если бы не встретил Русю? Заработал бы миллионы и пустил их сыну и внукам. А сказали бы они тебе спасибо? Виталик с иронией скажет: «Наконец-то папаша научился зарабатывать. Ну, Родион Петрович, удивил так удивил!» А внуки и вовсе ничего не поймут.

Ладно, какая там следующая эсэмэска? «Покайся, раб Божий Родион!» Неплохо, нравоучительно. Сколько там всего петух накукарекал? «Лузарев, не дури, покувыркался, и хватит». «Левак укрепляет брак, вернешься, и заживем как раньше». «Все твои вещи из твоей квартиры с балкона выбросила». А вот это уже болезненно. Ключ у нее есть, вполне могла. Хорошо еще, что ноутбук со всеми необходимыми файлами тут, при нем. Хотя нет, хохляцкая прижимистость не позволила бы. Блефует киевляночка, ничего она ни с какого балкона не скинула. Но напакостить в его квартире могла. И Родион Петрович, несмотря на то что изначально решил не отвечать на злобные эсэмэски, не сдержался и ответил: «Сала Украине! Херово без сала!»

Вообще-то и Лариса, да и Виталик, несмотря на украинскую кровь, в жене — наполовину, в сыне — на четверть, горой стояли за Путина и СВО скрепя сердце поддерживали. Ларочкина мать происходила из Тернополя и лишь в девичестве носила фамилию Выходько, а отец, Николай Ферапонтович, и вовсе Чайкин, пил безбожно, умер пять лет назад, похоронен в Киеве, после чего Надежду Павловну дочь перевезла к себе, в свою собственную двушку, купленную на деньги отца и матери, которые те всю жизнь копили.

Интересно, сообщила ли она матери? Скорее всего, не стала спешить, надеясь, что Лузарев одумается, вернется в Москву и совершит коленопреклоненное покаяние.

А он совершит? Нет, нет и нет! Оставшуюся треть жизни он твердо решил посвятить себе и Русе. Сын нормально устроен, в солидной фирме хорошо зарабатывает, внук и внучка не голодают, Лариса для гостевого брака найдет себе другого, ибо тоже еще не утратила привлекательность. Что там она еще кукарекала? «Ладно, Лузарев, пошутил, и хватит, приезжай разруливать свои фокусы, все равно тебя не брошу, потому что ты хороший». Иссякла злобушка. «Сделаем вид, что ничего не было». «Опомнись, любимый!» «В твоей квартире я новые замки поставила, хрен войдешь». «Оставайся в своем Тымдымдыме!» «Все твои вещи выставила на продажу в Авито». «Глупенький, она над тобой посмеется».

А вот и новый петух прокукарекал, это в ответ на его «Сала Украине»: «Остроумно. Хотя вряд ли ты это сам придумал».

Глава девятая

Собачатина

Руся не пришла ни ночью, ни утром. На следующий день, хорошо выспавшийся и полный сил человек с такой всегда воскресающей фамилией Лазарев энергично отредактировал написанные двадцать три страницы, остался ими очень доволен и отправил по электронной почте Олегу Николаевичу — onobolov@universum.ru. «ОК», — тотчас отщелкнул начальник по связям с общественностью.

Сутки Акин точно будет читать, а значит, можно заняться своими делами, и Родион Петрович сначала позвонил ректору Нежину сообщить, что завяз в лангедымских снегах и не сможет на этой неделе читать лекции, в новостях показывают, что здесь творится, а потом вернулся к роману, о котором так охотно рассказывал Русе и который должен принести ему долгожданную славу, ведь не зря же она Ростислава.

Сегодня он с азартом написал несколько страниц в духе похождений Воланда и его свиты, только действие происходит в наше время, а вместо Воланда фигурирует американец Лакшер (Luxer) в окружении сопровождающих его бесов — Любакина, Срамникова, ведьмы Мохри и получеловека-полуосла Аурелиса. Лакшер поселился в центре Москвы, в безразмерной квартире олигарха, сбежавшего после начала СВО, и каждую комнату превращал в столицы европейских стран, как здесь, в лангедымской гостинице «Европа». Акин становился вполне достойным прототипом героя романа «Лакшери».

И конечно же на самом интересном месте, когда Лакшер и его свита устраивают грандиозное шоу в концертном зале «Заовражье», читай «Зарядье», раздался звонок Оболова:

— Родион Петрович, наш научный руководитель требует вас к себе в «Лондон». Должен по-дружески сразу предупредить, он очень недоволен тем, как некорректно вы все написали.

— Что значит «некорректно»? Ладно, скажите ему, что я через полчаса явлюсь к хану в столицу Орды. И пусть «Лондон» переименует в «Лангедым-Сарай».

«Некорректно»! Он терпеть не мог современное использование этого слова в значении «неправильно». Раньше «некорректно» означало «невежливо», «бестактно», «беспардонно».

Но что же некорректного он написал? Двадцать три страницы — и ни слова из того, о чем бы не рассказывал Акин, все в соответствии с рассказанным. Да у него и в мыслях не возникало хотя бы попытку сделать, он прекрасно понимал — шаг влево, шаг вправо...

Опять петух прокукарекал: «Вернись, я все прощу!» И добавка: «А может, не прощу». И еще: «По телевизору показывают, вас там снегом завалило, в твоем Дымдыме. Милый, может, прилететь и спасти тебя?»

Он очень не спешил одеваться, включил телевизор — лишний раз посмотреть, как завалило снегом Лангедым, но там показывали все про вчерашний подвиг наших бойцов, прошедших пятнадцать километров под землей по трубе газопровода Уренгой — Помары — Ужгород и вышедших в тыл бандерлогов в районе Суджи.

Вот это событие! Вот о чем надо писать, а не о миллиардере, наживающем свои капиталы на этой войне, где русские воины совершают такие подвиги. Диаметр трубы полтора метра, и они с оружием и боеприпасами шли либо согнувшись, либо по-гусиному, да в противогазах, чтобы не задохнуться остатками газа.

Размышляя о подвиге наших ребят и о подлости своего пребывания здесь, а не на фронте, Родион Петрович делал все медленно, галстук подвязывать не стал — обойдутся деловары.

Вообще-то новость о трубе выглядела фантастически, и следовало дождаться подробностей.

— Конечно, — проворчал он, — у нас сначала совершают чудовищные ошибки, а потом исправляют их неимоверным героизмом.

Прокукарекал петух: «Срочно приезжай, нас хохлы дронами обстреляли». А в это время показывали по телику, как в ночь с десятого на одиннадцатое марта бандерлоги провели самую массированную бомбардировку дронами городов России, прилетело и по Подмосковью. Но ни жена с тещей, ни сын со своей семьей в Подмосковье не жили. Блефует Ларочка. Сама-то хохлушка по матери, а пишет: «Нас хохлы обстреляли».

«Мы не хохлы, хохлы не мы», — ответил Родион Петрович, медленно вышел из «Парижа» и как можно более независимой походкой отправился в «Лондон», где на пороге его уже встречал лакей Оболов.

Смеркалось, но хозяин не спешил зажигать свет, и «Лондон» оставался погруженным в полумглу. Войдя в кабинет Акина, подобный по размерам концертному залу, Родион Петрович увидел злую морду, взирающую на него как на полнейшее ничтожество. Что ж, подумал профессор, заслужил, не следовало вообще ввязываться в гнусную авантюру, бабла ему захотелось, так ведь за бабло бьют в хайло!

— Присаживайся, Родик, — зловеще произнес Анатолий Донатович.

