Сам термин «нумерология» вошел в наш научный и житейский обиход на рубеже 80–90-х годов прошлого века, когда все общество переживало период резких перемен в идеологии и, очевидно, многие соотечественники испытывали потребность в ответах на неразрешимые вопросы и как за соломинку хватались за инструментарий разнообразных квазинаук: астрологии, парапсихологии, оккультизма. В этом ряду стояла и нумерология, учение о том, что цифры и числа играют в судьбе человека большую роль, чем простые математические величины. А ведь еще Сократ, Пифагор и другие мудрецы Античности придавали этой стороне бытия огромное значение, считали число живым и видели в нем оригинальный способ познания мира.

Вот, например, как обозначал сущность числа в книге «Философия имени» выдающийся представитель русской религиозной философии Алексей Федорович Лосев: «Это именно эйдос числа, число как определенный эйдос... Поэтому и число как логос можно определить: единичность подвижного покоя самотождественного различия, данная как подвижный покой». Подвижный покой — это сказано вполне по-кузнецовски.

В отечественной и мировой культуре мы находим немало случаев, когда числовое обозначение не только играет смысловую и символическую роль, но и имеет существенный содержательный смысл. Нередко имена числительные выносились в заглавие произведения. «Одиночество», «Один дома»; «Два гусара», «Два бойца»; «Три мушкетера», «Три товарища»; «Четвертый», «Четыре танкиста и собака», «Четыре четверти пути»; «Пятая печать», «Пять вечеров» и т.д.

Само начертание и произношение понятия тогда еще не устоялось: имела хождение и такая форма, как «номерология», и мне этот вариант представляется более предпочтительным, ибо в «нумерологии» слышится что-то архаичное, дремучее. Но вышло так, что в общественном сознании и в Интернете закрепилась именно эта форма. Поэтому в письменном виде я употребляю ее, а озвучивать стараюсь то, что кажется более современным.

Слышал ли сам Юрий Кузнецов о нумерологии, доподлинно неизвестно. Но он был усердным книгочеем, и, вероятно, литература такого толка попадалась ему на глаза. Как человек строгого и трезвого взгляда ума, к оккультизму поэт относился, скорее всего, скептически, но дело в том, что и в такой сфере на девяносто девять шарлатанов приходится один серьезный исследователь, обладающий определенной суммой знаний о мироздании. Кроме того, влияние той или иной дисциплины на творческого человека может проявляться подспудно, незаметно даже для самого автора. Таким образом, цифра и число занимают в творчестве Кузнецова важное место.

В свое время Николай Гумилёв в стихотворении «Слово» (1919) противопоставил эти категории божественному Слову и оставил для них исключительно прагматичную функцию:

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный
                                                     скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

Кузнецов вступает с ним в заочную полемику и своими сочинениями утверждает значимость для поэзии этих вроде бы исключительно математических понятий. Это сопоставление не выглядит искусственно, поскольку он ощущал духовную связь с поэтом-акмеистом и еще в 1974 году в поэме «Дом» не без иронии высказался на его счет:

...И тот интеллигент,

Перед которым, заблистав

В тумане золотом,

Возник изысканный жираф:

— Россия, твой фантом!..

Кроме того, Николай Гумилёв упоминается поэтом в эссе «Воззрение», когда речь идет о присутствии мифа в новой литературе.

Кстати говоря, несмотря на родственную приверженность к культуре слова, в поэме «Сошествие в ад» Кузнецов помещает в преисподнюю именно инструменты печатного слова, а именно литеры немецкого первопечатника:

Тучи летели, и души из них
                                          выпадали,

И среди душ мы печатный
                               станок увидали.

С неба послышался стук
                    и в печаль нас поверг.

Это печатал чертей Иоганн
                                          Гутенберг.

Сыпался литерный град.
                    И спросил я в печали:

– Кто вы такие? — И литеры
                                    так отвечали:

– Мы Гутенберги, и нас
                                охраняет закон,

Ложь и свобода. И наше число
                                              легион...

Думается, человеку, который сам выпустил десятки книг и принимал активное участие во многих издательских и журнальных начинаниях, было нелегко формулировать такие жесткие максимы, но в этом вопросе он шел до конца. Заметим, что в той же поэме в адской бездне не обнаружены числа как таковые, хотя там нашлось место и для Ламетри («человек-машина»), и для Эйнштейна («крошка Цахес»), и для академика Сахарова («лунь водородного века»). Тем самым поэт постарался освободить число от груза смертных грехов и фактически одухотворил его.

