Глава одиннадцатая

Утро стрелецкой казни

«Не пейте»... Быть может, перед ним ложатся последние часы жизни, и он должен встречать их трезвым, как баран? Не дождетесь! И, придя в «Будапешт», поверив Оболову, что смерть не сегодня, Родион Петрович стал откупоривать всех видов палинку, попивать и закусывать вкуснейшим либамаем — паштетом из гусиной печени, не хуже, а может, и лучше французского фуа-гра.

Что это с Олегом Николаевичем? Он, как и водилы, очень недоволен своим научным руководителем, поддерживает Лазарева. Как-то это подозрительно... А и хрен с ним, наливай!

Телевизор продолжал восхищаться подвигом наших бойцов в подземной газовой трубе, выяснялись новые подробности операции «Поток», благодаря успеху которой российские войска освободили Суджу. Трудно было не ругаться матом. В августе прошлого года за сутки сдали огромный кусок Курской области, Суджанский район, после этого полгода в кровопролитных боях его отвоевывали и только теперь взяли этот районный центр.

Еще, как оказалось, операция «Поток» проводилась восьмого марта, а Родион Петрович в это время наслаждался дольче витой, любовью с бывшей студенткой, а потом заключал соглашение с отвратительным деловаром. Стыд выжигал ему глаза, которыми он смотрел на кадры происходящего в Курской области. Но ничего, час расплаты близок, и пусть за него потом отомстят небесные янгане.

Что там о них сказано в Википедии, которую еще пока не заменил Акин?

«Янганы — коренной малочисленный финно-угорский народ, проживающий на северо-востоке Западной Сибири, в основном в окрестностях города Лангедым. Традиционные промыслы — рыболовство, охота, оленеводство и медведеводство. Традиционная религия — шаманизм на основе тенгрианства, Православие не прижилось, хотя многие янганы переиначивают свои исконные имена на русские, напр. Алгыдын — Александр, Мигидын — Михаил, Саргир — Сергей, Нихня — Николай и т.п. Самоназвание “янганёк” или “янганесь” означает “лучшие люди”, что свидетельствует о некотором национализме в среде янганов, считающих себя высшей расой Сибири. Именно благодаря этому на протяжении многих веков янганы подвергались притеснению и даже истреблению со стороны хантов и манси. И если хантов сейчас насчитывается 31 467 чел., а манси около 12 тыс., то янган осталось всего 3 тысячи 111 чел. Антропологически, обладая общей грацильностью (миниатюрностью строения), янганы выше ростом, чем ханты и манси, средний рост у мужчин 170 см, у женщин — 165 см. Волосы прямые, черные или русые... Религия янганов отличается принципами демократизма, они верят в предков, которые на небе становятся богами, и время от времени собирают верховное правление, которое называется Ухня, оно выносит судьбоносные решения для янганов и, исполняя особые молитвы, может выносить смертные приговоры врагам янганского народа. Известны случаи, когда таких врагов постигала каря хала — черная смерть, человек мгновенно чернел и умирал в страшных судорогах. К примеру, так скончался красный комиссар Илья Гром (Гроссман), чинивший жестокие расправы над янганами, не желавшими принимать советскую власть. Специалисты по оккультным наукам приписывают это явление сильным экстрасенсорным способностям янганских шаманов “бывесь” (ср. с венг. büvesz — колдун)».

Может, до того, как придут казнить Родиона Петровича, верховная янганская рада примет постановление о каря хале для Анатолия Донатовича? О великая Ухня! Услышь его моления и просьбы янганина Миши, который, вероятно, на самом деле Мигидын!

«Янганский язык многие исследователи, как, напр., Л.Н. Гумилёв, считают праязыком угро-финнов. В нем сохранились даже такие слова, которые в венгерском и финском заменены из других языков, включая русский. Напр., “водка” по-фински и венгерски “vodka”, янганы же используют древнее “айря”; “медведь” по-венгерски “medve”, а по-янгански “баря”, и это не заимствование английского “bear” или немецкого “bär”, а исконно янганское слово. Ударение в венгерском фиксированное, на первый слог, в янганском же оно плавающее...»

Прикольно. Жаль, нет времени выучить янганский!

Утро стрелецкой казни оказалось таким же серым, как на картине Сурикова. Выйдя на балкон, человек в красно-бело-зеленом халате снова увидел падающий снег и подумал, что при такой погоде связь с Ухнёй ухудшается и вряд ли небесное правление примет решение вовремя.

Слой снега уже подбирался к балконам второго этажа. Палачам не понадобится утруждаться, достаточно связать приговоренного по рукам и ногам скотчем и бросить с балкона третьего этажа, он провалится в толщу снега и задохнется. Можно и не связывать, а по весне, обнаружив подснежничек, постановить, что был пьян, упал, захлебнулся снегом и замерз.

«Доброе утро, Олег Николаевич! Отправили?» — не выдержал и написал Родион Петрович. Ответ пришел быстро: «Еще нет. Может, передумаете и перепишете?» — «Ни в коем случае. Русские не сдаются!» — «Что ж, дело ваше. Я вас старался отговорить, умываю руки». Тоже мне Понтий Пилат по общественным связям!

Позавтракать профессор решил основательно. Выпишут новый счет, у него кукиши всегда под рукой в бессчетном количестве. Спустился в ресторан и заказал себе черной икры, осетрины горячего копчения, морских гребешков, салат из крабов, бутылку «Вдовы Клико». Постояльцы гостиницы успели уехать до начала снежного коллапса, он завтракал в одиночестве и, подняв бокал, сказал официанту с надписью на бейджике «Артур»:

— Сегодня пятница, четырнадцатое, можно расслабиться.

— А я и не напрягаюсь, — пожал плечами Артур.

— А вас еще не уволили?

— Пока не за что.

Стало скучно, и он приказал перебросить завтрак в «Будапешт», где его и прикончил под «Вдовушку». Перечитал эсэмэски от Ларисы, на сей раз брошенная жена не проявляла оригинальности, сыпала скучным снегом увещеваний, просила одуматься. И он написал ей: «Возможно, развод не понадобится, ты станешь вдовой».

А Ростислава, дрянь такая, даже не соизволила не то что появиться, а хоть как-то обозначить свое присутствие в его мире. Ему стало тревожно за нее: вдруг их связь все же обнаружилась и злодей умертвил ту, в которую был безнадежно влюблен? Тревожно за нее и за себя.

Зловещая тишина царила вокруг — и в номере, и над великой сибирской равниной. Именно такая наступает в камере смертника за несколько минут до того, как явятся и поведут его на свидание с гильотиной.

Телевизор рассказывал о подробностях операции «Поток». Герои целых четыре дня ждали в трубе сигнала о том, чтобы выходить наружу и вступать в бой с бандерлогами. Невозможно себе представить! Это какой выносливостью надо обладать! В тесной трубе, в затхлом пространстве, не зная, что их ждет. А лейтенант запаса Родион Лазарев лежит себе в кровати, смотрит телик, и его потряхивает от ожидания расправы. В удобстве. Хочешь — выпей, хочешь — поешь, да и без того уже сыт и пьян. И ропщет, бессовестный.

А может, прыгнуть с балкона в толщу снега и не дать палачам насладиться его смертью? Самому себя казнить за всю прошедшую жизнь, в которой не было войн, голода, бездомности, лишений, болезней. Жилось себе и жилось, как хотелось бы многим, кто погибает на фронте, умирает от голода и болезней, скитается, не имея крыши над головой, теряет самых близких и любимых, у кого разбомбили жилище и отняли все, что имел.

Еще по телевизору говорили о предстоящем тридцатидневном замирении с Украиной, придуманном Трампом для того, чтобы за этот месяц перевооружить, пополнить и усилить армию бандерлогов для дальнейшей кровопролитной войны с Россией. Неужели Путин пойдет на эти требования Америки? Неужели позволит бандерлогам усилиться, чтобы они могли продолжать убивать русских парней во имя того, чтобы америкосы у себя за океаном спокойно продолжали нюхать свои кокаины и веселиться, радуясь тому, как дальние потомки персонажей «Истории села Горюхина» и «Вечеров на хуторе близ Диканьки» истребляют друг друга!

И Родиону Петровичу оставалось утешать себя тем, что он не увидит этого позора, разве что с того света, где он, возможно, встретит представителей янганского верховного небесного правления и скажет им: «Привет, Ухня!»

Он усмехнулся, но ему, бедняге, уже было не до смеха. Он представлял себе, как в данные минуты Анатолий Акин читает его возмутительный второй вариант, как его корёжит и какие мучения он придумывает для профессора Института киножурналистики. Да минует меня чаша сия!

Прошло два часа, а никто не приходил его арестовывать. Написать, что ли, предсмертную записку? Или Ларочке на почту отправить подробный рассказ о том, что с ним случилось в Лангедыме и во что все может вылиться? Но стоило ему подумать об этом мудром поступке, как во входной двери тихонечко щелкнул электронный замок, и дверь стала медленно-медленно приоткрываться. Нет, нельзя, чтобы убийцы тайком проникли и расправились с ним, пока он лежит в расслабленной позе на диване. Смерть надо встречать стоя и с раскрытыми объятиями! И он встал, подошел к двери, резко распахнул ее. Тотчас в «Будапешт» ворвалась она, бросилась ему на шею, стала осыпать лицо поцелуями:

— Препод, родненький, что ты наделал! Зачем? Он только что прочитал, и я видела его лицо, желваки на скулах так и плясали. Тебе нельзя оставаться в номере. Иди туда, где есть свидетели, чтобы все видели, как тебя схватят. Срочно одевайся!

Она даже помогла ему одеться и поцеловала на прощание:

— Мне нельзя здесь оставаться. Беги и ты. Туда, к стойке.

Убежала в своем строгом черном платье, заставив его полюбоваться напоследок ее изящной фигурой. И он сам поспешил покинуть номер и спуститься вниз, вспомнил, как проникнуть в гараж, и очутился там. В гараже застал только Бориса.

— Товарищ журналист? — удивился он.

— Меня зовут Родион Петрович, — зачем-то представился москвич. — А Миша и Олег ушли?

— Мы допили, и они отвалили. А что?

— Хорошо сидели, хотелось продолжить. Скучно и одиноко.

— Конечно, все, кто поумнее, успели слинять, пока дороги были открыты. Садись, Родион Петрович. Хочешь, могу позвать их.

— Хочу, вот деньги на выпивон-закусон.

— О, неплохо. — И, взяв три пятитысячных, завгар деловито удалился.

Сразу пропел петух. «Ни разу в жизни не была вдовой», — писала бывшая жена, де-юре еще остающаяся таковой.

Ну где там эта шоферня? Нехорошо, что он один. И только он подумал об этом, как появился Оболов. Посмотрел вокруг, заметил Родиона Петровича, но не пошел к нему, а лишь как будто понюхал воздух, после чего неожиданно удалился, подобно тем двум крысам, что приснились городничему. Вернулся завгар и пригласил на те диваны, на которых не так давно они сидели вчетвером:

— Порядок, сейчас Олег все доставит. Мишки только не будет.

— Где же он? Никуда же нельзя уехать.

— Заперся и молится своему небесному совету директоров.

— Может, чего и вымолит?

— Не думаю, — усмехнулся Борис.

— Почему?

— Да так...

— Боря, вам сколько лет?

— Сорок пять, а что?

— А Олегу?

— Сорок, а что?

— Мише, полагаю, лет эдак тоже сорок, правильно?

— Тридцать пять. А что?

— А то, что мне в этом году исполняется пятьдесят, и я среди вас самый старший, а потому прошу на мои вопросы не отвечать уклончиво. И не спрашивать «а что?». Дела здесь, в Лангедыме, обретают очень серьезный характер, и нам необходимо во всем конкретизироваться.

— Это как?

— А так, что отныне я возглавляю местную ячейку союза борьбы за дело трудящихся против мировой буржуазии в лице Анатолия Акина и его приспешников. Меня зовут Родион Петрович, фамилия Лазарев. Вы, Борис, по возрасту назначаетесь моим первым заместителем. Как ваши отчество и фамилия?

— Погребничий Борис Борисович, а что?

— Олега как? И без «а что?».

— Костров Олег Дмитриевич. У Мишки фамилия как в «Белом солнце пустыни» — Сухов. А отчества я не знаю. Да он и отца своего не знает и не хочет знать.

— Как это? Разве у янган с этим не строго?

— А так, что отец от него отрекся. У янган такие обычаи, что озвереешь. Они на лодке плыли, Мишка маленький был, лет семи. И вдруг упал с лодки. Прямо в реку...

— Это ты про Мишку рассказываешь? — Появился Олег, и на столе образовались запотевшая бутылка водки, коробка сока мультифрукт, краковская колбаса, буженина внарезку, черный хлеб, банка соленых огурчиков, килечки без головешек и косточек. Красота!

— Про него, бедолагу, — кивнул Борис и продолжил: — Хотел было обратно в лодку, а отец его отпихнул и поплыл дальше.

— Говнюк! — вставил слово Олег, отныне известный как Костров, и продолжил обихаживать застолье. — Белого хлеба не принес.

— Да и хрен бы с ним, — махнул Борис, известный уже как Погребничий. — Мишка в реке барахтается, а он, гад, поплыл дальше. Даже не обернется. Представляете, Родион Петрович, что пережил мальчонка?

— Да уж... А почему?

— Мишку наши русские мужики выловили, спасли, повезли к отцу в становье. А тот и говорит: так, мол, и так, ля-ля-тополя, это отныне не мой сын, он отныне принадлежит реке.

— Прикиньте, какие у них обычаи варварские!