Киновед снова сел напротив хана Лангедымской Орды и спокойно, с достоинством произнес:

— Слушаю вас.

— Честно скажу, не ждал я от тебя такого, Родион... Не знаю отчества.

— Петрович. Кажется, не трудно запомнить.

— Не надо мне тут упреки. У меня дел знаешь сколько?

— Знаю. Вы же деловар.

— Я-то деловар. А ты у нас кто? Не ждал я от тебя такого, Боженька видит, не ждал! От слова «совсем».

— Да чего такого-то?

— А как ты назовешь то, что написал тут? Я назову просто: собачатина!

— Даже так? Чем же не угодил?

— Ты еще спрашиваешь? Я скажу чем. Кто тебе дал право писать о том, как я училке в жопу выстрелил?

— Пардон, вы мне сами охотно поведали про тот случай.

— Я-то поведал. А тебе для чего извилины даны? Чтобы базар фильтровать. Слышал такое выражение? Не все, что я рассказываю, надо слепо перетаскивать в книгу с таким гордым названием «Моя жизнь». Прочтут люди и скажут: «Так вот с чего начинал Анатолий Акин! Учительницам жопы отстреливал. Его из школы выгоняли за злостное хулиганство, а мы-то думали, он примерный человек».

— А как прикажете объяснить то, что вас из одной школы в другую, а в промежутке вы почту разносили?

— А не хрен об этом вообще писать, пёссатель. Вот от слова «совсем». Зачем людям знать, что я почту разносил? Я был примерным пионером, комсомольцем, школу с золотой медалью. Вот как надо писать.

— Так вы хотите, чтобы я стал лакировщиком?

— Я хочу, чтобы об Анатолии Акине вышла книга «Моя жизнь» для того, чтобы будущие поколения русских людей с него пример брали, а не жопы училкам отстреливали. Ты должен показать человека с большой буквы. И эта буква Я.

— Хорошо, можно про выстрел из рогатки без труда убрать. Какие еще претензии?

— Какие еще претензии? Да я весь состою из претензий. Они из меня так и лезут. Убери, да так, чтоб и про рогатку ни слова.

— То есть написать про такого паиньку, лапочку, пятерочника?

— А ты изловчись, Родик, извилины подключи, чтобы я был одновременно и примерным, и с самого детства альфа-самцом. Покажи человека с большой буквы Я, чтобы он и лидерские качества проявлял, и учился лучше всех, и Боженька его всегда хранила. Иначе грош тебе цена как писателю. А я тебе не гроши плачу, милейший.

— Хорошо, про выстрел в училку я понял. Про альфа-самца тоже. Что еще?

— Какого хера ты придумал какого-то там Херакина?

— Вы имеете в виду Куракина?

— Куракина, Херакина — один хрен. Моя фамилия Акин. И отец был Акин, и дед, и прадед.

— А разве мы не договорились провести куракинскую линию? Что дед был Куракин, но сократил, чтобы избавиться от не рабоче-крестьянской фамилии...

— Говорили, да не договорились. Еще и Нику какую-то выдумал. Жена у меня Эльвира, сыновья Эльдарчик и Айдарчик, дочь Зарема, никого в роду отродясь Никами не звали. Никаких Ник не было. К тому же еще и задом наперед. На что намекаешь, пёссатель? И Куракиных никаких не было. То, что я по жизни победитель, это ты хорошо написал. Но при чем тут Куракины? Моим предкам не было необходимости ничего скрывать от трудового народа. Вот от слова «совсем». Они горячо приветствовали Великую Октябрьскую социалистическую революцию. И никакими Куракиными они отродясь не были, откуда ты взял эту ересь?

— Тогда решите вопрос о происхождении фамилии Акин. Может, от автомата Калашникова?

— С каких таких пьяных глаз от автомата?

— Автомат Калашникова — сокращенно АК, отсюда и пошли Акины. Или от английской аббревиатуры АКА, что значит «Also known as» — «известный также как...».

— Ты мне английским не сыпь, мы не в Англии.

— Простите, но мы в Лондоне.

— В Лондоне, да не в том. И не надо мне дерзить, мальчишка! А ну-ка! — И Анатолий Донатович вдруг положил перед Родионом Петровичем руку, упершись в стол локтем и приглашая сразиться в рукоборье.

Когда-то в молодости профессор Лазарев славился тем, что легко или тяжело, но побеждал многих в этом состязании, и он машинально поставил свой локоть на стол, а ладонью схватился за ладонь противника, их кулаки сцепились. И трех секунд не потребовалось, чтобы жмогус положил руку профессора, до того силен оказался деловар.

— И ты собрался украсть у меня Славку? — торжественно провозгласил победитель.

— Я собрался? — Сердце профессора упало в пятки. И вместо того, чтобы смело объявить: «Да, собрался! И украду!» — он пролепетал: — С чего вы взяли?

— Ладно, забудем, все равно у тебя кишка тонка, — засмеялся Анатолий Донатович. — Продолжим про твою собачатину. Кто дал тебе право писать о том, сколько у меня миллиардов и как они у меня умножались?

— Да ведь в Википедии черным по белому напи...

— Класть я хотел на Википедию! Ее враги делают. Штаб-квартира в Австралии, руководители русофобы, против Путина, против России.

— А что бы вам не сделать свою собственную Википедию? И назовите ее Универсипедия. Готов стать ее директором.

— Про универсипедиков, что ли? «Универсипедия»... Это ж сколько баблища надо?

— А разве вы не долларовый миллиардер?

— Да кто тебе сказал эту чушь? Чубайс? Навальный? Вдова Навального?

— Каково же ваше состояние на самом деле?

— А вот это не твое собачье дело, пёссатель. Чтобы завтра же предоставил мне другой текст. Иначе, братка, нам придется как в море корабли. Усёк? Уйди с глаз долой, разочаровал ты меня.

И, вместо того чтобы дать хаму по морде, оплеванный с ног до головы Родион Петрович встал и хоть и с гордым видом, но зашагал к выходу. Ничего не ответил стоящему за дверьми кабинета Оболову, когда тот глупо спросил:

— Завершилось?

Выйдя из «Лондона», искусствовед отправился в свой «Париж» на ватных ногах, в глазах потемнело, его пошатывало. Никак не верилось в только что происшедшее, да и как в такое поверишь? Чертовщина в чистом виде! А вот не надо было следом за Булгаковым чертовщину сочинять, ведь и вся жизнь автора «Мастера и Маргариты» сплошь пронизана такими абсурдными беседами, как сегодняшняя в бутафорском «Лондоне».

И что теперь прикажете делать? Да как что, напиться в хлам, что еще остается? Но не вина и не коньяка, а водки. Есть она у него в «Париже»? И, заглянув в красный рефрижератёр, московский парижанин обнаружил там в стойке на дверце литровую бутыль водки «Серый гусь» французского производства.

— Русскую, конечно, нельзя было, бляха-муха! — рассвирепел Родион Петрович, извлек ветчину, сыры, уже порядком поднадоевшие, сейчас бы огурчика соленого, сала, холодца, налил полстакана ледяной прозрачной жидкости, вогнал в себя единым махом и обильно заел жамбоном.

Вошло безукоризненно. И все в нем вскипело.

— Придурок! — обозвал он себя, шагая к балкону. — Попался на крючок к демону. Неужели не ясно было? Этот Акин он и есть Лакшер, ремейк Воланда, а от этой нечисти ничего хорошего ждать не приходится.