Недоверие к буквам несколько неожиданно прозвучало и в поэме «Путь Христа». Бесноватый признается Христу, что он встречался с тысячью дев, а потом вдруг начинает производить математические вычисления:

И мне предавалися все
                                          девятьсот

И все девяносто и девять.

Одна до сих пор свою честь
                                              бережет,

А больше ей нечего делать.

Бесы просят Божьего Сына не выгонять их из земного царства, но водворить их в стадо свиней, и тогда:

...отпустил эту нечисть
                  Христос — и глумливо

Свиньи завыли и бросились
                               в море с обрыва.

И утонуло все стадо и весь
                                                легион:

Так осыпается буквами
                                   ветхий Закон.

Разумеется, в текстах любого автора найдется немало вкраплений числового порядка. Однако не всякое использование имен числительных приобретает свое художественное значение, но лишь когда они помещаются в специальный контекст. То же самое касается и поэтической системы Юрия Кузнецова. Так, скажем, слова «один, одна, одно» чаще всего близки к наречию, состоянию, так как передают смысл одиночества, отстраненности от мира, неприкаянности. Впрочем, природное чувство общинности не дает русскому человеку увлекаться отъединенностью. Вот пример того, что, казалось бы, бесстрастная цифра наделяется душой, теплой внутренней энергией.

Иногда автор начинает безотчетно, а может, и сознательно отсчитывать в уме и переносить на бумагу цифровые величины. В свое время киевский исследователь детской литературы Мирон Петровский, вдумчиво разбирая детское стихотворение Владимира Маяковского о Симе и Пете, с некоторым удивлением замечает, что поэт-футурист, обращаясь к детям-читателям, вдруг ни с того ни с сего начинает суммировать возрасты своих юных героев. Но в полноценном художественном произведении не может быть ничего лишнего, хотя автор не всегда способен внятно объяснить, для чего ему понадобилась та или иная деталь:

«Затем, сообщив о возрасте каждого, Маяковский почему-то начинает складывать года одного персонажа с годами другого. В результате этого загадочного манипулирования получается число двенадцать — “и двенадцать вместе всем”, — снова отсылающее нас к тому ряду образов, из которого взяты имена персонажей:

Жили-были

Сима с Петей.

Сима с Петей

были дети.

Пете 5,

а Симе 7 —

и 12 вместе всем».

А все лексемы, образованные от числительного два, заряжены энергией противостояния, противоречия, внутреннего раскола, а то и борьбы с самим собой (вспомним хотя бы его «Двуединство»). Поэтому не будем на них отдельно останавливаться, а начнем сразу с тройки.

В большинстве случаев она несет у Кузнецова религиозное (Святая Троица и др.) и фольклорное начала (Тридевятое царство). Даже знаменитый Иванушка-дурак обретает Царевну-лягушку «за три моря от отчей избы». В народном сознании — «у детинушки три сына». Три богатыря обороняют Отчизну от ворога. Три брата пытаются изловить Конька-горбунка и так далее. В планиметрии единственная жесткая фигура — треугольник. У психологов трое — наиболее устойчивая компания, отсюда — «сообразить на троих».

Поэт ясно провидел и то, что силы зла будут всеми силами противостоять высокому началу и пытаться дискредитировать его суть, ибо лукавый бес постарается совершить подлую подмену:

Троица смотрит прямо.

Но сатана лукав.

«Нет! — говорит близ храма. —

Троица — змей триглав».

                                         («Число»)

Но эти ложные трактования решительно отметались и торпедировались им. Три отшельника-праведника живут у него на пустынном острове и обретают святость:

Их было трое, видит Бог.
                                  Все видит Бог.

Но не умел из них никто
                              считать до трех...

(«Молитва»)

Треугольник в его «Молчании Пифагора» на песчаном берегу чертит античный математик и философ. С третьего раза готова исполнить заветное желание генерала Золотая рыбка (Сказка о золотой звезде). Правда, заканчивается этот сюжет четырьмя танками из иных времен...

Встречаются и промежуточные варианты (дробные числа). Например, «Трое в лодке, не считая собаки». В принципе песика Монморанси можно счесть за четвертого, но вернее получается — три с половиной.