— Если ребенок в лодке не удержался и упал в реку, он больше не янганин, а принадлежит реке.

— Дикость какая! — искренне пожалел Мишку киновед.

— Поэтому я и говорю, что ничего у него не выйдет. Небесный совет не послушается его молитв. Зря только старается. Заперся в комнате отдыха и шаманит. Давайте выпьем за то, что Родион Петрович предлагает.

— А что он предлагает?

— Тайное общество борьбы против буржуазии. Он его возглавит, я заместитель. Все по старшинству. Долой буржуазию!

Они чокнулись, выпили ледяной водки, килечки с черным хлебом показались в тысячу раз милее всяких фуа-гра, а буженина вкуснее французского жамбона.

— И кто же его воспитывал?

— Мишку-то? Детдом, кто же еще? А все равно числит себя янганином, дурачок.

— Жалко его.

— Конечно, жалко, только я пас, — сказал Олег.

— В смысле?

— С юности дал себе клятву ни в какие общества не вступать. Так что извиняйте, Родион Петрович. Информацию поставлять готов, но не более.

— Поставляй, — хмуро произнес Погребничий.

— Пожалуйста. Это ни от кого не секрет. Вот вы, товарищ журналист...

— Родион Петрович он.

— Вот вы, Родион Петрович, сколько зарплату получаете?

— Где-то со всеми надбавками и премиями в месяц сто тысяч выходит.

— А водилы в «Универсуме», как думаете, сколько? Даже не мучайте свои мозга. Полтан.

— Пятьдесят тысяч? Да ладно! — не поверил профессор.

— Ничего не да ладно, — поддержал Олега Борис. — Полташку. А при этом не смей подрабатывать. Они, конечно, тайком бомбят, но, если узнают, сразу на выход.

— Погодите, ведь Акин же миллиардер.

— Причем долларовый. Если его бабло на рубли пересчитать, триллионы получатся, — продолжал информировать Костров.

— И вы после этого не хотите бороться за дело трудящихся?

— А что толку? Боролись, боролись, целую советскую власть пережили, а эти людоеды как жировали при царях, так теперь снова жируют. И уже никакого Ленина на них нет и не предвидится. — В словах Олега нельзя было не признать правду.

— Ни Ленина, ни Сталина, — добавил Борис.

— Так что выпьем за гиблое время в гиблом месте, — налил всем по новой Костров. — Лангедым же как переводится? Разве не так?

— Беличье гиблое болото, — кивнул Родион Петрович. — Только я что-то не знаю таких белок, которые бы на болотах водились.

— Это мы с вами, — засмеялся Погребничий.

Чокнулись, выпили, закусили. Краковская колбаска с горчичкой тоже оказалась не хуже дюлайской.

— Ладно, вижу, не создать нам партию борьбы за дело пролетариата, — усмехнулся доктор искусствоведения. — Но хотя бы об одном я могу вас попросить?

— Попросить можете.

— Меня сегодня должны арестовать. Вы уж потом засвидетельствуйте, что видели, как меня схватили и увели в неизвестном направлении.

— Извини, Родион Петрович, у меня детей двое, — скис Костров.

— А у меня внуков трое, — добавил Погребничий.

— Да вас же так и так уволили! — возмутился Лазарев.

— Сегодня уволили, а завтра снега сойдут — и, глядишь...

— Эх вы! Ладно, живите. — Родион Петрович растерялся от такого малодушия со стороны тех, кого он уже начал считать соратниками по борьбе. — Что там Путин? Не сдался еще на милость Трампа?

— Вроде бы нет еще. Да он не может. Ведь народ тогда, армия восстанет.

— С такими, как вы, восстанет, как же. Слыхали песню Маршала? Александра Маршала, певца.

— Какую?

И, поискав в смартфоне, неудавшийся Ленин–Сталин нашел и включил сильную, по его мнению, песню Александра Маршала «Если будет приказ “Назад!”». Дослушали:

— Хорошая песня. Правильная.

— А сколько не шофера получают? — продолжил вытягивать информацию Родион Петрович. — Ну, другие работники его предприятий.

— Да столько же, как и водилы. Очень жадный! Мишку-то он почему уволил? Тот осмелился прибавки попросить. Говорит: «Я вас вожу, как самого главного, люди уверены, что я деньги лопатой гребу, а на самом деле с гулькин чик». Тот как заорет: «Мало тебе? Так вообще уволен!» Этому, как вы говорите, буржую за тысячу рублей человека убить что таракана прихлопнуть.

— Ну, я бы так не стал категорично утверждать, — заюлил Олег, потупив глазки. — Давайте за то, чтобы снег сошел, а вместе с ним и гнев на милость.

— Все понятно с вами, — загрустил Родион Петрович, и дальше пить с этими трусами не захотелось.

А тут очень вовремя снова появился Оболов, да не один, а в сопровождении лысого качка в черных очках.

— Гробокоп, — сказал Борис. — Это его телохранитель. Говорят, лютый зверь. Акин его из тюряги за убийства освободил.

Оболов и Гробокоп решительно направились к компании.

— Вы, я вижу, любите рабочий класс, Родион Петрович, — весьма иронично заметил Оболов.

— Он меня тоже, — отозвался Лазарев, понимая, что идиллия снова завершена. — Вы за мной?

— За вами. Нам надо кое-куда с вами пройти.

Он встал ни жив ни мертв, без надежды на понимание обратился к Борису и Олегу:

— Ребята, я могу больше не вернуться. Не поминайте лихом.

— Удачи, Петрович, — отозвался Погребничий и отвел глаза в сторону, а Костров и вовсе ничего не сказал, трусливо бросившись срочно что-то искать в своем смартфоне.

— Эх вы, Борис да Барбарис! Интернационал, — пробормотал профессор и пошел куда повели его Оболов и Гробокоп.

Из гаража они свернули в какую-то дверь, которую Олег Николаевич открыл своим ключом, и пошли вниз по мрачной бетонной лестнице в глубокий подвал, а дверь Оболов запер с другой стороны.

— Мы в замок Иф? — спросил, все еще имея силы храбриться, доктор искусствоведения и тотчас сердито воскликнул: — Вот не надо меня так грубо хватать! — потому что Гробокоп стиснул ему левую руку очень больно. — Куда я сбегу, соображайте! Вас как зовут?

— Его Игорем зовут, — вместо Гробокопа ответил Оболов. — Он личный телохранитель нашего научного руководителя.

— Извините, само схватилось, — извинился Гробокоп неожиданно писклявым для его маргинальной внешности голосом.

— Больше так не делайте, Игорь, — с укором посоветовал Лазарев.

Спустившись в подвал, тускло освещенный круглыми запыленными лампами, они дошли до двери, на которой Родион Петрович успел увидеть надпись готическим шрифтом и число 12, но саму надпись не ухватил, что-то длинное немецко-фашистское, типа «Gottmitunsstrasse». Эта дверь оказалась открытой, и они вошли в угрюмый каземат, впрочем, освещенный ярче, нежели подвал. В каземате спиной к ним человек в белом халате, лязгал хирургическими инструментами, уже разложенными на столике, но ему зачем-то понадобилось их перебирать и осматривать.

Сердце Родиона Петровича провалилось в живот, туда, где водка согревала съеденные килечки, буженину и краковскую, перебирая их и осматривая. Гробокоп надавил ему на плечи, усаживая на узкую банкетку, стоящую у стены. Боясь показать им, насколько он струсил, Лазарев весело произнес:

— Когда декабристам лишь только показывали орудия пыток, они сразу во всем сознавались и называли имена соучастников.

— Это вы к чему? — спросил Оболов.

— А этот человек кто? — спросил Лазарев.

— Это, Родион Петрович, отныне ваш бог, — ответил Олег Николаевич. — Шучу, конечно. Это ваш гид. Но помолиться вам не помешает.

— А это что, гинекологическое кресло?

— Оно самое. Я, пожалуй, не стану присутствовать, — сказал руководитель общественных связей и стремительно испарился, а Гробокоп сел в дальнем углу пыточной и занялся своим айфоном с таким видом, будто он папаша, который привел ребенка в музыкалку и намерен ждать часа полтора, пока закончатся уроки.

— Товарищ гид и бог, скажите, где мы находимся? — воззвал приговоренный к казни.

— Мы? — Человек в белом халате наконец развернулся к нему лицом, и Родион Петрович аж подпрыгнул от удивления:

— Батюшки! Ярослав!

— Мы с вами, Родион Петрович, в «Берлине», — ответил Ярослав, натягивая бледно-голубые резиновые перчатки.

— Что-то в вашей гостинице Берлин разительно отличается от других европейских столиц.

— А это Берлин, но подвал здания на Грюнерштрассе, двенадцать. Знаете, что там располагалось?

— Напомните.

— Берлинское гестапо. Вот так в гинекологическое кресло усаживали какого-нибудь Ганса и — какие изверги! — подключали к нему провода. — Ярослав подошел к гинекологическому креслу и стал показывать синие и красные электрические провода. — Эти клеммы — к рукам, эти — к ногам, эту клеммочку вставляли в задний проход, а эту клемму — к кончику пениса. Одно слово — гестаповцы проклятые. Пускали ток, постепенно его усиливали. К концу сеанса от пениса оставался черный уголек, а вместо анального отверстия — обугленная дыра. Представляете, какой кошмар?

— Я готов сознаться во всем и сразу, — шутливым тоном произнес Родион Петрович, хотя ему давно уже было не до шуток, от страха тошнило. Но и окончательно раскисать нельзя.

— В чем же, например? — усмехнулся из своего угла Гробокоп Игорь.

— Ну, например, что создал тут тайную организацию Союз борьбы за освобождение рабочего класса от гнета миллиардеров.

— Это старо, — сказал Ярослав. — Придумали бы что-нибудь новенькое.

— Вы, я смотрю, тоже ничего новенького не придумали, — упрекнул киновед, и ему вновь бросилась в глаза паскудная ямка на подбородке у гестаповца. Мимоходом подумалось: «Интересно, сколько грамм водки в такую уместится? Грамм десять вполне войдет».

— Берлинским гестапо с сорок второго года по сорок пятый руководил Вильгельм Бок, — продолжил Ярослав интонацией гида. — Истинный ариец, штандартенфюрер СС, командир айнзацкоманды «Москау».

— А в сорок пятом он куда подевался? Сбежал в Канаду?

— Застрелился.

— Вот. А нельзя ли, чтобы поскорее настал сорок пятый?

— А вы спешите? Наша экскурсия еще только начинается. У нас, кроме гинекологии, много экспонатов. Вот, к примеру, театр любви. — И Ярослав показал на кровать, стоящую напротив того места, где сидел Гробокоп. — Сюда сажают зрителя, привязывают к стулу, на кровать кладут его жену, или дочь, или даже мать, если она еще привлекательна, и сотрудники нашего учреждения начинают упражняться с ней — тили-дили-трали-вали. Проще говоря, вентилируют. Вы не хотели бы стать зрителем?

— Нет, не хочу. Мать моя умерла пять лет назад, — ответил Родион Петрович, — а жена и дочь в Москве, и сгонять за ними, чтобы привезти, у вас нет никакой возможности.

— Это конечно, — вздохнул Ярослав. — Но может, есть кто-то, к кому вы испытываете сердечную привязанность?

— Хорошо изъясняетесь, — заметил Лазарев. — Где учились красноречию?

— Самоучка. Нет у вас никого на примете, к кому вы неравнодушны?

— Нету.

— А бывает, зритель смиряется с тем, что его близких просто шпилят. Тогда проклятые фашисты на его глазах начинают этих близких истязать, в том числе и током. По той схеме, о которой я уже говорил.

— Какой Вильгельм Бок нехороший!

— Не надо о нем так. Человек идеально исполнял возложенные на него обязанности.

— Вы еще заставьте меня заплакать по поводу его самоубийства.

— Надо будет, и заставим, — усмехнулся Ярослав и достал из кармана халата фотокарточку. — Взгляните. Кого он вам напоминает?

На фото красовался фриц в форме эсэсовца, со свастикой на левом рукаве, характер стойкий, нордический, беспощаден к врагам Рейха. На дубовом подбородке лоснящаяся ямка. Ярослав принял такую же позу, как этот изувер, и стал очень на него похож.

— Вас, — признал Родион Петрович. — Копия. Это Бок?

— Это я.

— Да ладно! Похож, но это же не вы.

— Я. Потому что я и есть Вильгельм Бок. Ваш царь и бог. Потому что я что захочу, то с вами сделаю. Вы отданы в полное мое распоряжение. Раздевайтесь, Родион Петрович.

— Как это раздевайтесь?

— А так. Полностью. Догола. Трусы тоже снимайте. И забирайтесь в гинекологическое кресло.

Гробокоп перестал торчать в своем айфоне и уставился с любопытством, ожидая, что будет дальше, но профессор не спешил исполнять приказ сумасшедшего, считающего себя Вильгельмом Боком.

— Вы, кажется, не услышали, что я вам приказал? — спросил псих.

— Стопэ! — вдруг нашел встречный ход доктор искусствоведения. — Мы с вами сейчас в берлинском гестапо, так?

— Да, на Грюнерштрассе, двенадцать.

— А я-то живу не в «Берлине», а в «Будапеште»! Почувствуйте разницу.

— И?

— Не и, а и-го-го! На какой улице располагалось гестапо в Будапеште?

— Во дает! — восхитился Гробокоп Игорь.

— И кто там был руководителем? Никакой не Бок, а... — Родион Петрович извлек из кармана «Галактику Самсунга» и собрался посмотреть, где располагалось будапештское гестапо и кто им руководил.