Он вышел на балкон, где его цапнул изрядный морозец, градусов тридцать. Фонари, стоявшие по пояс в снегу, освещали зловещую картину снежного потопа, скрывшего уже и крышу забытого кем-то автомобиля, и от глупого снегоуборщика лишь верхушка торчала, а первый этаж гостиницы завалило на две трети. Наверное, и дверь входную открыть невозможно.

Он чувствовал себя разгромленным, как русская армия под Аустерлицем, самое время пасть смертью храбрых навзничь на снег и смотреть в звездное небо, постигая главные смыслы бытия. Но самый главный смысл и так четко сиял пред ним путеводной звездой: не продавайся! Другое дело, если бы Акин предложил написать книгу о каком-нибудь действительно выдающемся человеке, об одном из маршалов Победы, о художнике, чью славу затоптали завистники, об архитекторе Матвее Казакове, построившем, в частности, Дом с изумрудами, уникальную московскую городскую усадьбу, которую захапал Акин и разместил в ней главный офис своего «Универсума». Да мало ли великих людей России, о которых либо написано очень мало, либо вообще ничего?

Но нет, Родион Лазарев даже не заикнулся об этом, а сразу согласился писать о хапуге миллиардере. Потому что ему хотелось хоть раз в жизни срубить большое бабло, заткнуть рты жене и сыну, доказать, что и искусствоведы не лыком шиты. Доказал? Мордой макнули в коровью лепешку, сиди теперь, жри буржуйскую водку!

Он дождался, когда замерзнет, и вернулся в тепло своего фальшивого Парижа, чтобы налить еще полстакана.

— Между первой и второй перерывчик небольшой, как говорили у нас в Нью-Йорке после одиннадцатого сентября. — И воткнул в себя, как меч.

Водяра, хоть и французская, снова хорошо пошла, он закусил и запел:

— Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов. Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов!

Он, конечно, не голоден. Но раб. Раб, который больше не намерен раболепствовать. Еще не зная как, но он поднимет восстание Спартака на этой подводной лодке, идущей сквозь толщу снега, как сквозь морские глубины.

Водка клокотала в его бурлящем мозгу, угрожая взорвать извилины, запутавшиеся в информации об Акине, как морская черепаха в мусоре Тихого океана. Не хватало еще, чтобы его кондрашка хватила. А, да и черт с ней, пусть ударит. Все равно все его мечты наивны и неосуществимы. Руся, турне по Европам, дача на берегу подмосковного водоема, книга, призванная принести ему всемирную славу. Все это грёзы, Первая симфония соль минор Петра Ильича Чайковского, а также самый знаменитый ноктюрн Шопена. «Все это Мэб! Все это Мэб!» — вспомнились крики шекспировского Меркуцио.

И третий полустакан отлично вошел, а за ним и четвертый. А ведь Акин нынче глумился над ним, как Воланд над жадными до денег персонажами. Натуральный бес, у него даже инициалы А.Д. Прототип Лакшера, который в свою очередь Luxer, читай — Luxifer.

Дорогущая французская водяра шипела в жилах, рождая гневные волны, бившие в сердце и в мозг. Выпить целую литровую бутылку — и каюк. Нет, хренушки, не дождетесь, чтобы потом написали в Википедии: «Скончался от перепоя».

А где Руся? Почему она, собственно говоря, не придет, когда ему так хреново? Любящим сердцем должна почуять неладное и прийти его утешать. Да и Оболов наверняка ей уже поведал о том, какой разгром учинил их научный руководитель жалкому писателишке, профессору кислых щей. Нет, она затаилась. Какая же тут любовь? Кстати, она и не говорила ему, что любит. Это он ей, как мальчишка, признался, а она нет.

И тут Родиону Петровичу захотелось лягать все вокруг, словно он получеловек-полуосел Аурелис в окружении волков. И первым делом эту проклятую Эйфелеву башню, мигающую огоньками в гостиной его номера. Как эта парижская профурсетка мигала желтыми и синими в честь украинского флага, который изначально всего лишь вымпел шведского стяга.

Мигала в честь бандеровцев? Так получи же!

Глава десятая

Восстание Спартака

Когда-то в юности Родион Лазарев вместе с товарищами по журфаку МГУ болел за московский «Спартак» и ходил на матчи с его участием, а потом даже дрался с болельщиками ЦСКА и «Динамо», но без остервенения, баловства ради, никого не покалечил и сам вышел сухим из воды. Знать бы ему тогда, что пройдет сорок лет, и слово «Спартак» вновь оживет в его жизни, только теперь не в футбольном смысле, а в бунтарском.

Проснувшись в очередной раз в фальшивом Париже, Родион Петрович застонал и первым делом с тревогой посмотрел, сколько водки он вчера уничтожил. Слава богу, не целую литровку, а лишь две трети. Но и то немало, учитывая, что на закуску ему не подавали сочных пельменей, жареной картошки с солеными огурцами и грибочками, блинов с красной икрой и сметаной, а всего лишь опостылевшие сыры да парижский жамбон. И не подавали, а он сам брал из холодильника и заедал ими водку.

Болела голова. Еще больше болела правая нога, которой он вчера лягал все подряд. Встать и посмотреть на итоги вчерашней бомбардировки Парижа? Страшно, очень страшно! Вдруг увидишь исковерканные мертвые тела? Вместо этого он поднял трубку и через пятнадцать секунд услышал голос Дарины. Жива, стало быть.

— Мне бы в номере навести порядок.

Довольно быстро явились уборщица и Ярослав, первая принялась деловито прибираться, второй — осматривать развалины. Спросил:

— Вы не любите Эйфелеву башню?

— Люблю так-то.

— Зачем же тогда повалили?

— Она сама. Напилась и упала.

— Так это она устроила разгром в «Париже»?

— Она. Буйная очень.

— Роман Петрович, принято решение перевести вас в другой номер, на третий этаж, в «Будапешт».

— Да уж, хорошо бы. Надоел мне Париж. Больно мусорно, кругом мигранты, уголовный элемент. Будапешт почище будет. И я не Роман, а Родион.

— Да уж, «Париж» нуждается в ремонте. Вы в состоянии переехать прямо сейчас?

— А у вас есть кресло-каталка? Нога очень болит, наступить не могу.

— Разумеется. Все ваши вещи я сложу в тележку и перевезу, а за вами сейчас приеду с каталкой. Смокинг забираю от греха подальше.

— А что, дольче вита больше не предвидится?

— Нет. И купания тоже.

Вскоре Ярослав на инвалидном кресле перевез его в «Будапешт», куда отдельно на тележке доставил и все его вещи. Столица Венгрии оказалась гораздо скромнее столицы Франции, в гостиной не стояло здание парламента, оно виднелось в оконной инсталляции. Цвета халата поменялись с сине-бело-красного на красно-бело-зеленый. Кровать в спальне значительно меньше по размерам.

— А купальня Сеченьи тут есть? — спросил переселенец, улегшись и найдя положение для болящей ноги, чтоб не сильно болела.

— В ванной, — ответил сердитый Ярослав. — Не знаю, Сеченьи или какая другая. В холодильнике продукты непосредственно из Венгрии. Я могу идти?

Почему-то лишь сейчас Лазарев заметил, какой у Ярослава неприличный подбородок, с вызывающе глубокой ямкой посередине. Такие подбородки обожали когда-то в американских фильмах, вспомнить хотя бы Кирка Дугласа. Еще у хохлов подобное считается идеалом мужской красоты.