Еще таинственнее символический смысл четверки. Четыре времени года образуют годовой цикл. В ней слышится музыкальное начало, ибо начинающий исполнитель в уме считает такты полной ноты: «И раз, и два, и три, и четыре». Кстати, считалочку на четыре вплел в свое сочинение такой бесконечно далекий по духу от Кузнецова стихотворец и ёрник, как Даниил Хармс («Сорок четыре веселых чижа», «Шел по улице отряд»).

В поэме «Дом» мы находим противопоставление тройки и четверки, важное для его понимания тонкостей житейской нумерологии:

Старик умел считать до трех.

И мудрость в том была.

Не дай и вам до четырех,

Четыре — это мгла.

Когда о жизни говорят

и речь бросает в дрожь,

Три слова правильны подряд,

А остальные ложь.

Единство только трем дано,

И крепость им дана.

Три собеседника — одно,

Четвертый — сатана.

Хитроумные математические штудии продолжаются и далее.

Четыре стены, помимо прочего, знаменуют и бытовое отшельничество поэта: подвижнический одинокий труд ограничивает его, как тесная кубатура земной темницы:

Среди стен бесконечной страны

Заблудились четыре стены.

А среди четырех заблудился

Тот, который ушедшим родился...

               («Баллада об ушедшем»)

Из этого застенка лирический герой Кузнецова рвется идти на все четыре стороны. Настоящее пиршество нумерологии обнаруживаем в хрестоматийном стихотворении «Четыреста», уже названием нацеленном на нумерологию, а затем читаем, что «четыре года моросил, слезил страну свинец». Но и затем в тексте мы неожиданно встречаемся со странным цифровым перечислением:

За первой цепью смерть идет,

И за второю — смерть,

За третьей цепью смерть идет,

И за четвертой — смерть.

За пятой цепью смерть идет,

И за шестою — смерть,

А за седьмой — отец идет...

И когда при первом знакомстве с этим произведением у читателя может создаться впечатление гегелевской дурной бесконечности, поэт резко обрывает этот перечислительный ряд брутальной строкой:

Сожжен огнем на треть.

Важно, что и степень поражения отца обозначается арифметическим термином. Значительно меньше его привлекают такие числа, как 5 и 10. Трудно указать причину их непопулярности. Скажем, у британца Дилана Томаса пятерня является одним из знаковых символов. Правда, и у Кузнецова есть «крылатые руки».

Зато особое значение Кузнецов придавал числу 30. Суть в том, что тридцатилетний возраст в юности воспринимался им как ответственный рубеж, к которому он должен добиться некоего важного результата, после чего можно даже свести счеты с жизнью:

Ты твердил: «К тридцати
                                         успокоюсь,

К тридцати невозможным
                                              своим —

Застрелюсь или брошусь
                                      под поезд...»

Ты хотел умереть молодым!

Но судьбою ему было отпущено в два раза больше лет, хотя его кончина, равно как и смерть Вадима Валерьяновича Кожинова, таинственна и даже весьма подозрительна.

В начале статьи я сконцентрировался преимущественно на поэтическом наследии Юрия Поликарповича, однако его проза, критика и публицистика («Николай и Мария», «Очарованный институт», «Худые орхидеи» и др.) также предоставляют значительный материал для самого серьезного разговора.

В любом прозаическом тексте по теории вероятности нам встретятся имена числительные, и часто они имеют важное содержательное значение. Но именно у Кузнецова эти слова зачастую приобретают особенный таинственный смысл. Это уже не пустые математические абстракции, а насыщенные семантикой сущности, знаки, хотя до полноценных образов им, пожалуй, далековато. Чаще всего употребление их не так-то просто обосновать и осмыслить.

Проза поэта по преимуществу или милостью Божьей представляет собой художественное явление особого порядка. Дело в том, что профессиональные стихотворцы зачастую несколько самоуверенно полагают, что если они способны рифмовать и соблюдать законы просодии, то уж сочинить прозаическое произведение не составляет особого труда. Ведь в обыденной жизни мы существуем в этом языковом слое и чувствуем себя комфортно. Но устная речь не тождественна письменной. Разумеется, это совсем другая стихия и требует иных умений.