Но Ярослав выхватил у него смартфон и гневно зыркнул в сторону Гробокопа:

— Вы что, с ума сошли? Почему до сих пор не конфисковали? Идиоты!

И человек с видом неисправимого убийцы виновато промямлил:

— Ошибочка...

— Просмотрите почту и эсэмэски, сотрите всё. — И мнимый Вильгельм Бок швырнул Гробокопу новый смартфон Лазарева.

Акинский телохранитель поймал, уселся, стал рыться в «Галактике Самсунга».

— Извольте соблюдать правила игры! — сердито заявил профессор. — Немедленно выясните, где в Будапеште гестапо и кто там начальник. Бок или Чпок?

— Рот закрой! — попытался хамить Ярослав, но Лазарев набрался смелости:

— Я вас уволю за некомпетентность! И головотяпство.

— Вы? Меня?

— Я. Тебя. Раздевайся!

Человек, похожий на Бока, опешил. На всякий случай он отошел на несколько шагов и обратился к своему смартфону:

— Все как вы велели. Борзеет, падла. Говорит, что он живет в «Будапеште», требует того гестапо, которое в Будапеште.

— И Боженьку пусть приведут заодно, — добавил Родион Петрович.

— Что-что? — отвлекся от разговора садист.

— Требую личного свидания с Боженькой.

— Он просит Боженьку к нему привести. Хорошо. — Ярослав отключил связь с абонентом — не то с Оболовым, не то с самим Акиным, — растерянно посмотрел на своего подследственного, нахмурился:

— Ждите. Сейчас вам и Боженьку приведут, и самого черта лысого.

— Жду, — ответил Родион Петрович и как ни в чем не бывало улегся на банкетку, заложив руки за голову. — Долго?

— Мне откуда знать?

— Так это ты с Мюллером разговаривал?

Родиону Петровичу вспомнилось, как он читал в воспоминаниях школьной учительницы Путина про то, как будущий президент России загнал однажды крысу в подъезде, собрался ее укокошить палкой, и та, видя, что у нее нет выхода, завизжала и бросилась на Володю, он — от нее, она — за ним, он вниз по лестнице, она вверх и сверху на него прыгнула, в волосы ему вцепилась, он еле от нее отвязался, и тогда на собственном примере осознал, что значит выражение «загнанный в угол зверь».

— Эй, Бок, я к тебе обращаюсь! — нагло переспросил Ярослава загнанный в пыточную профессор.

Ответа не последовало, и он закрыл глаза, мысленно читая «Отче наш». Мелькнула даже нелепая мысль: «Господи Иисусе Христе, сделай так, чтобы небесный совет янганов принял решение о каря хале! И сразу же: прости меня, Господи, не ведаю, о чем мыслю!»

Следом за «Отче наш» он стал про себя читать все остальные известные ему молитвы, даже мысленно спел «Царице моя Всеблагая...» от начала до конца, а она длинная. Вот только многие слова в молитвах забылись, словно с них, как со старых картин, повсюду отвалились облупившиеся краски.

Открыв глаза, он увидел, что Ярослав протирает спиртом свои орудия пыток, и спросил:

— А спички-то где?

— Какие еще спички? — глупо вытаращился мнимый Бок.

— Ну, у Штирлица, когда он ждал Мюллера в застенках гестапо, спички были. Он еще из них всякие фигурки составлял. Спички принесите!

— Ай молодца интеллигент! — засмеялся Гробокоп.

— Спичек нет, — сказал Ярослав.

— Плохо! — с укором произнес Родион Петрович. — Плохо вы, я гляжу, подготовились. Спичек нет, будапештского гестапо не приготовили, о чем вы вообще думали? О тили-дили? Оно и видно.

— Не борзей, а? — попросил Ярослав.

— Я тебе дам «не борзей», — продолжал борзеть профессор. — Как только снега сойдут, уволен на все четыре стороны. И без выходного пособия. А лучше тебе вообще самому себе вставить клеммы и ток пустить. Чтобы потом не мучиться от голода и без постоянного места жительства. Куда там их вставляют? В задницу и на кончик письки? Вот, ложись в гинекологическое кресло и устрой самому себе солярий.

— Родион Петрович, дождитесь, пожалуйста, — взмолился Ярослав. — Ваша участь еще не решена. Приговор обсуждается. Наберитесь терпения.

— Мне скучно, бес! Гробокоп Игорь! Ты все там у меня стер?

— Все, а что?

— Ну, спасибо! А вот если тебя самого стереть, как ты на это посмотришь?

— Как это меня стереть? Не понял.

— А вот так! — И профессор показал, как если бы он ластиком стирал что-то с листа бумаги. — Был Гробокоп — и нет Гробокопа. Это что, фамилия у тебя такая?

— Прозвище. Фамилия другая.

— Гильотинин? Или Колесовалов? Может, Маркиз де Сад?

У Гробокопа зазвонил айфон.

— Да, Олег Николаевич. Хорошо, понял. — И Родиону Петровичу: — А фамилия у меня — следуйте за мной. Вставайте, в другой гостиничный номер переселяемся. — Он подошел и снова схватил запястье арестованного своими стальными пальцами.

— Да больно же! — возопил профессор. — Что вы меня цапаете, будто я все время хочу убежать?

— Идем без разговоров. — Гробокоп повел Родиона Петровича из пыточной, довел до другой двери, открыл ее своим ключом и впихнул несчастного в самую настоящую тюремную камеру.

Глава двенадцатая

Узник замка Иф

Дверь за спиной с грохотом закрылась, и Родион Петрович оказался в кромешной мгле. Словно ослеп напрочь. Входя, он успел увидеть кровать и теперь двинулся к ней осторожными шагами, чтобы не удариться коленкой. Но тут свет зажегся, да такой ослепительный, что глазам больно. Панель люстры, занимающая почти весь потолок, источала не свет даже, а некое белое нестерпимое зарево. Он огляделся. Камера три на три метра, в одном углу умывальник, в другом — унитаз, в третьем — ведро воды с кружкой на цепи. Пол плиточный, но плитка вся ущербная, стены тоже из плитки, какой-то допотопной, отвратительно голубого цвета, вся в трещинах, а в них черная плесень. Из стены торчит вешалка — рогуля советских времен. И все.

Мочевой пузырь заявлял о готовности лопнуть, и узник поспешил его спасти. Первое удовольствие за последний час. Унитаз без сиденья и крышки, пованивает. Хорошо хоть сливной бачок исправен.

— Ну что же, — сказал узник. — От роскоши до минимализма один шаг. Ибо не фиг было каркать про замок Иф.

Второе утешение — что Вильгельм Бок не успел исковеркать его плоть орудиями пыток, не превратил пенис в уголек, не вырвал ногти. Цел и невредим, нигде ничего не болит. Вот только как долго он пробудет здесь? А может, его сюда навсегда упекли? Незаконное удерживание человека в несвободе. Чем карается?

— Ага, хренушки! — фыркнул он, по привычке нырнув в карман пиджака, но обнаружив там пустоту вместо мобилки.

И вдруг резко ощутил пустоту во всем своем существовании. Еще недавно он владел многим: жильем внезвездочной категории, вкуснейшей едой, элитной выпивкой, параллелепипедом денег, а главное — надеждой на обеспеченную жизнь, причем жизнь с Русей, которую успел полюбить. Теперь ничего этого вмиг не стало, даже мобильника, а главное, и наличие самой жизни под вопросом.

— Что же свет такой убийственный! — взвыл он и увидел выключатель, который кровать заслоняла наполовину.

Ринулся к нему, щелкнул, и камера вновь погрузилась в кромешную тьму. Непроглядную, такую, которую в остроумном русском народе именуют «хоть глаз выколи». Только сейчас он целиком оценил абсурдность этого выражения. То есть если глаз выколоть, есть надежда, что сквозь прокол он что-нибудь да увидит. Какой-нибудь садюга Ярослав выдумал такое.

Ничегошеньки не видать! Ни просветика, ни точечки. Квадрат Малевича. Хотя нет, на квадрате Малевича есть кракелюры, и много, а значит, не кромешная тьма. Жизнь теплится там, где есть хотя бы кракелюры, а в нынешней жизни Родиона Петровича ни одного, даже самого тоненького, кракелюрчика.

Должно быть, вообще жизнь зародилась с помощью кракелюров, а изначально стояла мгла, чернота. Потом — крак! — где-то треснуло, трещинка пробежала сквозь мглу, сквозь трещинку вылезла плесень, потом пробился росток, а из ростка пошла растительность. И началось!

Но все возвращается в изначальную мглу, черную и беспросветную.

Зажужжал электронный ключ, дверь распахнулась, и появился хмурый Гробокоп:

— Свет включи хотя бы, что ты тут как крот под землей?

— Он слишком яркий. Нельзя ли как-то убавить?

— Другого света у нас нет. Вот одежда. — Гробокоп шагнул в узкую камеру и бросил на кровать какое-то шмотье.

— Я достаточно одет, — возразил узник.

— Сказано переодеться. Положено в тюремном.

— Да какое право? Держать человека в застенке, не имея никаких юридических оснований! Это подсудное дело.

— Мне помочь?

— Ладно, переоденусь.

Гробокоп вышел, и Родион Петрович вынужденно включил пытку светом. Снял пиджак, брюки, надел выданные черные штаны, они оказались на три размера больше положенного. Профессор не худенький, даже слегка полноватый, после того как в Нежинке стали хорошо платить, но эти тюремные портки с него сваливались, а ремня к ним не дали. К ним выдали верхнюю робу, он собрался ее примерить и вдруг увидел на груди, где сердце, нашитый трезубец горчичного цвета.

— Это что за ухня? — возмутился он. — Эй, надзиратель! Игорь! Гробоко-о-оп! — Стал стучать ботинком в дверь.

Наконец дверь открылась.

— Переоделся?

— Не стану я это надевать, — показал он нашивку.

— А ты что, не хохол?

— С какого хрена я хохол?

— Фамилия чисто хохляцкая — Лупаренко.

— Какой тебе Лупаренко! Я Лазарев. Ла-за-рев. Откуда ты этого Лупаренко взял, дурень?

— А я думал, ты как Ярик. Гляжу, он не спешит тебя потрошить. Жалеет своего.

— А Ярослав украинец, что ли?

— А кто же он? Фамилия — Лященко. Голимая хохляндия.

— А твоя как?

— Моя русская, не сомневайся. Так чё, не будешь одевать робу?

— С трезубцем не буду. Отрицаюся сатаны! Нательный крестик-то можно оставить?

— Крестик можно, а трезубую вилку зря не надеваешь. Был бы как Зеленский на встрече с Трампом, гы-гы.

— Трезубец — традиционный атрибут дьявола. Трехзубыми вилами черти грешников в аду ворочают.

— Так вот почему хохлы себе такой герб взяли!

— Якобы из-за того, что это личный знак князя Владимира Красно Солнышко и Ярослава Мудрого, но на самом деле это знак отречения от христианской веры и принятия сатанизма.

— Гляди-ка, а я и не знал. Тогда давай сюда. И рубашку снимай, не положено.

— Замерзну же.

— Я другую робу принесу, без сатанизма. Носки и ботинки тоже снимай, вон я тапочки принес, они достаточно теплые. Или помочь?

Это «или помочь?» прозвучало как угроза, и Родион Петрович послушался, отдал сорочку, носки и ботинки, остался в одних просторных штанах, надел тапочки, они оказались мягкими и действительно теплыми. Гробокоп ушел, узник сел на кровать и загоревал. Свет бил в глаза, пришлось его выключить и погрузиться в кромешную мглу без кракелюров.

И стало до того жалко себя, что бедный профессор заплакал горькими слезами. Дал слезам волю, покуда его никто не видит. Как долго там Гробокоп будет искать другую робу? Вполне можно наплакаться. Но показывать слезы своим мучителям? Никогда! Русские не сдаются. К тому же его имя Родион от греческого Иродион, что значит «героический». Если он и жил не совсем геройски, то хотя бы умереть должен героем!

Он всегда проповедовал, что без героя нет никакого искусства. Литература и театр зародились лишь тогда, когда появился герой — человек, восставший против отведенной ему судьбы, не смирившийся с волей бездушных древних богов. Первые герои всегда терпели поражение, но сам по себе протест превращал их в полубогов. А потом явился Христос, проложивший человечеству путь через тернии к звездам...

— Пусть и я погибну, — шептал Родион Петрович, утирая слезы, — но не смирюсь с владычеством подлых деловаров!

С голым торсом ему стало холодно, даже зубы застучали, и когда пришел Гробокоп, он встретил его как благодетеля:

— Спасибо! Надеюсь, без эмблемы бандерлогов?

— В смысле бандеровцев?

— Я их бандерлогами называю. Не смотрел в детстве мультфильм про Маугли?

— Слышал только, что такой есть.

— «Слышал»... И книга есть писателя Киплинга. Бандерлоги там — это макаки. Разрушительная сила, придурки такие же, как на майдане. И скачут точно так же: «Кто не скачет, тот москаль!» Но есть огромный питон Каа, который их гипнотизирует и жрет. Понятно, кого он олицетворяет?

— Понятно. Путина, кого же еще?

— Кстати, что там наш Каа? Принял предложения Трампа о тридцати днях перемирия?

— Хрен его знает, я за этим не слежу, как-то фиолетово, что они там решат. Войну три года не могут как следует провести, чтобы уже до Одессы дойти и Львов взять.

— Тут вы, наверное, с Яриком расходитесь во взглядах?

— Ему тоже по барабану. От Украины до Лангедыма далеко.