Как только этот зануда исчез, Родион Петрович, хромая, добрался до холодильника и обрадовался: пиво «Шопронь», светлое и черное, токайские вина, палинки сливовые, вишневые, клубничные, абрикосовые, персиковые, яблочные, грушевые. А главное — колбаски. И дюлайские, и чабайские, и сегедские. Есть на чем разгуляться.

Но напиваться сегодня никак не хотелось, здоровье-то не юношеское. А хотелось опохмелиться и броситься исполнять то, что всю ночь вертелось в его пьяной голове. Родион Петрович откупорил светлое пиво, осушил разом стакан, налил второй, стал закусывать любимой с детства дюлайской колбаской, красной от паприки, жгучей и жизнерадостной. Когда-то, во времена развитого социализма, они свободно продавались в Москве.

Хромой, как Тамерлан, профессор Лазарев вышел на балкон и увидел, что снегом завалило весь первый этаж гостиницы «Европа» и уже нет крыши забытой машины, а от «Кодиака» торчит лишь труба.

— Красота! — похвалил он работу Боженьки. — Завались все пропадом!

А снег между тем продолжал падать, и мысль о том, что он полностью завалит и гостиницу, и весь Лангедым с его богатейшим нефтяным месторождением, радовала. Но гораздо больше радовало шальное решение написать новый вариант начала «Моей жизни», и хромец поковылял к своему ноутбуку. Сел. И клавиши задымились:

«Анатолий Акин.

МоЯ жизнь.

Это моЯ жизнь, и ничья другая. Потому что это Я, а не какой-нибудь пёссатель от слова “пёс”. И моЯ жизнь это вам не собачатина какая-нибудь. Буква Я тут важна. Тот, кто не любит самого себя, никогда ничего не добьется, как добился Я. Глупо говорить: “Я люблю тебя”. Настоящий альфа-самец должен начинать с признания: “Я люблю себя”. И для того чтобы распоряжаться людьми, надо не любить их, а владеть ими. Таков мой жизненный принцип.

Я родился 22 июня 1955 года в Новосибирске. Мои предки были потомственными пролетариями, по фамилии Собакины, но дедушка, Михаил Анатольевич, жил так трудно, что первая буква фамилии стерлась о житейские невзгоды, как о наждак, и уже отец мой был Обакин, у него тоже первая буква стерлась, и Я родился Бакиным, однако ко времени поступления в школу буква Б отвалилась, как хвост, и Я стал Акиным, каковым и остаюсь в продолжение всей жизни, и у меня буквы не стираются, потому что Я в роду самый крепкий. А если прочитать фамилию Акин задом наперед, получится Ника, так звали у древних греков богиню Победы, и это соответствует моему характеру, потому что Я по жизни победитель. Но ничего задом наперед не надо, иначе получится собачатина с гомосятиной, оставим ее древним грекам, известнейшим пидорасам.

Итак, Я — альфа-самец. С большой буквы Я. И Я не понимаю, почему в английском языке я (I) пишется с большой буквы, а мы, русские, пишем с маленькой. Здесь, по-видимому, скрывается смысл нашего характера. Русские все скромные, свое Я не выпячивают. А англичане и американцы молодцы, выпячивают, гордятся: я — это Я! Потому и завоевали весь мир. Сначала Британская империя, потом Америка, у которой весь мир входит в сферу ее интересов. Вот что такое Я с большой буквы. За это Я люблю Англию, особенно Лондон. В принадлежащей мне гостинице “Европа” номера вместо цифр обозначены названиями европейских столиц, и лично Я селюсь в “Лондоне”.

И в русском языке пора начать писать Я с большой. Хотя, с другой стороны, одно дело — когда я это Я, Анатолий Донатович Акин, а другое дело — взять какого-нибудь мокрицу. Ему вообще запрещено Я с большой буквы, только с малепусенькой.

Боженька любила и хранила меня с самого детства. В школе Я учился на одни пятерки, да и то возмущался, почему нет оценок выше, ведь Я достоин девяток, десяток, а то и сотен, тысяч. Пятерка мне казалась скромной оценкой. Но тут ничего не поделаешь, система, и систему надо ломать. Об этом Я стал спорить с учителями.

Школьное образование меня, как альфа-самца, не устраивало от слова “совсем”. К примеру, на хрена нам русская литература, все эти пёссатели, Пушкин-Лягушкин, Толстоевский, Гоголь-Моголь. Ладно бы они писали о людях с большой буквы, об альфа-самцах. Тогда Я бы с удовольствием их изучал. А они о ком? О лишних людях, видите ли. Даже не о бета-самцах, а о миллипусеньких омега. Евгений Онегин — фраер майский. Раскольников старушонку убил, а драгоценностями воспользоваться кишка тонка оказалась. Да и был бы он альфа, нашел бы убить кого побогаче, чтобы первоначальный капитал сколотить. Чичиков хорошо придумал с мертвыми душами, да и то не сумел справиться со своей же системой обогащения. И так куда ни плюнь. Зачем нам тогда изучать всех этих мокриц?

Вот о чем Я спорил с учителями. А особенно с училкой литературы Зоей Петровной Собачатниковой. Эта стерва меня люто возненавидела. И когда Я в открытую заявил, что не буду учить “Евгения Онегина”, потому что это бесполезная трата времени, она вызвала меня к доске и потребовала, чтобы Я мелом писал “Мой дядя самых честных правил...” и так далее. А Я взял да и в качестве восстания продолжил: “Когда не в шутку занемог, он член в дверную дырку вставил и долго выдернуть не мог”. Как она взгвизгнула! Я аж мел выронил, а когда стал его поднимать с пола, эта швабра схватила мою же рогатку, зарядила ее шахматным конем и выстрелила мне в ягодницу. В это трудно поверить, но это реально происходило так. Оказалось, что она во время войны была пионером-героем и научилась лихо стрелять из рогатки по немцам. Ее даже вешали, да недовешали. Такая живучая.

И дело приняло совершенно неожиданный оборот. Набежали другие учителя, стали разбираться, а эта тварь выставила все дело так, будто Я сначала написал на доске пакость, а потом совершил самострел, то есть из собственной рогатки сам себе в задницу выстрелил. А что самое удивительное и отвратительное — все мои одноклассники это подтвердили! Так мокрицы мстили альфа-самцу. И меня исключили из школы за то, что Я написал на доске пакость, а потом еще хотел обвинить училку, будто она в меня выстрелила.

Отец строго меня наказал: выпорол и выставил из дома. Но Я не стал плакать под дверью, а отправился к тетке в Кемерово. Не имея денег на проезд, двести пятьдесят километров прошел пешком. Вот как проявляют силу воли альфа-самцы! В Кемерове устроился на угольную шахту, целый год добывал уголек в нечеловеческих условиях. Узнал не понаслышке, что такое труд шахтера. Но Боженька и тут меня хранила. Родители числили сына пропавшим, но тетка сообщила им, и они примчались, пали предо мной на колени, уговорили вернуться в Новосибирск.

Вернувшись, Я пошел в другую школу, где ко мне относились с уважением и старались не спорить по таким пустякам, как Пушкин. Я вообще считаю этого Лягушкина источником всех бед России. Ведь он бес. И стоит нам вычеркнуть его отовсюду, жизнь в России наладится. Вот и Боженька со мной согласна! Кивает. Она у меня на иконе стоимостью полтора миллиона долларов, то ли Андрея Рублёва, то ли еще похлеще.