Вообще говоря, понятие «проза поэта» заслуживает отдельного разговора, поэтому ограничусь кратким соображением в приложении к наследию Юрия Кузнецова. Психология убеждает нас в том, что за интуицию, вдохновение, образное мышление у человека отвечает правое полушарие головного мозга. Поэт по определению свободно пользуется этой областью сознания, ибо в этой сфере не обязательно растолковывать свои образы, более того — недосказанность, призрачные смыслы, непостижимые сущности придают его словам особую глубину и притягательность. Однако, когда он откладывает в сторону лиру и склоняется к суровой прозе, эта методология подходит не вполне, и читатель с удивлением замечает, что такая проза «гола как-то» (Толстой о Пушкине).

Результатом такой неизбежной деформации жанра часто становятся сочинения, в которых нам как будто чего-то не хватает. Примеров тут можно привести бесконечное множество: «Кактус» Афанасия Фета, романы Андрея Белого, «Яр» Сергея Есенина, повести и рассказы Осипа Мандельштама и проза Бориса Пастернака, вплоть до «Доктора Живаго». Последний, кстати, и сам чувствовал недостаточность чисто прозаического компонента и снабдил свой роман стихами.

И в более позднее время эта в общем-то не утешительная традиция продолжалась. Фантастические повести Вадима Шефнера, исторические романы Булата Окуджавы, «Прорабы духа» Андрея Вознесенского, «Ягодные места» Евгения Евтушенко, «Роман о девочках» Владимира Высоцкого были благосклонно приняты ценителями их поэзии, но бестселлерами отнюдь не стали. Присутствующие в них фрагментарность, композиционная рыхлость, неуловимость ассоциаций отпугивали от этих книг многих читателей. Отчасти это можно отнести и к прозаическим опытам поэта Кузнецова.

Казачья дума (авторское обозначение жанра) «Два креста» уже в самом названии декларирует нумерологический заряд. Если разобраться, то и в слове «крест», о символике которого написаны горы книг, присутствует это начало, ибо, как православный надгробный знак, он вынуждает задуматься о количестве его концов, а как графический символ, будучи повернут на сорок пять градусов, превращается в арифметический знак, обозначающий умножение, а то и превращается в литеру «икс» (Х), или кириллический «хер», который при письме обозначает уничтожение, перечеркивание, — отсюда происходит глагол «похерить».

Вот и главный герой этой загадочной истории слепой казак-бандурист Петрович живет в хате, окна которой крест-накрест заколочены досками. В давние годы некоторое время его водили по Кубани и Дону два сына-отрока. Потом родился и третий. Пришло время — занемог бандурист. В голодный год подкармливала его помоями соседка Хавронья, но ослабел старец. И вот похоронная повозка остановилась у его дома: «Шесть мертвяков уже лежали в повозке, как бревна и бревнышки разной величины. Два урочных казака зашли в хату. Посветили во тьме долгими спичками и увидели на полу казака, распростерт, и нос заточен. “Седьмой!” — сочли в уме урочные казаки».

Но Петрович пока еще дышал. Затем упоминаются два мучных мешка, тысяча верст, двадцать лет, дважды падает бандура; потом являются двое непрошеных гостей — германский чин и толмач, десять верст, треть палки и сотни зарубок, которые казак делал на древесине, помечая свое мнимое путешествие в Туретчину. Ну а заканчивается все двумя крепкими крестами на могилах Петровича и его отца.

Возникает резонный вопрос: для чего же понадобилось автору такое изобилие числовых деталей? Может быть, это «ненужные ненужности», которые проникли в текст по недосмотру пишущего? Но, думается, дело в другом. Очевидно, мудрый человек и внимательный читатель, Кузнецов чувствовал, что прогибающаяся фабула его повествования, где прошлое мешается с настоящим, а реальность с видениями, нуждалась в некоторых конструктивных подпорках — хотя бы вот такими, цифровыми.

Примерно такая же ситуация наблюдается и в других прозаических текстах поэта.

В начале автобиографического очерка «Случай в Дублинской гостинице» (1995) мы узнаём, что действие его происходит 13 мая 1993 года. Не бог весть какая нумерология, но все-таки. Чем же был отмечен этот день в истории? Да практически ничем, если не считать экономического кризиса в Испании и принятия присяги президентом Израиля Эзером Вейцманом. Да, наша страна переживала прессинг со стороны либеральной власти (накануне был отправлен в отставку вице-президент Александр Руцкой и отменена, а фактически разогнана первомайская демонстрация), но конкретный день отнюдь не был знаковым.