— Но холуйская любовь к германскому нацизму в нем чувствуется такая же, как у бандерлогов.

— Эта роба годится?

— Годится. А к штанам ремень не полагается? Сваливаются.

— Не полагается. Чтобы бегать не мог. Все, я пошел. Или еще есть вопросы?

— Есть. Надолго меня сюда?

На это Гробокоп не ответил, хмыкнул и ушел, дверь за ним прогрохотала, и долго еще стоял гул. Свет, включенный Родионом Петровичем при появлении Гробокопа, истязал зрение, и, осмотрев себя сколько это возможно, — эх, зеркала нет! — профессор снова погрузился в черный квадрат без кракелюров.

Он согрелся и лег на кровать, застеленную какой-то дерюгой. Голым не поспишь, укрылся лохмотьями одеяла, подушки нет, подложил под голову локоть. Вспомнилось, что в мире есть крысы, мыши, тараканы и прочая казематная нечисть, и стал в тревоге прислушиваться. Но пока никто не шуршал, не скребся, не попискивал, не бегал мерзкими лапками.

Он усмехнулся, подумав, что Каа — питон, буквы переставь, получится «потин», «о» на «у» замени, и получится кто? Правильно.

А хорошую он лекцию прочитал Гробокопу. Глядишь, он заговорит об этом с Ярославом, подерутся, Гробокоп убьет поклонника гестапо. Красота!

А как это, интересно, сей Ярослав Лященко, одновременно служит и гостиничным уборщиком, и костоломом? Это как раз понятно. В лангедымском гестапо работенки в миллион раз меньше, чем в берлинском, такая радость выпадает редко. Должно быть, в девяностые и в начале двухтысячных Ярик купался в своей тайной работе. Вот ведь персонаж! Небось домашние и знать не знают про то, как он облачается в белый халат, натягивает блакитные перчатки и наслаждается своим секретным ремеслом. Руки чешутся написать сценарий о таком гаде. Жаль, Балабанов помер, пил много, чертяка, а то он бы хорошо снял. Есть Жора Крыжовников, он сможет. Только не Звягинцев, вот кого Родион Петрович терпеть не мог. Превратил кино в мертвечину, актеров заставил произносить слова невнятно, будто покойники говорят, и теперь каждый второй режиссер этим идиотским приемом пользуется, и, чтобы понять смысл произносимых слов, надо прислушиваться, как глухому. То ли дело раньше существовала школа кинематографа, звукооператоры старались, и зритель четко понимал, что говорят герои. А этот напакостил в отечественном кино, осудил Россию за то, что решила вернуть себе свои исконные земли, да и свалил во Францию.

Но есть, есть хорошие режиссеры, новые появляются, нельзя терять надежды на то, что за российским кинематографом будущее!.. А не только славное советское прошлое. О чем он в последнее время много писал и выступал, доказывая, что Сокуров и Звягинцев это путь к гнилому оврагу, мертвечина, за что Гильдия киноведов и кинокритиков окончательно придушила киноведа Лазарева, не давая ходу его статьям. Если раньше бунтарей против советской культуры гвоздили и клеймили, то теперь гладиаторов, восстающих против диктатуры либерализма, уничтожают иначе — их замалчивают. При советской власти несогласных ждала травля, теперь хуже — небытие. Ты как бы есть, существуешь, работаешь, но тебя как бы и нет. Родиона Лазарева не стало после 2014 года, когда он отказался подписывать обращение кинокритиков во главе с Плаховым к украинцам «Мы с вами!». Еще больше его не стало через восемь лет, когда он не подписал открытое письмо КиноСоюза против вторжения России на Украину. Плахов лично спросил его:

— Родион Петрович, вы что, поддерживаете убийство женщин, стариков и детей?

— Вы забыли перечислить кошечек и собачек, Андрей Степанович, — ответил Лазарев. — Нет, я не поддерживаю убийство невинных, но я за то, чтобы отнять территории, с которых наносят удары по старикам, женщинам и детям Донбасса. Я, знаете ли, не сталинист.

— А при чем тут Сталин? — взвился главный российский кинокритик и киновед.

— Он слишком любил Украину и подарил ей огромные территории Новороссии, а потом еще и Хрущ облагодетельствовал украинцев, подарив им Крым. Советская власть создала Украину, а та ответила ей черной неблагодарностью. Я вас, конечно, понимаю, вы с Западенщины, но я-то потомственный москаль. И мы с вами не в Киеве и не во Львове, мы в Москве, пан Андрий.

Признанного корифея отечественного киноведения Родион Петрович откровенно ненавидел, и если Плахов главным мировым кинорежиссером провозглашал Лукино Висконти, то Лазарев писал о потомке миланских герцогов издевательские статьи, где доказывал занудство и бессодержательность большинства его фильмов, помпезных до пижонства и одновременно суетных, поверхностных, где человека заменял костюм, ни один персонаж не вызывал сочувствия, не говоря уж о сострадании. Лазарев нарочито глумился над гомосексуальной эстетикой признанного мастера, называя ее антиэстетикой, даже выдумывая смешные анекдоты, как Висконти изменял своему старому мужу Франко Дзефирелли с молодым австрийским актером Хельмутом Бергером, весьма посредственным и некрасивым, похожим на зверька с вечно злобной мордочкой. Плахова и его окружение это бесило, Лазареву перекрывали кислород как только могли, что в свою очередь бесило жену Ларису, которую раздражали не враги мужа, а то, что муж не мог находить компромиссы, мириться с засильем любителей так называемых нетрадиционных ценностей, ставших для Европы давным-давно куда более традиционными, чем некогда считавшиеся традиционными.

Воспетый Плаховым балабановский «Груз 200» Лазарев называл преступлением перед идеалами искусства, «Восемь с половиной» он расценивал как поворотный фильм Феллини от лучшего к худшему, Звягинцева он называл кинокадавром, а «Ивана Грозного» Эйзенштейна Родион Петрович и вовсе с садистским смакованием отрывал по кусочкам и каждый кусочек обгрызал до косточек, а косточки потом скармливал собакам, как деловар Акин останки своего соперника Михрюткина. А все эти режиссеры и их картины входили в джентльменский набор Плахова и остальной гильдии. Когда Элеонора Люблянская провозгласила «Забавные игры» Ханеке великой кинематографической революцией, Лазарев вышел сражаться с ней не на жизнь, а на смерть. И конечно же его признали прокаженным, когда он решительно пошел в атаку на Сокурова, да и как мог поступить иначе честный человек после сокуровской «Сказки», в которой Христос вместе со Сталиным, Черчиллем, Муссолини и Гитлером находится в прихожей у Господа Бога в ожидании Своей участи — в рай Его или в ад! И Сталин ворчит на Спасителя: «Вставай, бездельник, ты уже провонял, от тебя исходит трупный запах, ты всем надоел со своими поучениями». «Трупный запах давно исходит от фильмов самого Сокурова, — писал Родион Петрович в своей прошлогодней статье. — Эта сокуровская мертвечина воняет на всем пространстве отечественного и мирового кинематографа так, что невозможно вдохнуть, чтобы не отравиться». «Удивительно поведение нашего Минкульта, — продолжал Лазарев. — Очередной сокуровской тухлятине не выдано прокатное удостоверение без какого-либо объяснения причин. Тем самым зрителю дана завлекаловка, и зритель будет стараться найти и посмотреть эту откровенную муть. Вместо того чтобы объяснить: прокатное удостоверение не выдано по причине вопиющей творческой несостоятельности фильма, которую автор пытается прикрыть скандальными хулиганствами антихристианского характера. Голый король скрывает свой увядший пенис собственным кукишем. Вместо того чтобы объяснить: фильм запрещен к показу на законных основаниях, поскольку автор нагло оскорбляет чувства верующих, Минкульт сыграл в молчанку. Осенью позапрошлого года на своем ютуб-канале “Кровавая барыня”, ненасытная падальщица из рода грифов-собчаков, устроила закрытый показ неумной и хамской “Сказки”, исторгала из своего зловонного клюва лишь восклицания в стиле Эллочки-людоедки: грандиозно! шикарно! железно! знаменито! блеск! И никак не объясняя своих восторгов. Сокуров хорош, потому что это Сокуров. Он создает свой уникальный мир. Ну и пусть дальше создает себе его в личном клозете, сидя на унитазе. Зачем выставлять напоказ свои испражнения? Забавно то, как устроительница так называемого закрытого показа призывала всех, у кого под рукой есть скотч, отмотать побольше и заклеить рот инквизитору Лазареву, чтобы не успел выпустить свои проклятия в адрес очередного “шедевра гения”».

— Дожил, Лузарев, тебе уже скотчем рот заклеивают, — ворчала Лариса, которая не требовала от него подписания воззваний «Украинские нацики, мы с вами!», по поводу СВО высказывалась, что ее родные хохлы довели до войны с русскими, потому что «зовсим з глузду зъихалы», но считала, что он должен вести себя осторожнее, поскольку в России сейчас пятых колонн пятьсот пятьдесят пять, а у нас внуки растут, их могут в заложники захватить, поумерь пыл, Лузарев, бери пример с друзей, они-то на рожон не лезут.

Отвлекшись на мысли о кино и окончательно согревшись, Родион Петрович не заметил, как уснул, намучившись и наволновавшись за часовое страшное утро стрелецкой казни.

Проснулся оттого, что стало хреново. Плохо бывает перепить, но еще хуже недопить, как в его случае. Вспомнился анекдот, как двое мужиков встретились у ворот рая и решили напоследок выпить, но дождались третьего, а он только поднимет стакан — исчезает, только вернется, только сядут — опять исчез. «Долго ты еще будешь издеваться?» — «Да я не виноват, это все сволочь реанимация!» Вот и он на краю гибели садился с рабочим классом выпить напоследок, да Оболов и Гробокоп в роли реаниматоров выступали. И теперь мучила чудовищная жажда, хуже нее только ослепительный свет. Но пришлось его включить, дотянуться до ведра с водой, загреметь цепью, зачерпнуть и испить холодной воды с привкусом ржавчины. Но в детстве у них на даче была примерно такая же вода, и он даже получил удовольствие от детского воспоминания, да и жажду утолил. Мало того, вторую кружку зачерпнул и выпил.

До чего же свет немецко-фашистский! Пришлось выключить. Стал думать о том, что хорошо бы ему о себе книгу написать, вспомнить детство, юность, молодость, взрослую пору. «Моя жизнь». Нет уж, он не так назовет. А как? Надо подумать. «Родион — значит героический». Ага, смешно. «На стыке столетий». Так бы пафосно советский писатель назвал. И тут родилось отличное название, одновременно и ироничное, и точное: «Года и годы». Прикольно. А что, года — это что-то величественное, значимое, а годы — так себе, мимолетное.

Конструкторское бюро, располагающееся в пентхаусе его тела, проснулось и вовсю работало, продумывая план будущей книги о себе любимом. Тоже хорошее название — «О себе любимом», но кокетливое. Дрянь так-то, если оценить как следует. Не название, а названьице. А «Года и годы» классно. Вот какие, допустим, можно отнести к категории «года», а какие — в раздел «годы»? Идут года, но промелькнули годы. Сейчас у него какой период жизни? Предыдущие были годы. А с началом поездки в Лангедым начались года. Последние года. Которые надо прожить максимально достойно, а может, и героически.

Захотелось составить хронологическую таблицу, начинающуюся со слов: «22 июня 1975 года в Москве родился на свет Родион Петрович Лазарев». Да, блин, Гробокоп, собака, конфисковал «Галактику Самсунга»! Современный человек без мобилки все равно что гроб без могилки.

Тема смерти, хочешь не хочешь, продолжала витать над несчастным узником. А хуже всего — непроницаемая мгла неизвестности, в которую он оказался погружен. Сколько его тут продержат? Когда явятся приводить приговор в исполнение? Голимый саспенс!

Надо подумать, раскинуть мозгами. Если его заставили переодеться, значит, решили тут помариновать долго. Возможно, смертный приговор вынесен, но когда его исполнят, еще не решили. В точности как в обычной практике исполнения наказаний. Значит, сколько-то дней у него есть. Может, удастся выпросить ноутбук и написать «Года и годы». А заодно и сценарий «Лангедымское гестапо».

Хорошо, что Акин не знает о том, как к Лазареву относятся Собчак, Люблянская, Плахов и иже с ними, а то бы они с удовольствием примчались поглазеть, как будут истязать и казнить ненавистного бунтовщика, восставшего против их отродья.

Только бы деловар не заставил вернуться к «Моей жизни» в том виде, в каком она ему самому кажется приемлемой. То, что он отверг первый вариант начала, чистейшей воды абсурд, даже без примесей ржавчины. То, что его разъярил второй вариант, это как пить дать.

А пить опять хотелось, и Родион Петрович снова отведал ржавой водицы. Захотелось выпить и закусить. В темноте кто-то заскребся. Наконец-то крыса пожаловала. Но нет, не крыса, живот. Это в желудке так скреблось, что хоть себя съешь. И ведь неизвестно, который час, день или вечер, сегодняшнее число или уже завтрашнее, четырнадцатое марта или пятнадцатое. Ну точно как Эдмон Дантес в замке Иф. А кстати, почему Дюма дал персонажу фамилию убийцы Пушкина? Когда он навалял «Графа Монте-Кристо»? До дуэли на Черной речке или после? Кажется, после. Наверное, во французском обществе проклинали русских дикарей за то, что они осудили бедненького Жоржа Дантеса, который всего-то застрелил какого-то там русского поэтишку, подумаешь делов-то? Соберутся и давай жалеть своего Жоржика, а Дюма слушал, слушал да и решил дать своему многострадальному персонажу имя кавалергарда, изгнанного из варварской России. Так сказать, ловкий маркетинговый ход.