Новую школу Я окончил с золотой медалью и сразу поступил в Новосибирский электротехнический институт. Меня увлекала электротехника, Я сам всегда был как электричество. Из меня и сейчас время от времени разряды тока бьют. Это не шутка. Когда я приезжаю к месту работы, все мои сотрудники испытывают легкие удары тока, а если Я разъярен, из меня прямо молнии выскакивают. Меня можно было бы на фронте использовать, если бы не возраст. Семьдесят, знаете ли, весь мир, падла, завизгжит: русские стариков на войну посылают! И без того в Википедии написано, что Россия — президентская республика в условиях авторитарной диктатуры.

Эту Википедию следовало бы расстрелять за все, что в ней о России пишется. И мне тут недавно в голову пришла идея создать свою электронную энциклопедию и назвать ее Универсипедия. Но Я вообще против всяких педий, потому что попахивает пидорасней. Назову просто: “Универсум-знания”, в честь моей главной компании АФК “Универсум”, которую Я с нуля основал еще при Ельцине. Но обо всем по порядку.

Итак, Я поступил в НЭТИ (Новосибирский электротехнический институт), и уже тогда ректор Лыщинский начал на основе его создавать нынешний технический университет, и я ему в этом помогал. К тому времени уже появился первый в стране электронно-вычислительный центр с ламповой ЭВМ “Минск-1”.

Самый заметный студент вуза Анатолий Акин конечно же привлек внимание самой красивой студентки Эльвиры Гусейновой. Я называл ее “азербайджаночка-обожаночка”. Настоящая Шамаханская царица, восточная красавица, от нее все сходили с ума. Я с ума не сходил, а просто сказал себе: “Мое!” — и стал оказывать ей знаки внимания. Все соперники сразу отсохли, и только один Вадик Михрюткин смело бросился в бой, стараясь отбить у меня добычу. Тоже оказался альфа-самцом, и тем хуже для него. Видя, что соперничество затягивается, Я поступил просто. Зазвал его к себе домой в гости и убил сковородкой. Удар оказался такой чудовищной силы, что не только голова Михрюткина, но и чугунная сковорода раскололась надвое. Закапывать труп Я не стал, разделал, кости отдал бродячим собакам, и они их быстро сгрызли вместе с потрохами, а из мяса намариновал шашлыка и устроил для однокурсников пикник за городом. Все жарили и ели мой шашлык, а когда весь сожрали, я сказал:

— Знаете, кого мы съели? Михрюткина. Так вот, учтите, кто встанет у меня поперек дороги, тот тоже станет шашлыком. Хотите быть съеденными?

— Не хотим! — запищали эти мокрицы.

И мы с Эльвирой беспрепятственно поженились, родили детишек — Эльдарчика, Айдарчика и Заремочку. А Михрюткина переварили в желудках однокурсники, ибо не фиг, не лезь куда тебя не просят.

По окончании вуза Я защитил сначала кандидатскую, потом и докторскую диссертации, первую на тему “Рогатка как средство борьбы против Пушкина”, вторая на тему “Боженька помогает только альфа-самцам”. Я считался в Новосибирске лучшим молодым специалистом. Пришло время перестройки, молодых, как Я, стали выдвигать вперед.

СибЭл... Кому в Советском Союзе не было известно это гордое и звучное имя, похожее на Абу-Симбел? Построенный сразу после войны, Новосибирский завод высоковольтной аппаратуры, в пятидесятые годы переименованный в завод электротехнического оборудования и названный СибЭлом, производил все, начиная от портативных радиоприемников “Сибирь” и кончая гигантскими лифтами для подъема огромных грузов. Год от года стремительно двигался рост его производства, десятки тысяч новосибирцев работали на нем, доход исчислялся миллиардами рублей.

Итак, с 1986 года Я уже работал на СибЭле — Новосибирском заводе электротехнического оборудования, одном из крупнейших в стране, и в 1988 году меня назначили главным инженером, а в 1993-м — альфа-самцом СибЭла, и вскоре как-то так получилось само собой, что Я стал владельцем этого прославленного завода, а в 1996-м на базе СибЭла Я создал акционерно-финансовую корпорацию. Назвал ее “Универсум”, потому что Я принимал на работу лишь универсально мыслящих людей.

К тому времени вся Сибирь знала, кто Я такой и что мне нельзя дорогу переходить. Дело об исчезновении Михрюткина замяли за неимением улик, ибо все улики были съедены и превратились сами знаете во что. Но вся Сибирь знала, как Я расправился с соперником, и больше никто не осмеливался со мной конкурировать. К тому же и Боженька меня всегда хранила и защищала. Ведь Я у нее любимый альфа-самец. Вот и сейчас одобрительно кивает мне с иконы.

Некоторые дураки спрашивают меня: как это Я, выросший в строгой семье убежденных коммунистов-ленинцев, сам со времен института убежденный и активный коммунист, вдруг при Ельцине резко поменял мировоззрение и стал капиталистом? Иные придурки даже называют меня типичным перестроечным оборотнем, съевшим партбилет и нарядившимся в одежды буржуя, какими их изображала советская печать: фрак, бабочка, цилиндр, тросточка. Что Я могу сказать идиотам, да и надо ли им отвечать? Собака лает, караван идет. И караван истории не повернуть вспять. А вы что, хотели, чтобы господа Чубайсы, Березовские, Гусинские, Ходорковские, Невзлины, Прохоровы и прочая сволочь хапали народное достояние, а мы, люди честные, стояли в сторонке и лишь критиковали наступившие новые времена? Хрен вам собачий! Нет, и среди бывших коммунистов имелись альфа-самцы, такие, как Я, и мы не позволили мерзавцам полностью завладеть имуществом бывшего СССР, часть народного достояния успели перехватить, вырвать из цепких лап таких, как Ходорковский и прочая собачья свора.

Иногда Я думаю, а что, если вся затея с Великой Октябрьской социалистической революцией была лишь для того, чтобы наши люди в итоге отринули большевистские заблуждения и вернулись к капитализму, но уже без кровопийц-буржуев, а с такими, как Я, честными людьми, прошедшими школу коммунизма? Иначе зачем произошла капиталистическая революция восьмидесятых-девяностых?..

Другие, которые поумнее, спрашивают меня: мог ли Я пойти в президенты России? Да, мог бы. Если бы не появился такой человек, как Путин, который мгновенно стал и остается вне конкуренции. Я тоже мог бы управлять великой державой, и даже слышу, как величественно звучит: “Президент Российской Федерации Анатолий Донатович Акин”. Но как только президентом стал Владимир Владимирович, Я сразу с облегчением понял: мне уже не надо занимать столь высокий пост и это мой президент. Он уберет и Чубайсов, и Ходорковских, оставив только таких, как Я.

Еще при Ельцине, в 1997 году, наша АФК “Универсум” за копейки приобрела крупнейшее западно-сибирское месторождение в Лангедыме, доходы компании стремительно росли, и в 1999 году я уже имел состояние в тысячу ящеков виски. Почему ящеков, а не ящиков? Таков наш в “Универсуме” условный язык. А сколько в одном ящеке виски денежного эквивалента, знают только посвященные люди. Один ящек состоит из двадцати бутылок, а дальше догадывайтесь сами...

Википедия нагло врет, в разы преувеличивая размер моего состояния. Это вообще враждебный ресурс, в нем даже форма правления в России обозначена мерзко: смешанная республика в условиях авторитарной диктатуры. Но мне тут пришла в голову великолепная идея создать собственный подобный ресурс и назвать его так же, как называется мое главное детище, — Универсум... Я даже знаю человека, готового возглавить мой новый информационно-аналитический ресурс...»