Далее продолжается нагнетание арифметических подробностей: по дороге в аэропорт Шереметьево-2 героя затошнило, и он попросил таксиста остановиться у первой березки. Потом сообщается, что писательская делегация была откомандирована на десять дней и провела в полете четыре часа. По прилете герои три часа провели в почти пустом ресторане, поднялись по лестнице «на второй ли, третий этаж», и поэт оказался в тесноватом номере: «три шага вдоль, два шага поперек». После бессонной ночи (героя тревожили шаги за стеной) он успокоился в четыре часа утра. Скоро он узнаёт от сопровождающего, что ирландцы — двуязычный народ: «печальный результат восьмисотлетнего ига», а в кабачке обнаруживает, что за стойкой крепкое пиво пьют два-три завсегдатая, причем один из них уже пьян, а затем видит в углу погребка компанию человек в двенадцать и так далее.

Трудно логически объяснить, для чего понадобились все эти числовые подробности, к тому же довольно невнятные: неужели трудно вспомнить, на каком этаже находился номер и сколько любителей эля приземлились в баре, тем более что один уже хорошенько накачался пенным? Рискну предположить, что все эти нечеткие детали идут от элементарной авторской небрежности. И наконец, чем же так плохо двуязычие ирландцев?

Немало числовых знаков в антиперестроечной новелле «Худые орхидеи», где вольный художник Алексей Петрович постепенно приближается к состоянию белой горячки и не только слышит «голоса», но и покорно следует их указаниям. Очевидно, в момент написания в сознании автора вызревало решение радикально отказаться от крепких напитков, и математическими подробностями он пытается привести себя в равновесие.

Более состоятелен в сюжетном отношении рассказ «Николай и Мария», хотя завязкой этой истории служит немотивированное убийство офицером своей жены. Ну да, после яркой близости она сама попросила мужа об этом. Но не все же женские просьбы следует понимать буквально. А если бы она потребовала взорвать дом? Это уже был бы акт терроризма.

Что характерно, сослуживцев лейтенанта Румянцева интересует не то, зачем он застрелил Марию, а почему не застрелился сам, ведь у него после выстрела «целых три минуты было». Таинственная история также пронизана числовыми обозначениями: десять километров пути, два пальца, второй выстрел, сторублевка, двое охранников, сорок девятая палата, пятнадцать минут, четверть четвертого утра, четвертинка, около пяти утра, четыре сержанта, пять тридцать утра, две дороги, полтора часа, третья по счету жена, три залпа, через тридцать девять дней...

Возможно, со временем найдется светлый ум, который разъяснит это обилие цифири в художественной прозе, а пока лишь предположу: скорее всего, она понадобилась, чтобы остудить огненную страсть офицера, совершившего импульсивное убийство, подобно тому как в ядерный реактор погружают графитовые стержни.

Принято считать, что талантливый человек талантлив во всем, однако этот принцип срабатывает не всегда. Если на сцене висит ружье, то в финале оно должно выстрелить. Здесь многочисленные числовые величины, в отличие от пистолета лейтенанта Румянцева, не стреляют. Скорее всего, Юрий Кузнецов не учел всех особенностей такого рода литературы, как проза, обладающего особой природой. Рискну заявить: если бы за его сочинениями не маячила слава стихотворца, то вряд ли кто обратил бы на них серьезное внимание. Выигрышно на общем фоне выглядит лишь его мемуарное повествование «Очарованный институт», но в нем автор обошелся без нумерологии, за исключением некоторой датировки событий прошлого. Впрочем, в оправдание большого поэта стоит сказать, что его прозаические экзерсисы создавались в те годы, когда в его голове вызревали такие масштабные проекты, как «Путь Христа», «Сошествие в ад», «Рай» и стихотворное переложение «Слова о Законе и Благодати» митрополита Илариона, отвлекавшие его от нарративной беллетристики.

Вероятно, кому-то эти изыскания покажутся игрой схоластического ума, но мы живем в эпоху, когда проблемы цифровизации и искусственного интеллекта выходят на передний план, и обходить их вниманием с нашей стороны было бы несправедливо.