Мысли Родиона Петровича роились в кромешной мгле камеры. Они толкались, наступали друг другу на пятки, даже дрались между собой. Года и годы, Жорж и Эдмон Дантесы, гостиничный служка по совместительству палач-изувер, исповедующий гестаповскую религию, Плаховы и Люблянские с Собчаками, крысы и тараканы, зависимость современного человека от гаджетов, как поступит Каа в ответ на подлые предложения американского деловара устроить тридцатидневное перемирие, чтобы перевооружить и восполнить армию бандерлогов... Это и многое другое копошилось в конструкторском бюро пентхауса столь нагло, что он даже испугался, не сойти бы с ума.

Включил свет и рыскнул по камере, но не увидел ни крыс, ни тараканов, ни прочей нечисти, даже мокриц. Однако не успокоился, потому что ему же еще не приносили еду, а как только принесут, все эти захребетники тут как тут объявятся. Кстати, почему его не кормят? И курить хочется, а где-то там чудесные душистые сигарки «Ромео и Джульетта». Интересно, какими национальными тюремными блюдами его станут угощать? Баландой? Он даже и знать не знает, что она такое. Какая-то похлебка, кажется. Навалят чего попало, жри. Поначалу нос отвернешь, а наголодаешься и станешь жрать за милую душу. Селедочные головы. Тухлые объедки. Фу, гадость. Да еще свет этот бессердечный!

Он снова погрузился во мрак, и сердце заныло от тоски. Возможно, его станут морить голодом. Вот изуверы, несколько дней кормили деликатесами, поили эксклюзивом, а теперь получи голодную смерть. Смеялся над америкосами с их пепельной средой в первую неделю Великого поста, сам в последние лет двадцать посты не соблюдал, так теперь напостишься за всю свою грешную жизнь. Святым станешь. А что, вон Мария Египетская, уж какая неслыханная грешница была, с мужиками крутила в немыслимых количествах. Это сейчас называют благозвучным словом «полиамор», что значит «многолюбие». Раньше говорилось: «беспорядочные половые связи», а теперь «полиаморность», раньше девушек нетяжелого поведения называли распутницами, шлюхами, шалавами, а теперь, гляньте-ка, они полиаморки. Это как в девяностые годы проституток стали поэтично называть ночными бабочками и путанами, будто от этого сущность явления изменилась.

Но мыслями сыт не будешь, а желудок, словно гестаповец, взялся пытать узника: «Говори, где скрывается подполье! Отвечай, кто руководитель и где его можно схватить! Называй явки, пароли!»

Десять лет назад у Родиона Петровича обнаружили в желчном пузыре большой камень, и пузырь приговорили к ликвидации. Его положили в больницу: «Сегодня ничего не есть, завтра будем делать операцию». На другой день опять: «Сегодня ничего не есть, завтра операция». И так четыре дня. И ничего, выдержал, притом что остальным в палате приносили завтраки, обеды и ужины, которые распространяли запахи. Больше в его жизни ни разу не приходилось столько дней голодать. А каково было блокадникам Ленинграда? Вспомнился подвиг сотрудников Института растениеводства: они сидели на коллекциях семян пшеницы и прочих злаков, но, умирая с голоду, не съели ни единого зернышка! Каково им было? А нынешним несчастным в подвалах городов Новороссии? А тем ребятам, которым не просто ничего не есть, а еще при этом по газовой трубе идти либо согнувшись, либо вприсядку, походкой гуся, да еще тащить оружие и боеприпасы? Ему хотя бы не надо в бой идти. Хотя сейчас он и готов в бой, на любые подвиги способен, лишь бы не гнить тут взаперти, не зная своей судьбы.

Вдруг вспомнилась жалобная судьба янганина Миши, представилось, что он пережил, когда упал в реку, а папаша его отпихнул и поплыл дальше, не оборачиваясь. И он, барахтаясь в холодной сибирской речке, с ужасом и тщетной надеждой смотрел, как отец, которого он так любил, уплывает все дальше и дальше в своей лодке. Ужас какой! А теперь этот деловар его спихнул со своей лодки, плыви дальше как хочешь. А главное, и платил, сволочь, не так много, как мог бы обладатель личного состояния в тринадцать миллиардов долларов. Лазарев в Неженке вдвое больше получает, чем возница у богатейшего буржуя.

Эх, поздно Родион задумался о создании Союза борьбы за освобождение рабочего класса! Еще в девяностых следовало начинать, когда коммунист Зюганов струсил и не стал бороться против Ельцина, превратился в оппортуниста. Тогда Лазареву было двадцать, самое время становиться новым Лениным и Сталиным, взять себе боевой псевдоним. Какой? Допустим, Пулин. Хотя нет, скажут: «Путин — Пулин». Да и пуля дура, как говорил главный герой его «Неуживчивого исполина». Штыков? Саблин? Шашкин? Клинков. Родион Клинков — звучно.

Но писать революционные работы на темы новых задач пролетариата — скукотища! Нет, не стал бы он новым Лениным-Сталиным, и он прекрасно это понимает. И водилы это сразу почувствовали, не воспламенились, не зажег он в них искру, чтобы разгорелось пламя, мгновенно предали его. Эх, ребята, ребята, что ж вы так? Еще надеются, что Акин вернет их к себе, как собачонки, которых отогнали, а они все идут вдалеке следом понуро и смотрят виноватым взглядом: пожалей, приласкай, покорми. Только Миша где-то там заперся и шаманит. Шамань, Миша, шамань, ведь ты янган, Мишка, янган не плачет и не теряет бодрость духа никогда. Покинутый в реке родным отцом, стань народным мстителем!

Родиону Петровичу вспомнился его отец. Уж Петр Лазарев никогда бы не бросил сына в реке, спас бы, обогрел. Где ты, папа? Твой сынок в беде! Приди на помощь с того света! Или ты, мамочка! Вспомни, как однажды ты тащила своего Родечку из кузова с расплавившимся на солнце гудроном. Какой-то придурок оставил неподалеку от их дач этот кузов, а стояла жара, гудрон расплавился, в него попадали цыплята, куры, увязали и гибли. А пятилетний Родька полез спасать цыпленка, такого желтого и беззащитного, удивленного, цыпленок думал, там вода сверкает на солнце, прыгнул в кузов попить, а черная сверкающая масса схватила его и стала засасывать. И мальчик Родя полез спасать бедненького, да сам влип. Стал звать на помощь, прибежала мамочка, спасла, вытащила. Долго потом отмывали с ног и рук гадкий гудрон. А когда в «Операции “Ы”...» Шурик тоже попал в гудрон, он один не смеялся. «Влип, очкарик?» Жуткое воспоминание. Влип. И он тоже с детства был очкариком, как Шурик. А в сорок лет зрение чудесным образом исправилось.

Воспоминание о гудроне и о том, как его спасла мама, разбередило душу, и Родион Петрович снова заплакал горькими слезами. Где вы, милые папочка и мамочка, бабушки и дедушки? Неужели пришло время и мне к вам, на тот свет? Похоже, он снова влип в гудрон, да такой хваткий и вязкий, что уже не выбраться. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя!

И, лежа в кромешной темноте, Лазарев стал отчаянно перебирать в памяти все молитвы, которые знал. И снова натыкался на пробелы, многое не мог вспомнить, хотя когда-то знал наизусть все основные молитвы, некоторые псалмы и церковные песнопения. В девяностые шло повальное увлечение Православием, и он с друзьями не только на футбол шастал, а и в храмы, по монастырям ездил, по святым местам. Ходил на демонстрации за канонизацию царской семьи. Юношескую страсть к бунту направлял в русло борьбы за возрождение веры. По утрам становился под иконы, читал утренний чин молитв. А сейчас не мог вспомнить некоторые, особенно после «Отче наш». И псалом «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей», который когда-то так и отскакивал от зубов, теперь всюду зиял щербинами. «Наипаче очисти мя...» А что дальше? Право слово, как любострастный прыщ Якин в «Иване Васильевиче»: «Паки, паки, иже херувимы...» И смешно, и грустно, и стыдно. Слезы раскаяния ручьем текли из глаз, а из уст падали тютчевские строки: «Впусти меня! Я верю! Боже мой! Приди на помощь моему неверью!»

Он свалился с кровати и встал на колени. В коленопреклоненной позе продолжал вспоминать слова пятидесятого покаянного псалма. «И по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое». А как дальше? Как дальше?! «Омыеши мя, и паче снега убелюся». Интересно, что там снег? Все еще идет? Хоть бы он до второго этажа добрался, и пусть проклятый буржуй из своего «Лондона» на третий этаж переселяется. Там как раз, кроме Будапешта, все столицы стран гитлеровской коалиции — Берлин, Мадрид, Прага, Вена. Это только считается, что мы чехов и австрийцев от немцев освободили, на самом деле они при Гитлере припеваючи жили, особенно чехи, и очень на нас разозлились, что мы немца прогнали. Хотя при этом чехи радовались, что им предоставилась возможность судетских немцев пинками прогнать и занять их дома.

Почему-то вместо молитв так и лезут всякие мысли. «И паче снега убелюся», а что дальше? «Слуху моему даси радость и веселие...» Да уж, нечего сказать, порадовались и повеселились. Любовницу себе молоденькую завели, америкашку в фонтане Треви утопили, в первую неделю Великого поста жрали и пили так, будто уже Пасху встретили.

И где теперь та любовница? Расцеловала, пожалела, сказала: «Беги, Форрест, беги!» — и исчезла. А куда беги? Кругом великие сибирские снега, глубокие и непролазные. Это за Анатолием Донатовичем прилетит вертолет, там, на крыше «Европы», говорят, взлетная площадочка предусмотрена. У простых смертных вертолетов не имеется, спасайтесь кто может и кто не может как хотите.

А что, если начался апокалипсис?

Устав бороться с прохудившейся памятью, замерзнув, но так и не вспомнив, что там дальше после «радости и веселия», узник лангедымского замка Иф забрался обратно в тюремную кровать, под затхлое одеяло, и стал греться.

Да, а что, если это апокалипсис? С чего там в нем начинается конец света? Эх, без смартфона никуда! Сейчас бы перечитать, да отобрали, демоны. А ведь когда он писал роман «Напиток апокалипсиса», текст почти назубок знал. Там начинается, как Боженька... Прошу прощения! Как Господь Бог обращается к архиереям всех церквей, причем в основном расположенных в Турции — в Смирне, в Эфесе, в Пергаме, еще где-то. В Лаодикии, она тоже в Турции, на полпути от Измира в Анталью. Как раз ангелу, то есть настоятелю Лаодикийской Церкви, Бог говорит: «Ты ни холоден, ни горяч, а токмо тёпл. О, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тёпл, а не холоден и не горяч, извергаю тебя из уст Моих!» А ведь это про Родиона Петровича. Он и не холоден, и не горяч, а токмо тёпл. В меру патриотичен, но не пошел на войну. В меру православный, хотя давно уже не исповедовался и не причащался, но не это главное. Смог бы он, схваченный игиловцами и поставленный в оранжевых одеждах на колени, сказать: «Не отрекаюсь от Иисуса Христа! Режьте мне горло!»? Как те двадцать коптов-египтян в Ливии, коим изуверы отрезали головы в январе четырнадцатого года, но они не отреклись от веры христианской. Смог бы? Сейчас ему казалось, что смог бы, а коснись дело в другое время, когда он не сидел в темнице, ожидая, что ему, возможно, тоже голову отрежут? Как фамилия этого Ярослава? Лященко? Этот сможет. Удавим москаля кишкой поляка и утопим в жидовской крови.

Страшные дела творятся на свете. Но ведь христианство это не только и не столько исповеди и причастия. «Там, где будут гнать вас за имя Мое, там Я буду незримо среди вас». Так, кажется, сказал Спаситель. Вера в Него не там, где следят, съел ли ты кусочек краковской колбасы в Великий пост, а там, где хрипят и булькают кровью перерезанные горла и хрустят ломаемые кости оставшихся верными, не отрекшихся!

— А я... а я... — плакал Родион Петрович, пытаясь сообщить себе, что неизвестно, как бы повел себя он в такой же ситуации ливийских мучеников.

А ведь с их жертвоприношения начался тот роковой для всего мира две тысячи четырнадцатый. Их в январе обезглавили, а в феврале в Киеве победа евромайдана, в марте — Крымская весна, радость возвращения Тавриды в родную гавань, в апреле, аккурат в День космонавтики, началась война в Новороссии, а в мае в Одессе горели мученики Дома Профсоюзов... Ты смотри, как все сопоставляется. Родиону Петровичу тогда было под сорок, и он вполне мог оказаться и в Донбассе, и в Одессе. Но он спокойненько преподавал себе свою историю мирового кинематографа, к нему как раз тогда поступила Ростислава Антипова, с которой судьба свела его снова здесь, в Лангедыме, и, возможно, предсмертно.

Неужели деловар Акин решится расправиться с писателем, доктором искусствоведения, профессором Московского института киножурналистики? В общем-то достаточно заметная фигура в современном культурном пространстве России! И за рубежом его хорошо знают. А в Википедии, стремительно политизирующейся, о нем добавлено: «Общественная позиция: поддержал крупномасштабное и необоснованное вторжение России в Украину». А когда он добавил: «Поскольку считает, что талантливый, но доверчивый украинский народ заслуживает избавления от нацистского правительства и бандеровской идеологии», — это мгновенно удалили, а ему пришло оповещение, что он совершил акт вандализма и лишается возможности вносить какие-либо правки.