Клавиши ноутбука перестали дымиться, пыл у Родиона Петровича подостыл, он стал повторяться, да и, в сущности, он уже выстрелил куда хотел, написал этот юмористический вариант начала книги, а дальше писать белиберду не хотелось. Он пошел к холодильнику, выпил еще бутылку пива «Шопронь», закусил дюлайской колбаской, перечитал написанное, поржал и отправил на почту onobolov@universum.ru с припиской: «Передайте, пожалуйста, своему научному руководителю сей новый вариант начала книги».

Оставалось только воображать себе лицо Олега Николаевича после прочтения нового варианта и с еще большей фантазией — морду самого деловара и самодура. Первый благопристойный вариант, по-твоему, собачатина, так получи же настоящую собачатину! Тебе Куракин не понравился? Так получи Собакина!

Вчера вечером он уходил из мрачного «Лондона» как оплеванный, но хорошо, что по горячим следам не разругался с Акиным, и сегодня он отменно приготовил холодец мести, кушай на здоровье, не подавись. Именно так, не ругаясь, не выясняя отношения, не швыряя в харю врагу предметы. Анатолий Донатович должен это оценить. Вот только что дальше? Он оценит и приготовит из профессора-киноведа не холодное блюдо, а горячий шашлык, как из выдуманного Михрюткина? Ну и пусть! Лучше умереть шашлыком, чем кислыми щами.

Давненько петух не пел. А, вот и он: «Тебе начхать, что твои внуки ранены?!» Тут он не сдержался и ответил: «Врешь ты все, Чайкина-Чрезвычайкина!» Потом подумал, что, если Акин пошлет янычаров, будет лучше, если они схватят его не тайком в «Будапеште», а возле ресепшена, на глазах у людей. Эх, вот теперь бы смокинг — самый самолет. Но подлец Ярослав унес. Мол, в гроб можно и в обычном костюме. А уж в нефтяную скважину и подавно. Впрочем, скважина обещана только в случае умыкания Ростиславы. А вот где начальница эстетики, интересно? Неужто не знает, какой разгром учинил вчера Акин ее преподику  и какой разгром «Парижа» устроил после этого преподик? Все она знает, да затаилась. Потому что как ни крути, а она тоже член команды «Универсума». Наивно мечтать, что она поедет с ним в дальние страны хотя бы на недельку. А уж тем более глупо планировать дальнейшую совместную жизнь.

Приводя себя в порядок и одеваясь в свой собственный костюм, Родион Петрович отлично отдавал себе отчет, что все кончилось — дольче вита, свидания с Русей, книга «Моя жизнь», миллионы. Все это уже в прошлом. А в ближайшем будущем — расправа, и, скорее всего, жестокая. Миллиардеры такого не прощают, и Спартака ждет крест на обочине Аппиевой дороги. Или как там о нем в Википедии? Погиб в последнем сражении против Красса. «Его тело не было найдено». Мороз по коже! А будет ли найдено тело Родиона Петровича? Сейчас он в куда большей опасности, чем его сын и внуки в Москве.

Венгерского мужского одеколона не нашли и не предоставили никакого, а значит, придется воспользоваться своим «Инвиктусом» — грейпфрут, мандарин, погостемон, жасмин, лавр, дубовый мох. Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает. Только в его случае не наверх, а вниз. И бывший парижанин, выйдя из «Будапешта», отправился вниз, к ресепшену. За стойкой он увидел Дарину в черных очках.

— О, как раз вы! Подойдите, пожалуйста! — окликнула она его.

— Вы собрались в Дубай? — спросил он, указав на очки.

— Если б! — хмыкнула она и сняла аксессуар солнечного пляжа на пару секунд. Под очками чернели синяки или синели черняки — как угодно, но оба глаза имели жалобный вид. — Я же вам говорила, что не имею права ничего принимать. Видали, что ваши цветочки наделали?

— Муж?

— Это уже неважно. Получите, пожалуйста, и оплатите.

Она протянула ему листок с надписью «Счет». Ему предлагалось оплатить один миллион девятьсот восемьдесят пять рублей. К предыдущему драконовскому перечню его трат и злодеяний добавились Эйфелева башня, напитки и закуски, выпитые и съеденные вчера ночью, и многое другое. А «Галактика Самсунга» с какого-то перепугу подорожала, и за нее теперь хотели содрать чуть ли не полмиллиона, жулики.

— Позвольте! Мой новый телефон стоит в пять раз дешевле. А оконная инсталляция сама сломалась, я тут ни при чем! — возмутился профессор.

— Этого я не знаю, — равнодушно ответила Дарина. — Мне велено получить от вас деньги и выдать расписку. К тому же я по вашей милости и уволена.

— Это еще почему?

— Анатолий Донатович увидел мои синяки, наорал и уволил.

— Зачем же вы тогда тут сидите?

— А куда деваться? У нас даже дверь невозможно открыть. Мы здесь все как в плену. К тому же после увольнения сотрудник «Универсума» имеет право еще трое суток работать и только после этого получить окончательный расчет. Я вас ненавижу!

— Я не виноват. Как говорил Черномырдин, хотелось как лучше, а получилось как всегда.

— Идите вы со своим Черномырдиным знаете куда?

— Догадываюсь.

Он взял выставленный ему счет, отсел подальше на диван, положил лист перед собой, собрал пальцы в кукиш и сфотографировал. Затем авторучкой срисовал с фотографии на свободный угол счета, и получилось довольно живописно. Веселенький такой кукиш. Поставил свою подпись и отнес комбинацию из трех пальцев Дарине:

— Будьте добры, передайте Анатолию Донатовичу.

Она не сдержалась и прыснула со смеху. Вновь сделалась деловой и сказала:

— Передам с огромным удовольствием.

Откуда ни возьмись, появился следователь.

— Геннадий Алексеевич! — радушно приветствовал его Лазарев. — Вы как тут оказались? Еще один труп?

— К счастью, пока нет, — пожал ему руку Ильинский. — Но дальнейшее следствие обнаружило новые детали. Можно с вами вон там присесть?

И они сели как раз там, где пять минут назад Родион Петрович рисовал свою фигушку.

— Как я догадываюсь, меня уже в чем-то подозревают? — спросил профессор.

— Пока нет, но очень может быть, — ответил следак.

— Слушаю вас.

— Есть свидетельское показание, что во время праздника вы шоколадом нарисовали на лбу у мистера Пьюкеринга крест. Было такое?

— Не отрицаю, было.

— Что сие означало?

— Накануне в Америке отмечалась пепельная среда, и госсекретарь Рубио выступал с крестом на лбу. В Америке такая показушная традиция. Мол, я соблюдаю Великий пост, о чем все во всем мире обязаны знать. А я поставил этому Микки шоколадный крест, мол, теперь шоколадная пятница.

— Зачем?

— Просто забавлялся. Он меня доставал. Я просто нарисовал у него на лбу крест, и он его тотчас стер салфеткой с водкой. Если б не стер, глядишь, жив бы остался. Боженька бы спас.

— Но крест на лбу у человека рисуют в тех случаях, когда намереваются его убить, не так ли?

— У меня не было намерений убить Микки. Да и других улик против меня нет. Его затянуло водой гораздо позже, после того как я покинул зал фонтана Треви.

— И все-таки я вынужден потребовать от вас никуда не уезжать и оставаться в гостинице до моего полного выяснения всех обстоятельств смерти мистера Пьюкеринга.

— Отсюда никто сейчас не в состоянии уехать. Только Акин на своем вертолете улететь. Так что я спокойно клянусь вам оставаться здесь. Если кто-то не уберет меня отсюда.

— Что вы имеете в виду?

— Обязан вас предупредить, что если я исчезну, то не по своей воле. Меня могут... Словом, я в опасности, меня могут убить. Знайте это. Если вы до сих пор этого не знаете.

— Не знаю, но могу догадываться. Спасибо, больше не смею вас задерживать.

— И вам спасибо, что не надели на меня наручники.

Едва они встали с дивана, появились еще трое по его душу. Одного из троих Родион Петрович знал — водитель Оболова, который тоже Олег.

— Этот! — сказал Олег двум другим, и внутри у Родиона Петровича все сжалось от страха: за ним пришли каратели! Быстро же у Акина обстряпываются такие дела!

— Вы журналист? — спросил один из незнакомцев.

— Ну вообще-то я преподаватель Института киножурналистики, — пересохшим ртом ответил Родион Петрович и обратился к следователю: — Геннадий Алексеевич, пожалуйста, никуда не уходите. Возможно, это то, о чем я вас предупредил, начинается.

— Кино и журналистика — это даже еще лучше, — сказал другой незнакомец. — Нам срочно нужно рассказать вам кое о чем.

— Рассказывайте.

— Не здесь, — сказал оболовский Олег. — Мы можем пройти в гараж?

— Вас я знаю, а кто эти двое?

— Это Миша, личный водитель Акина, а это наш завгар Боря. Пожалуйста, выслушайте нас!

— Если только следователь по особо важным делам товарищ Ильинский составит нам компанию.

— Я их уже допрашивал и больше вопросов не имею, — собрался уклониться следак.

— В таком случае я не сдвинусь с места, — твердо заявил профессор, все еще до смерти перепуганный.

— Товарищ следователь, пожалуйста! — взмолился тот, который Миша. — Вы же все равно никуда не можете уехать.

— Ну ладно, — согласился Ильинский. — Только я буду стоять и наблюдать в отдалении.

— Спасибо!

И все пятеро отправились в гостиничный гараж. Там следователь взял себе из автомата кофе и сел за столик его попивать, а четверо, включая московского гостя, разместились в курилке на диванах, составленных в каре, чтобы люди могли беседовать, глядя друг на друга. Закурили. Родион Петрович достал сигарку, и Олег спросил:

— А можно у вас попробовать, что оно такое?

— Пожалуйста, — отозвался профессор и предложил двум остальным, но те отказались, а Олег, прикурив, долго откашливался.

— Осел! — обозвал его завгар Борис. — Их не взатяжку курят.

— Отчего же? — возразил киновед. — Можно и взатяжку, но очень маленькими затяжечками, как я.

— Нет, я читал, что настоящие знатоки сигар курят не взатяжку, — настаивал на своем завгар.

— Ну пусть будет так, — смирился профессор. — Так что вы хотели мне сообщить?

— Мы это... — сказал Миша.

— Вы ведь про нашего руководителя статью пишете? — спросил Олег.

— Про вашего научного руководителя, — усмехнулся гость.

— Ага, так мой болван его называет, — хмыкнул Олег.

— Болван?

— А кто же он! Жополиз. Родную мать укокошит, лишь бы места своего не лишиться.

— Смело! — восхитился Родион Петрович. — А сами не боитесь место потерять? После таких эпитетов?

— А я уже потерял, — махнул рукой Олег.

— Вот как!

— Мы все уволены нах, — добавил Борис. — Я ему говорю: с какого хрена я должен знать все тонкости этого американца?

— Какого американца?

— Снегоуборщика этого гребаного, «Кодиака» долбаного. Я заведующий гаражом, не более того. Пока снег шел обычно, он работал, а тут взял да и сломался нах, погань. И от нашей гостиницы до центра Лангедыма расчищать дорогу — дурь последняя. А он мне: «Уволен нах».

— У него это любимое слово, — продолжил Миша. — Я у него пять лет водительствую, так за это время раз сто слышал: «Уволен», «Уволен», «Уволен». Но всякий раз он передумывал, а тут как будто взбесился: «Как хочешь, а выезжай, мне вертолет вызывать — лишние расходы». Такой жадный, слушай, за копейку удавится. Что значит «как хочешь выезжай»? Тут даже входную дверь гостиницы невозможно открыть. Я что, должен сквозь снег ехать? Купи тогда вездеход такой. «Вы посмотрите, — говорю, — транспортный коллапс какой! Высуньте нос наружу хотя бы». Тут он вообще в припадок: «Ты моего носа не касайся, чурка гребаный! Уволен!» Я, извините, не чурка, а потомственный янганин. Я могу в суд за ущемление прав и достоинств представителей северных народов.

— Так вон следователь кофеек попивает, к нему обратитесь, — посоветовал Родион Петрович, млея от счастья, что эти трое явились не убивать его, а, наоборот, жаловаться на его же противника.

— Я обращусь, — ответил Миша. — Но не к следователю, а к своим предкам. Мы, янгане, своих никогда не бросаем, даже после смерти с того света поможем. А если на небесном совете предки примут решение, этому Анатолию Донатовичу — хала!

— Хала — это что?

— Смерть.

— У нас хана, у вас хала?

— Хала. А если каря хала, то значит страшная смерть.

— Сделайте ему карю халу, — предложил оболовский шофер, ныне бывший. — Ко мне за что придолбался? «Ты, — говорит, — почему тачку американца в гараж не отогнал?»

— А, так это машина Микки осталась брошенной? — спросил профессор.

— Этого придурка, — кивнул Олег. — У него водителя не было. Тоже мне бизнесмен. Сам баранку крутил, денег жалко было на водилу. А тачка нехилая, «Тесла Кибертрак». Полмиллиона баксов стоит. Я и говорю: «Анатолий Донатович, ее нельзя в гараж, там трупешник вонять начнет». А он мне: «Да ты еще спорить со мной? Уволен!»

— А Даринку увидел с фингалами и говорит: «Какого рожна ты с таким рылом на службу выходишь? Уволена нах, проститутка!» — поведал завгар. — А она ни разу тебе не проститутка, замужем, ребеночек имеется. Муж только ревнивый, уверен, что она на работу чпокаться ходит, идиот.

— Да на Дарину этот скот запал одно время, — продолжил Олег. — И сказал ей: «Сегодня ночью моя будешь». А она же мусульманка, фамилия какая-то типа Суюнесуюндикова. Сказала: «Мне религия не позволяет».

— Тут уж он побоялся нах. Надругательство над религией, статья...

— Погодите, — перебил Борю киновед. — А трупешник в машине чей? Микки?

— А чей же, — отозвался Олег. — Его сначала в пластиковом мешке на задворках держали, пока температура ноль стояла, дождь на него капал. А как морозец ударил, следак велел в багажник его «Теслы» перетащить. Ну не в холодильнике же на кухне его держать, правильно?

— Дурдом! — оценил ситуацию профессор.

— Дурдом, — согласились все трое.

— Так вот мы с просьбой к вам, — продолжил Олег. — Понятное дело, вы не сможете написать об этом гаде плохо, он и не за такое людей в землю закапывал. Но как-нибудь где-нибудь в своих журналистских кругах пустите информацию, кто на самом деле Акин. Буржуй, самодур, людей за людей не считает.

— Глядишь, и до Путина дойдет, — предположил Миша.

— Наивный ты! — похлопал его по плечу завгар. — Путин его Героем Труда лично награждал. Не станет же он отнимать награду нах.