Господи, внуши этому неразумному животному Собакину, живущему под знаком Зодиака из созвездия Дельца, идею о создании собственного информационно-аналитического ресурса вместо Википедии, ставшей откровенно враждебной по отношению к России. Ведь в ней даже чудовищное одесское преступление искажено так, что там жестокие антимайдановцы стали убивать демократически настроенных украинцев, а потом чуть ли не сами себя сожгли. И Донбасс сам себя бомбил в течение восьми лет до начала СВО. Потом напишут, что и Гитлер нес в Россию молекулы свободы, но палач Сталин не хотел достижений демократии, напал на европейский миротворческий контингент, а в итоге убил доброго фюрера.

Все переворачивают шиворот-навыворот, как палиндром-перевертыш. Разве это не признак апокалипсиса? А что там дальше в Откровении Иоанна? Всадники апокалипсиса. И первый как раз на белом коне. А что это, если не снег, обрушившийся на великую сибирскую равнину? А может, уже и на весь мир — на Москву, Питер, Лондон, Париж... Ведь Лазарев сидит тут уже незнамо сколько и не ведает, что там в мире творится.

Он зажег безумный свет, подбежал к двери и стал колотить в нее ногой. Да что толку? Дверь такая мощная, что даже если бы он ботинком в нее долбился, не получалось бы никакого звука. Тут кувалдой надо молотить. И то без результата. Думаете, Гробокоп Игорь сидит где-то поблизости и ждет, когда узник соблаговолит постучаться и высказать какое-нибудь пожелание? Нет, конечно. Он поднялся в гостиницу и, яко верный пес, охраняет своего Троекурова. Не яко, а аки. Ведь он не Якина охраняет, а Акина.

Нательный крестик при ударах в дверь трепался на груди, узник схватил его и обжегся, увидев на крестике надпись «Ника», сделалось невыносимо стыдно за то, что он так обыгрывал фамилию дельца. Победитель! Эдак любой вор, удачно обворовав людей, назовет себя победителем. А разве не так поступили америкаки? Воевали мы, а они пришли в самый последний год, забрали себе все ценности из Германии, включая наши, похищенные немцами из музеев и картинных галерей, и объявили себя победителями. В их понимании победитель не тот, кто одолел врага в схватке, а тот, кто вовремя подсуетился и воспользовался плодами чужой победы. Мы погибали и очнулись в полной разрухе, а они немыслимо обогатились. И именно это считают победой.

Перестав калечить правую ногу, Родион Петрович вернулся обратно в кровать и выключил нестерпимый свет. Левая нога до сих пор не зажила после удара по Эйфелевой башне, теперь правая стала болеть. В самую пору опять заплакать, но Лазарев уже все слезы выплакал, они ведь у мужчин скупые, это у женщин слеза слезу моет.

Он вдруг представил себе, как они там сидят кружком у камина в «Лондоне» — Акин, Оболов, Гробокоп и с ними Ростислава. Попивают что-нибудь, закусывают нехотя и смеются над несчастным узником:

— Вот дурак!

— Мог спокойненько отработать заказ, получить баблище...

— Так нет же, мы, видите ли, гордые.

— Мы представители русской интеллигенции.

— Ну так и сиди теперь в темнице!

— Интеллигенции положено страдать.

А ведь он никогда в жизни не сидел в одиночной камере. Вообще ни в какой не сидел. Так получи же, вот тебе настоящая темница, в которой тьма непроглядная, даже без кракелюров. И время превратилось в черный расплавленный гудрон. Сколько часов прошло с тех пор, как его сюда поместили? Даже это узнать невозможно. Часов пять. Или семь. Или полсуток. Хрен его знает. Еще четырнадцатое марта или уже пятнадцатое? Принял Путин издевательское предложение Трампа о тридцати днях или, как Родион Петрович, написал сатирическое послание?

А что бы он мог написать? Существовал когда-то журнал «Тридцать дней». В нем впервые были опубликованы романы Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок». Возможно, господин Трамп намекает на то, что он к войне России и Украины относится с большим юмором? И за эти тридцать дней Украина получит двенадцать стульев в виде новых огромных партий вооружения, боеприпасов, ракет разной дальности, а также золотого теленка в виде новых миллиардов долларов. В июне 1941 года началась Великая Отечественная война, и журнал «Тридцать дней» прекратил свое существование. На что намекают наши «американские партнеры», как их любит называть излишне деликатный Путин? Что по истечении тридцати предложенных ими дней тоже начнется грандиозная война Запада против России? Нет, господин Трамп, мы очень благодарны вам и всему американскому народу за проявленное миротворчество, но засуньте, пожалуйста, эти тридцать дней себе в черную дыру Галактики и больше оттуда не вытаскивайте. И как поется в американском гимне, «and now you can kiss my ass, goodbuy!». Извините, пожалуйста, за грубость, но вы заколебали, ей-богу, своим хамством!

Жаль только, что питон Каа не напишет ничего такого в ответ на гнусные предложения малообразованного, но наглого американского деловара, вставшего на защиту бедненьких бандерлогов.

Хоть бы кусок хлеба принесли, а заодно он спросил бы, что в мире творится, кончился ли снегопад и не началась ли Третья мировая.

Вторым, помнится, вышел всадник на рыжем коне, читай: на огненном. И второму всаднику апокалипсиса была дана власть отнять у людей мир, чтобы они начали повсюду убивать друг друга.

Кто знает, может, там, наверху, уже нанесли ядерные удары, а его, профессора Лазарева, Господь спасает в этом глубоком подземелье? И хорошо, что Родион Петрович не видит ничего происходящего на земле, где следом за снежным апокалипсисом наступил ядерный, призванный не только растопить снега, но и людей всех расплавить, а города превратить в огромные озера раскаленного гудрона. Вот только выйти из темницы он не сможет, так и сдохнет от голода во мраке заточенья.

— В глуши, во мраке заточенья, тянулись долго дни мои! — громко возопил носитель многих знаний. — Без божества, без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви!

Вспомнилось, как он когда-то говорил маленькому сыну: «Ну-ка там, без баловства, без вдохновенья!» Давно это было. И все кануло в вечность. И никто не знает, где он и что он...

Грея под одеялом свой голод, Родион Петрович опять загрустил и в такой грусти уснул. Ему приснился Акин в образе группенфюрера СС Мюллера, начальника всего немецко-фашистского гестапо, в черной эсэсовской форме с дубовыми листьями в петлицах, он бормотал нечто несусветное: «Айн-цвай, полицай, ду бист руссиш швайн, битте дритте, фрау мадам, кригс-брикс», — и превращался в рыжего Трампа.

Проснулся профессор Лазарев неизвестно через сколько времени. Через час или через пять часов. Надо бы встать, размяться, но обе ноги болели, а сил никаких, хоть и выспался. Включить свет и представить себе летнее утро на даче в Быково, прохладу со стороны реки Москвы, он раскрывает настежь окно и дышит чистым подмосковным воздухом... Блин, а здесь даже вообще никакого окна нет! Могли бы хотя б инсталляцию сделать с видом на концлагерные бараки и горы истощенных трупов.

А главное дело, у него вообще нет никаких предметов, которыми можно в дверь поколотить. Он неимущий бессребреник. Как монах первых лет христианства. А что, это прекрасно! Душеспасительно, как они выражались в молодости, когда увлечение Православием превратили в своего рода протест против действительности. Эдак можно до святости дойти. Вот только должен явиться Гробокоп и сказать: «Отрекись от Христа, принесу тебе пожрать». А он ему: «Отрекаюсь от сатаны льстивого, а от Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия и Спасителя, никогда не отрекусь!» И после этих слов — долгая голодная смерть, мученичество, восхождение к вершинам святости. И пусть никто не узнает, как он окончил свои дни. Господь это увидит и примет его в Свои объятия.

Накатила огромная волна голода. Ему представился школьный обед, рассольник, котлеты с гречкой в несравненной советской подливе, все то, что они в счастливые семидесятые годы не ценили, от чего морды воротили: фу, опять! Нет, не фуа-гра ему грезилась, не дюлайские колбаски и не сыры с голубой плесенью. Грёзы его наполнялись гороховыми супами пионерского лагеря, пюрешечкой со следами от столовой ложки, залитыми растопленным сливочным маслицем, а к пюрешечке тушеное мясцо с кусочками чернослива. Ему мерещились компоты из сухофруктов и булочки с маком, политые шоколадной глазурью, умели же когда-то такие выпекать! Потом на арену выходили дачные шашлыки с кольцами лука, куры, запеченные на вертеле, источающие сок, когда их разламываешь. Грибы, жаренные в сметане с картошечкой, армейские куски бело-серого хлеба с подтаявшим сливочным маслом, вкуснее которых трудно что-то представить себе. А щавелевые щи, а суп харчо в мамином исполнении, а бабушкины пирожки с зеленым луком и яйцом или — от другой бабушки — с капустой, мясом, повидлом...

— Господи, спаси и сохрани, и помилуй мя, грешнаго! — молился он, отстраняя от себя наваждение, но попробуй не думать о еде, если не ел вторые сутки! А он, вполне возможно, как раз вторые сутки строго постился.

Хуже всего, когда не знаешь времени. Время как Бог, никто его никогда не видел, но оно есть и постоянно присутствует рядом. Оно движется неумолимо, и твоя жизнь едет верхом на этом питоне Каа туда, где он остановится и сожрет ее без остатка, как макаку из «Книги джунглей». А если времени нет, то чувствуешь себя так, будто и Бога нет, и никто не создавал небо и землю, Адама и Еву, никто не посылал Сына Своего на заклание во имя спасения рода человеческого. А может, Бог это и есть время?..

Господи, как же сильно грызет в животе! Словно там та самая лисица, которую спартанский мальчик спрятал под туникой и терпел, покуда она не прогрызла ему брюхо. А ну-ка, тихо там! Без баловства, без вдохновенья! Живот, перестань, ну что ты, как маленький, капризничаешь? Нет еды, понимаешь? Потерпи немного, дней эдак тридцать-сорок, пока этот требовательный организм не сдохнет и тебе уже не потребуются ни гороховые супы, ни котлетки с подливой.

Стоп! Тихо! Родиону Петровичу вдруг почудилось чье-то присутствие в камере. Он не услышал ни шороха, ни писка, ни топота лапок, но почему-то понял, что в его узилище кто-то появился. Тихо-тихо подкрался к выключателю, зажег свет и вскочил с ногами на кровать. От увиденного у него зашевелились волосы, как у Робинзона Крузо, когда тот услышал в пещере чьи-то стоны и обнаружил старого издыхающего козла. Посреди камеры сидела крыса. Причем огромная, величиной с зайца. И она не бросилась наутек, когда вспыхнул безжалостный свет, а только вжала в себя голову и враждебно смотрела на человека.

— Ну и что мне теперь делать? — спросил Родион Петрович.

Его затошнило от отвращения, и он вмиг ослаб, медленно сел посреди кровати, не спуская глаз с крысы. Скорее всего, это самец, уж очень большой, пепельного цвета, с розовыми лапками. Того и гляди, заговорит, как когда-то дедушка Гриша:

— Что делать, что делать? Снять трусы и бегать.

— Дед Гриш, это ты, что ли? — спросил Лазарев у крысы.

Она, а скорее всего, он поднял передние лапки ко рту и как будто слизнул с них что-то. Пожевал-пожевал и фыркнул.

— Фыркай не фыркай, а пожрать у меня нечего. Если только пальцы на ногах отгрызешь мне. Хочешь?

Крыс посмотрел на него с пониманием, мол, надо попробовать.

— Хрен тебе, а не пальцы! — возмутился узник. — Еще чего захотел! Ишь ты, здоровенный какой. Лангедымский исполинский крысоид. Водится исключительно на нефтяных месторождениях Лангедыма, принадлежащих олигарху Акину, долларовому миллиардеру. Питается нефтью, отчего не страдает ожирением. Слышь, ты? Звать тебя как? Рататуй?

Крыс вытянул вперед морду и принюхался к словам узника.

— Ага, угадал. Значит, буду тебя звать Рататуй. Слушай, Крысин, даже и хорошо, что ты пришел, а то мне поговорить не с кем. В книге моей жизни давненько не звучало диалогов. Один из величайших в истории космонавт носил фамилию Крысин, но его заставили взять фамилию жены, и он стал Джанибековым. Прикинь, решили, что не может быть космонавта по фамилии Крысин. Тебе обидно? Я бы очень обиделся. Допустим, был человек по фамилии Человеков, а ему сказали: «Плохо звучит: “космонавт Человеков”. Будешь ты Формальдегидовым». Каково? Вот и я про то. А ведь ты, Рататуй, поди, гадить любишь где надо и где не надо. Мне бы не хотелось. Изволь соблюдать приличия и гигиену. Унитаз вон там. Усёк? Ну что смотришь? Нет у меня жратвы и не предвидится. Будешь со мной вместе поститься? Вместе и подохнем. Ты станешь первым в истории святым крысоидом.

Рататуй сделал несколько шагов в сторону собеседника.

— Э, э! Ты давай того... Без панибратства. Я с тобой на брудершафт не пил. Сиди где сидишь. Как бы мне с тобой контакт наладить, чтобы можно было обо всем договариваться?

Лазарев убедился, насколько у страха глаза велики: зверюга, в первое мгновение показавшийся ему величиной с зайца, теперь заметно уменьшился и не выглядел больше средних размеров кролика.

— Конечно, я бы предпочел увидеть у себя в гостях кота или кошку, но ты тоже ничего, даже симпатяга. Нет, я серьезно. Ручки у тебя такие розовенькие, вполне человеческие. И тебя никак нельзя называть Рататуем, это тебе не подходит. А как? Крыс Норманн? Нет, все-таки у этих англосаксов в имени Крис скрывается Кристофер, несущий Христа. Ты же не несешь Христа? И к тому же ты не европешка какой-нибудь, не француз и не англикос. Родился, вырос и проживаешь в России. Не учился в Оксфорде, не имеешь жилья в Канаде или Израиле. Тебе нужно дать русское имя. Сыргей. Отлично! Сыргей Сыргеич. Здравствуйте, Сыргей Сыргеич, позвольте представиться: Лазарев Родион Петрович, по профессии, блин горелый, писатель, преподаватель истории мирового кинематографа в Московском институте киножурналистики. А ваша как фамилия? Грызунов? Очень приятно. Работаете по специальности? Художественная грызьба по кости? Небось этот мироед Акин платит копейки? Сколько-сколько?! Вот сволочь! Простите, а это не вас ли Владимир Владимирович Путин... Куда же вы, Сыргей Сыргеич?

Словно испытывая жгучее отвращение от разговоров про Акина, крыс ринулся в сторону унитаза, оттуда шмыгнул под кровать и исчез из поля зрения. Подозревая, что крысиный вход в гостиницу «Европа» расположен под его лежбищем, Родион Петрович хотел сдвинуть его и посмотреть, но кровать оказалась привинчена к полу, и пришлось согнуться в три погибели, дабы заглянуть под нее и действительно увидеть черную дыру Галактики — крысиный лаз.

Глава тринадцатая

В глуши, во мраке заточенья

И как после этого спать? Уснешь, а зверюга воспользуется предложением отгрызть человеку пальцы ног. Свет нестерпимо лупит по глазам, а выключить страшно, в темноте человеческим захребетникам удобнее творить свои темные дела. Те еще деловары!

Что же делать? Узник поплотнее натянул на ноги тюремные тапки и в них улегся под одеяло, полагая, что так пальцы защищены от зубов Сыргея Сыргеича. Выключил свет и удобнее расположился под затхлым одеялом. Укрыл им лицо, дабы товарищ по камере не отгрыз ему нос. Ну и что, уснешь так? Горестные мысли одолевают. За что судьба так с ним обходится? За то, что позарился на акинские миллионы? А почему тогда она самого Акина холит и лелеет? Ведь он очевидная гадина, денег жалеет даже для своих работников, жену и детей пристроил за границей, а сам считается патриотом-распатриотом, Герой Труда Российской Федерации, Путин ему лично вручал звездочку. Неужели президент великой страны не знает, кому героев раздаривает? А ведь не знает, если посмотреть перечень награжденных деятелей культуры. Через одного — либо халтурщики от искусства, либо откровенные враги России, которые, едва страна оказалась на войне, поспешили сбежать куда подальше, в Канады свои, в Израили, во Франции и Германии. Эх, Владимир Владимирович, добрый ты человек, а добрые все доверчивые.

Однако что-то надо делать. Пока тихо, но кто их знает, этих захребетников! Может, спеть и пением отпугивать всю эту нечисть?

— В буднях великих строек, в веселом грохоте, в дымах и громах, — громко запел доктор искусствоведения. — Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!

Ага, конечно, герои, мечтатели и ученые самые забытые люди в стране, ставшей логовищем деловаров, взяточников, жуликов всех мастей, мошенников. Вот тоже еще категория граждан! Зритель любит проходимцев, как в фильме Фрэнка Оза «Отпетые мошенники», где элегантный герой Майкла Кейна облапошивает богатых американок, но зритель не знает про один из лучших фильмов Феллини «Мошенники», снятый им между хрестоматийными «Дорогой» и «Ночами Кабирии», а в «Мошенниках» показаны негодяи, обманывающие простых итальяшек, отнимающих у бедняков самое распоследнее. Такие жулики зрителю не нравятся, он про них знать не хочет, вот и расплачивается теперь, попадая в ловушки именно такой сволочи. Ну и дурак же ты, зритель!

А в этой тюремной глуши есть огромное преимущество: можно петь во весь голос, все равно тебя никто не слышит. И Родион Петрович пел. За «Маршем энтузиастов» последовала «Вставай, страна огромная», за ней пошли заправленные в планшеты космические карты, синее море за кормой, «Выйду ночью в поле с конем», и, конечно, слезы, когда дошло до «Я влюблен в тебя, Россия, влюблен».

Я-то влюблен, а вот ты-то почему не отвечаешь взаимностью тем, кто тебя обожает до слез и слюней? А любишь тех, кто тебя поматросит и бросит. Дура баба. Или как эта Ростислава: увлекла, соблазнила, влюбила в себя и исчезла. Эх, Русь-Руся, жена декабриста из тебя не получилась. Вот где ты сейчас? Кто тебе целует пальцы? Над чьими шутками звенит твой чарующий смех?

Пение пресеклось, петь больше не хотелось. А можно еще молиться во весь голос, не опасаясь, что услышат и скажут с ехидцей: «Гляньте, какой Лазарев у нас верующий!» Вставай, раб Божий Родион, на колени, начинай утренний чин молитв, в молодости ты его хорошо знал.

И он сполз с кровати, встал на колени и обратился в сторону двери, словно в нее вот-вот войдет спаситель рода человеческого и вызволит узника.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь! — возгласил профессор голосом архиерея, и дальше как по маслу потекли утренние молитвы: — Боже, милостив буди мне, грешному... — И так далее. Уже нигде ничего не отколупывалось, забытое воскресало и вставало на свои места, как выпавшая мозаика, молитвенная картина воссоздавалась, словно икона под руками опытного и проникновенного реставратора.

Дойдя до Пятидесятого псалма, наиболее поврежденного беспамятством, Лазарев оглянулся по сторонам. Вокруг царила непроглядная тьма, гудрон, и он позвал:

— Сыргей Сыргеич! Приходи, вместе помолимся!

Усмехнулся, представив себе смиренного крысоида, молитвенно коленопреклоненного, осеняющего себя крестом своими розовыми ручками, вполне такими человеческими. И Пятидесятый псалом расстелился между профессором и дверью, словно новая дорога из желтого кирпича. Прочел его без запинки, чтобы дальше так же чинно перейти к Символу веры.

— Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века, аминь! — завершил он манифест вероисповедания и вдруг сильно устал, будто шел по трубе Уренгой — Помары — Ужгород в полном снаряжении. Может, герои операции «Поток» вообще ни одной молитвы не знают, но их молитвой, их символом веры стал сам беспримерный подвиг, готовность претерпеть адские муки и пожертвовать жизнью ради освобождения русского города Суджи от мразей, издевавшихся над старушонками, убивавших детей, насиловавших девушек.

— Даждь, Господи, здравия духовного и телесного воинам русским, жизни свои отдающим за други своя! — пылающим сердцем воскликнул Родион Петрович и, не закончив полный чин утренних молитв, отполз в кровать, где отныне не испытывал страха перед захребетниками. И вообще никакого страха не испытывал, наполнившись молитвенной силой.

— Христос Господь — Бог мой, кого убоюся? — спросил он у мрака заточенья. — Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа? — И его аж затрясло от могущества слов апостола Павла из Послания Коринфянам.

Лежал и смирял себя, успокаивал великой мыслью, что человеку нечего бояться, если он со Христом.

И настолько успокоился, что замелькали обычные мысли, коим подвластна его суетная голова постоянно. Что имел в виду Пушкин, когда писал: «В глуши, во мраке заточенья...»? Где это ты, дорогой и любимый Александр Сергеич, испытал мрак заточенья? Сидел себе в Михайловском, можно сказать, под домашним арестом на даче. Ни тебе одиночной камеры, ни голода, ни воды со ржавым привкусом, ни крыс, а главное — нет изнуряющего ожидания своей участи: убьют? не убьют? Захотел — поел и попил чего хочется, захотел — в лес отправился на прогулку или поохотиться. Разве только мрак заточения души в теле, но это, знаете ли...

Черный мрак. Черный конь под третьим всадником Апокалипсиса. А третий придет измерять грехи человеческие и назначать за них воздаяние, каждому по грехам его. Стало быть, первый конь белый — снег, а когда он растает, будет потоп; второй — рыжий, и придет Третья мировая война, все вокруг загорится; а третий — вороной, станет всех взвешивать...

Блин! Эсэмэски от Ларисы! — пронзило бедную голову узника. Гробокоп Игорь читает их, собака! Пойдет Гробокоп к своему хозяину и скажет: «Анатолий Донатович, вот тут в личной переписке этого гада с женой четко прослеживается мотив измены, происшедшей именно здесь, в Лангедыме. Надо бы проверить, с кем именно он успел вступить в адюльтер». Гробокоп, конечно, скажет иначе: «Анатолий Донатович, тут этот тухляк с кем-то чпокался, вот в эсэмэсках почитайте». Поручат следователю Ильинскому разнюхать, с кем да как. А что тут особо разнюхивать? Все видели, как он во время дольче виты развлекался с начальницей департамента эстетики, в фонтане Треви купался с ней же, а потом она к нему в «Париж» отправилась и вышла только утром. Не исключено, что та же Дариночка отследила и два других романтических свидания своей непосредственной начальницы с московским гостем. А тут нате вам подтверждения в виде эсэмэсок. Что он там писал столь неосмотрительно? Я, типа того, встретил тут свою любовь, хочу с ней строить дальнейшую жизнь, а с тобой развожусь. Прочитает великий деловар и спросит: «А кого он тут встретил? Найти!» Может, уже спросил и приказал, а дотошный следак восстановил все детали и признал вину гражданки Антиповой. И ее вот-вот приведут сюда и заточат вместе с соблазнителем.

Тревожные мысли неожиданно прервал мощный раскат грома в желудке. Голод снова оповестил утробу о себе. Неведомо, сколько там времени прошло, день или два, но даже Эдмона Дантеса в замке Иф чем-то кормили, иначе он не дожил бы до коммунизма в отдельно взятой судьбе.

— Смирись, брюхо! — призвал он утробу. — Мы уже тут вовсю перешли на духовную пищу.

Но брюхо не хотело духовного питания, а требовало ветчины со слегка поджаренным хлебцем, яичницы-глазуньи, хотя бы постных вареников с картошкой, облитых лечо по-болгарски, что неправильно, потому что лечо это блюдо венгерское и сладкие перцы изначально венгерские, а никак не болгарские. Просто мадьяры завыпендривались после подавления их фашистского мятежа в пятьдесят шестом году и прекратили поставлять перцы и лечо в СССР, в итоге у нас эти перцы стали называть болгарскими, а заодно и лечо перестали относить к блюдам венгерской кухни.

Но черт с ней, с историей двадцатого века, главное, что хочется вареников с картошкой и лечо.

Родион Петрович вновь, как в прошлый раз, почувствовал присутствие кого-то еще в камере и поспешил включить свет. Так и есть!

— Здравствуйте, Сыргей Сыргеич! Явились, не запылились. Как в храм на молитву, так вас нет, а как только я о жратве подумал, вы и нарисовались. Но увы, коллега, у меня по-прежнему холодильник пустой. Вы случайно не прихватили с собой краковскую колбасу?

В ответ грызун зашевелил защечными мешками и выплюнул перед собой какой-то комочек, не то личинку, не то таракана. Посмотрел на человека не то виновато, не то победно и сиганул под кровать.

— Куда же вы, Сыргей Сыргеич? А прибрать за собой? — возмутился профессор Института киножурналистики. — Я уборщицу уволил, вернитесь!

Тут он пригляделся к выплюнутому Сыргей Сыргеичем и не поверил своим глазам. Чего угодно можно было ожидать от крысы, только не этого! Нет, быть не может! Никто не поверит, да и сам узник сомневался, не сон ли это. На полу лежал орешек. Точно? Не таракан? Да нет же, реально орешек. Миндалька. Родион Петрович долго вглядывался, потом ковырнул крысиный дар пальцем. Миндалька!

— Сыргей Сыргеич! — воскликнул он в восторге. — Лапочка моя! Это вы мне принесли поесть?

Он аж чуть не прослезился от осознания неожиданного поступка Сыргей Сыргеича. Неужели и впрямь крысиный жмогус пожалел человека и принес ему еду?! Разве возможны такие проявления сострадания у грызунов в отношении тех, кто их вечно подвергает гонениям, травит ядами, убивает чем ни попадя, кто пишет о них в книгах самые нелестные слова? Что об этом говорит Интернет? Жаль, под рукой нет смартфона. Есть билет на балет, только Интернета нет.

Можно ли заразиться чем-нибудь от орешка, побывавшего у грызуна в защечном мешке и потом выплюнутого на пол? Подождите, надо подумать. Какую цель мог преследовать Сыргей Сыргеич, принеся миндальку? Отравить узника? Ага, конечно, получил от Акина-Собакина задание таким образом расправиться со взбунтовавшимся Писакиным, доставил в камеру орешек, зараженный тифом, холерой и сифилисом, вместе взятыми, распишитесь в получении.

Нет, столь дерзкий и немыслимый вариант убийства отпадает, иначе давно бы уже микки-маусу Зеленскому такую крысу подослали.

Что же тогда? Остается поверить в еще более немыслимое, но хотя бы логичное. Сыргей Сыргеич оказался выше всех нравственных человеческих идеалов, пожалел узника и принес ему пожрать. Миндалька! Какая прелесть!