— А что, Петр Первый Мазепу наградил высшим орденом Андрея Первозванного, а после Полтавы отменил и даже специально учредил для предателя орден Иуды, — выдал исторический аргумент Родион Петрович.

— Так то Петр Первый, — сказал Борис.

— И Сталин генерала Власова всех наград лишил, — добавил киновед.

— Так то Сталин, — повторил завгар.

— Так вы, стало быть, янганин, — обратился Родион Петрович к уволенному водителю самого Акина.

— Янгане мы, ага, — отозвался тот.

— А янгане сильно отличаются от ханты и манси?

— Кто? Янгане? От ханты-манси? — аж подпрыгнул Миша. — Да мы самый коренной народ Сибири. Самый умный, сильный, честный. А эти ханты-манси... Неизвестно, откуда пришли, вообще. Подлые, злые, завистливые. Всегда нам, янганам, завидовали, истребляли. Если бы не русские, нас бы вообще не осталось.

— Русские многие народы спасли от истребления, — согласился Борис. И добавил: — Может, по маленькой?

— А, все одно, мы теперь уволенные, — махнул рукой Олег.

— Нам только этого нельзя спаивать, уголовное дело, — указал завгар на янганина. — Малый народ нах.

— А хотите, я венгерской палинки принесу? — выставил на голосование москвич, продолжая радоваться тому, что до сих пор жив, сидит в компании работяг, а не подлых буржуев.

— Гадость, — отсек палинку Борис. — Как говорил Черномырдин, лучше водки хуже нет. Только Мишку не берем, а то за него потом отвечать, ну его нах.

— Да мы, янгане, всех перепьем! — ударил себя в грудь представитель малого народа Сибири.

— Хантымансей своих перепьете, — возразил мудрый завгар. — А с русскими не лезь состязаться нах. Доставай, Олежек.

И тотчас образовалась бутылка водки в содружестве с обычной, не французской и не венгерской, а русской любительской колбаской, и даже сало в крупинках соли, весьма аппетитное. Разлили, янганину капнули чуть-чуть, чокнулись.

— За что пьем? — спросил Олег.

— За будущую великую пролетарскую революцию, — предложил профессор.

— Ого! — воскликнул Борис. — Да вы, журналист, правильных взглядов! За погибель всех буржуев нах!

Выпили, закусили. Хорошо. Так бы сидеть и сидеть с рабочим классом. Родион Петрович впервые в жизни по-настоящему понял большевиков. Водка пошла по второму кругу. И тут, черт бы тебя побрал, высветилась морда Оболова.

— Твой лакей нарисовался, — толкнул Борис плечом в плечо Олега.

— Холоп, — промычал Олег, наслаждаясь салом.

— Родион Петрович! — позвал Оболов, увидев размякшего в классово близкой среде Родиона Петровича. — Можно на минуточку?

— Я сейчас, — кинул Лазарев товарищам и пошел к акинскому лакею.

— Айл би бэк, — бросил ему вслед Борис.

— Слушаю вас, Олег Николаевич, — смело сказал профессор, подойдя.

— Я бы не хотел, чтобы наш разговор слышали.

— И где же, интересно, нас не смогут подслушать?

— Вон в том углу. — И Оболов указал на уголок пожарной безопасности, где висели огнетушители, инвентарь, плакаты.

Отправились туда.

— Вы уверены, что в огнетушителях не стоят жучки и камеры? — усмехнулся профессор.

— Родион Петрович, я прочел новый вариант.

— И как вам? Круто?

— Позвольте пожать вашу руку! — И, оглянувшись по сторонам, Оболов протянул свою.

Они обменялись рукопожатиями.

— Я восхищен вами. Так ему и надо.

— Вас что, тоже уволили?

— Еще нет, но я всю жизнь хожу по лезвию. Только и слышу: «Уволю!», «Уволю!». Сыт по горло этим Троекуровым.

— Ого, стало быть, в отличие от Акина, вы Пушкина уважаете.

— Обожаю! Как он точно описал ситуацию в «Дубровском». Один в один с нынешней. Кругом сплошь Троекуровы. При Горбачеве зародились, при Ельцине поднялись, а сейчас колосятся по всей стране.

— А он уже прочел?

— Я ему еще не переслал.

— Что так?

— Хочу, чтобы вы еще пожили на этом свете.

— Я все про себя решил. Можете отсылать.

— Есть еще время передумать.

— Нет! Не хочу. Там наши ребята по подземной трубе... Совершают невиданные подвиги. А Троекуровы за счет их крови увеличивают миллиардные состояния. И мы с вами этих Троекуровых обслуживаем. Я заслужил смерти, что поддался на подлость. Уважаю Сегеня, который сразу отказался.

— Он не сразу. Сначала, как вы, узнал, кто такой Акин. Потом, как вы, потребовал миллион долларов, а уж когда ему ответили, что согласны на миллион, но рублей, разразился гневной тирадой.

— Ну хоть не стал мелочиться, в отличие от меня. Да и знал, что миллиона долларов буржуи не дадут. Какой-нибудь Пугачихе с Галкиным дали бы, а писатель для них — тьфу. Пёссатель.

— А наш и впрямь Пугачевой и Галкину лет десять назад миллион баксов отвалил, — брезгливо поморщился Оболов.

— Вот видите. И сейчас отвалит, стоит им только вернуться.

— А как он на баб падок, — продолжал разоблачать своего шефа верный лакей. — Иную увидит и давай ей предлагать за деньги переспать с ним. Она ни в какую, а он все цены повышает и повышает. На одну так запал в Ханты-Мансийске, что аж до двадцати миллионов рублей за ночь дошел и, лишь когда она и на них не согласилась, послал куда подальше. Пинка ногой дал женщине, скотина. Обещал узнать, где работает, и принять меры: «В канаве сдохнешь!» Двадцать миллионов предлагал, только представьте себе!

— А писателю заплатить — его жаба душит. Так что отправляйте второй вариант.

— Я завтра. Поживите еще одну ночь хотя бы.

— А что, прямо сегодня меня могут?..

— После того, что вы написали, я за вашу жизнь и ломаного гроша не дам. Извините за прямоту. Говорю как есть.

— Я и сам это знаю. И готов. Не погиб на войне с бандерлогами, так пусть здесь, в Лангедыме, будет моя труба. Не говорю Голгофа, до Голгофы не дотягиваю. Уж Христос бы и за миллион долларов не согласился. А я на двенадцать миллионов рублей позарился.

— А кто бы вам еще такие деньги предложил?

— У меня такое чувство, будто я попал в роман Достоевского. Нечто такое же липкое, и невозможно выбраться.

— Я уже много лет живу в романе Достоевского, — кивнул Олег Николаевич. — Ганя Иволгин. Что с таким удивлением смотрите? Не ожидали от меня литературных познаний? Я все-таки не зря руковожу связями с общественностью. Ладно, короче. Не надо пить с шоферюгами. Ступайте к себе в «Будапешт» и выспитесь как следует. Завтра утром я отправлю научному руководителю ваш манифест коммунистической партии, и уж будь что будет, не обессудьте.

— Спасибо, Олег Николаевич. — И Родион Петрович крепко пожал руку Оболову, а затем и впрямь отправился в свой «Будапешт», отказав себе в удовольствии еще посидеть в теплой компании угнетенных масс.

— Не пейте, — услышал он вослед.

«Да пошел ты нах», — мысленно ответил профессор голосом завгара Бори.

Продолжение следует.