Родион Петрович даже склонился перед сим даром волхвов, чтобы поближе рассмотреть орешек. Действительно, плод миндального дерева, которое так дивно цветет в Италии именно в это время года, с конца февраля по апрель, и киновед имел счастье видеть сие чудо на Сицилии лет двадцать тому назад, когда его пригласили прочитать несколько лекций на тему «Итальянский кинематограф глазами русского зрителя». Да, точно, в марте. Знал бы он тогда, что через двадцать лет будет праздновать мартовские иды в темнице в ожидании смерти!

— Сергей Сергеич! Голубчик! — громко воззвал узник, превратив крысиное имя и отчество во вполне человеческие после такого поступка. — Дай хотя бы устно отблагодарить тебя!

Но скромный грызун не откликался, ушел куда-то в черную дыру своей таинственной жизни. Мол, что вы, что вы, не стоит благодарности, а за подарки меня могут с работы уволить.

М-да, до чего человек устроен не самодостаточно! У него нет когтей, клыков, рогов, и приходится изобретать все новые и новые виды оружия, от каменного ножа до современных дронов и системы «Орешник». Он не может долго и быстро бежать, и приходится изобретать все более совершенные средства передвижения. У него отсутствуют защечные мешки, и необходимы карманы, сумки, рюкзаки. А сейчас у Родиона Петровича даже и карманов нет, ни на штанах, ни на робе они не предусмотрены, и куда прикажете спрятать драгоценный подарок, полученный от Сергея Сергеича? Блин! Стоп, в штанах когда-то имелась либо резинка, либо шнурок, и остался вокруг пояса некий туннель. Вот в него-то узник и запихнул миндальку, предварительно все же ее помыв и протерев, пальцем пропихнул подальше через оставшееся отверстие, проверил, не вывалится ли. Нет, кажись, надежно. Потерять орешек равносильно потере фамильной драгоценности!

И все же до чего потрясающий случай. Конечно, рассуждая по-человечески, а стало быть, подло, можно продумать корыстную схему, которой руководствовался господин Грызунов: узнику рано или поздно пожрать принесут, и в знак благодарности человек поделится с крысой, если, конечно, в нем осталось хоть что-то человеческое. Но, во-первых, живя в кулуарах гостиницы «Европа», Сергей Сергеич уж такие может себе позволить приворовывать продукты, что миндальный орешек чепуха по сравнению с ними. А во-вторых, инстинкт: крысе трудно заставить себя поделиться с кем бы то ни было содержимым защечного мешка: мое! Это ж какая нужна интеллектуальная организация зверька, чтобы проделать подобное: пожалеть голодного человека, притащить в защечном мешке орешек и расстаться с миндалькой, подарив ее двуногому злому существу.

Улегшись в кровать, Родион Петрович погасил наконец свет и стал думать о хорошем: какие встречаются среди представителей животного мира удивительные особи, особенно среди котов и собак, но бывают разумные вороны, коровы, лошади, не просто разумные, а по складу своей души человекоподобные и даже лучше многих людей. Коты и собаки не стали бы жечь себе подобных в Одессе с криками «Слава Украине!», лошади и коровы никогда бы не додумались до газовых камер и надписей «Каждому свое». Ворон ворону глаз не выклюет, но мудрая птица и людям не спешит глаза выклевывать, только если мертвецам. А сегодня на глазах у профессора Лазарева и крыса проявила чудеса добросердечия, и ему надо остаться в живых хотя бы ради того, чтобы описать этот случай литературно. Чем тебе не сюжет, равный «Муму» и «Каштанке»? «Сергей Сергеич и узник Лангедыма». Или просто: «Миндальный орешек».

И, думая о хорошем, Родион Петрович незаметно уснул. На сей раз ему ничего не снилось плохого, сны шевелились в нем, как душистая осенняя листва под теплым ветерком бабьего лета, принося успокоение и утешение. И он спал долго и счастливо, аки младенец, а проснулся бодрый и радостный, в предвкушении чего-то такого же хорошего, как подарок от Сергея Сергеича. Встал, включил свет, хорошенько умылся, ополоснул подмышки холодной водой:

— Эх, хорошо!

Запел:

— Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?

Конечно, какого рожна кудрявой радоваться тому, что настало утро и нужно топать на завод, вкалывать, вместо того чтобы наслаждаться прохладой реки, купанием, солнышком? Глупым вопросом начинается песня, хотя песня очень хорошая, вот уже сто лет она по утрам бодрит русского человека, даже узника гостиницы «Европа». Эх, не додумалась Ростиславушка назвать тюремную камеру «Гаага», никто не подсказал. Хотя, может, бывшая студентка киножура и знать не знает про существование здешнего узилища?

В двери чуть слышно прожужжал электронный ключ, щелкнул замок, и появился долгожданный надсмотрщик.

— Послушайте, саспенс затянулся, — первое, что сказал ему Лазарев.

— Кто затянулся?

— Саспенс. Запомните и найдите в Интернете, я потом проверю. Это что, всё? — спросил с удивлением узник при виде алюминиевой миски с какой-то оранжевой похлебкой, которую ему протягивал Гробокоп.

— Нет, еще вот это. Здравствуйте, Родион Петрович. — И телохранитель Акина выдал еще и полбуханки черного хлеба.

— Боже, какая щедрость! — воскликнул голодный профессор, нюхая полбуханку, источавшую вполне аппетитный запах черного хлебушка. — Постойте, куда вы?

— Вернусь через десять минут за миской и ложкой.

— Стоп! Какое хотя бы число? Шестнадцатое или уже семнадцатое?

— Семнадцатое, полдень.

— А Путин?..

Но Игорь уже ушел и закрыл за собой дверь.

Ничего не поделаешь, Лазарев сел на кровать, поставил на колени миску, откусил хлеба, попробовал супа. Это оказалась бурда из перетертой моркови, сваренной в жиденьком бульоне. Но даже сия незамысловатая тюремная баланда ненадолго задержалась в миске. Изголодавшийся Родион Петрович сначала основательно откусывал от полбуханки, потом добавлял к хлебу ложку баланды, и во рту получалась вполне приемлемая хлебно-морковная каша. Хотелось растянуть удовольствие, но оно быстро окончилось, да и десять минут истекли, и на пороге снова возник угрюмый телохранитель деловара.

— Путин согласился на условия Трампа? — спросил Родион Петрович.

— Я почем знаю? — пожал плечами Гробокоп. — Мне ваш Путин фиолетово. — Он забрал миску с ложкой и пошел.

— Э! А долго меня тут мариновать будете?

— Сколько надо.

И профессор Лазарев снова оказался в одиночестве. Хлеба осталось много, и он громко позвал:

— Сергей Сергеич! Извольте пообедать! Товарищ Грызунов, вас вызывает представитель рода человеческого.

Пришлось погасить свет и минут десять полежать в темноте. Когда камера снова озарилась сиянием, Грызунов оказался тут как тут, на своем традиционном месте между дверью и кроватью. И вовсе он не огромный, как показалось при первой встрече. Крупный, но не исполин.

— Здравствуйте, Сергей Сергеич! Хлебушек?

Крыс издалека принюхался к протянутому ему куску горбушки, но с места не сдвинулся.

— Понятно, официанта вам подавай. Вам тут что, ресторан «Сибирь»? — И человек поднес крысе хлеб, положил кусок прямо перед посетителем, который склонился, взял подношение розовыми ручками, поднес ко рту и принялся с аппетитом кушать. Это умилило официанта. — Как трогательно! Ты милый. Ручки такие розовенькие, волосики чистенькие. И как будто расчесанные. Ходите к парикмахеру?

Общение с умным зверьком чуть не до слез умилило его. Особенно то, что ему представилась возможность отблагодарить Сергея Сергеича за орешек. Родион Петрович до боли не выносил ситуаций, в которых мог выглядеть неблагодарным.

— Добавочки? — предложил он второй кусок, но крыс, покушав, оглянулся по сторонам и отправился в угол, из которого обычно уходил под кровать, в свою черную дыру. — Понятно, Засядько меру знает, — усмехнулся профессор, припомнив историю про министра угольной промышленности СССР, на которого жаловались Сталину, мол, много пьет, а когда Сталин пригласил его к себе в Кремль и стал наливать, потомственный шахтер выпил три полных до краев стакана водки, а от четвертого отказался: «Спасибо, товарищ Сталин, Засядько меру знает». И впредь Сталин на все доносы отвечал: «Не надо мне про Засядько! Засядько меру знает!»

Он лег на спину, выключил свет и лежал, довольный трапезой, разделенной с Сергей Сергеичем, и даже чувствовал себя вполне сытым. Оказывается, человеку не так-то много и надо, и для счастья вовсе не обязательны фуа-гра, французские сыры, венгерские колбаски и напитки всех видов. Родион Петрович лежал в кромешной мгле, и ему казалось, что над ним бескрайнее звездное небо...

Семнадцатое? А в камеру его когда? Неужто четырнадцатого? Неужто он три ночи тут переночевал? Выходит, так. Ну и дела! Воистину, «тянулись тихо дни мои...».

Глава четырнадцатая

Страшный суд

Он как можно дольше терпел, не ел, глушил голод ржавой водицей, и лишь когда прошло много времени и муки голода стали невыносимыми, капитулировал. Долго звал Сергея Сергеича, то включал, то выключал свет. Включит, а Грызунова нет на своем месте. Приберег для друга кусок горбушки, а все остатки съел. Почему говорят голод не тетка? Какая тебе еще тетка!

Мучительное незнание времени суток сменилось смирением: не знаю, да и не надо, захотел спать — сплю, захотел проснуться — не надо у часов спрашивать, пора или пока рановато. Мозг сам просыпался и начинал работать, что-то сочинять, что-то вспоминать. Идея написания книги «Года и годы» сделала толчок огромному товарному составу, вагоны которого ломились от воспоминаний жизни, колеса нехотя сдвинулись с места и медленно покатились по рельсам, постепенно набирая ход. Извилины мозга становились накачанными и мускулистыми от бесконечных раздумий. Но, поскольку записывать он не мог, стало страшно, что мозг переполнится и лопнет, а потому решил переключиться на физические упражнения.

Самое время заняться телом, подкачать мышцы живота, бицепсы, трицепсы и прочие гладиаторские мускулы. Фигура Родиона Петровича давно уже не подходила для спортивных журналов, и теперь он наверстывал упущенное. Прежде всего делал отжимания — лежа на спине, поднимал голову и верх туловища, руками касался пальцев ног и откидывался назад. Каждый раз добавлял одно отжимание и дошел до тридцати. Потом отжимался от пола по принципу «упал — отжался» и здесь добился рекорда в тридцать. Чтобы побегать по замкнутому кругу тюремной камеры, включал свет, боясь ненароком наступить на Сергей Сергеича.

Он уже соскучился о своем друге, а тот все не приходил и не приходил и когда наконец появился, Родион Петрович сильно обрадовался:

— Голубчик! Ну где же вы пропадали? Держите, тут немного осталось, но меня местные провиантмейстеры не балуют, знаете ли. Кушайте, кушайте, Сергей Сергеич. И умоляю, не думайте о том, чем меня отблагодарить. Для меня вашего орешка на всю оставшуюся жизнь хватит. Я как подумаю о нем, сразу голод исчезает. Он что, волшебный? Скушали? Больше нет, простите. Опять эксплуататоры трудового народа решили меня голодом морить. Жаль, вы по-русски не говорите, а то бы рассказали о себе. Я? О себе? У вас жизнь интереснее. А знаете, кто еще был Сергей Сергеич? Прокофьев. Великий русский композитор. И кстати, вы на него даже чем-то похожи. Конечно, если бы ему сказали, что он похож на крысу, он бы обиделся. И совершенно напрасно. На такую крысу, как вы, совсем не зазорно быть похожим. Извините, если я вас обидел, сравнил с Прокофьевым. Но он классную музыку писал, поверьте. Вот вы музыку не сочиняете? И зря. Балет «Ромео и Джульетта». Не слышали? А про пьесу Шекспира? Про фильм Дзефирелли? Впрочем, Дзефирелли был педро гомесом, вам этого не понять, у вас вряд ли приветствуются извращения и ходят крысиные гей-парады. Короче, сюжет такой... — И доктор искусствоведения вкратце пересказал гостю «Ромео и Джульетту».

Тот, в отличие от студентов, слушал внимательно, и профессора это вдохновило:

— Но у Дзефирелли сцена поединка Ромео и Париса в семейном склепе Капулетти отсутствует. Режиссер посчитал, что она утяжелит действие. А Шекспир в эту сцену вложил сильную мысль. Бедный Парис! Ромео и Джульетту все жалеют, а его презирают. Между тем он честно хотел стать мужем Джульетты и стал бы им, если б не Ромео. Который сначала встал у него на пути, а потом, когда Парис пришел попрощаться со своей избранницей, еще вдобавок и убил его. Но потом — вы только представьте, какой Шекспир умница! — Ромео кладет убитого Париса не куда-нибудь в сторонку, а укладывает его рядом с Джульеттой, признавая за ним право человека, коему судьба готовила стать мужем очаровательной девушки, а в итоге Парис стал мертвым мужем мертвой Джульетты. Парис — вот кто самый трагический персонаж этой трагедии. А может, и вообще всех пьес Шекспира! Вы все? Время лекции истекло? Ну ладно, ступайте, голубчик, и приходите почаще. Если вам интересны мои лекции, я готов вам их читать совершенно бесплатно. И не приносите мне ничего больше, слышите? Сергей Сергеич, вы меня услышали? А то мне неловко будет перед вами, если мне больше ничего не принесут. Сергей Сергеич! Хорошего вечера! Или доброй ночи, я уж и не знаю...

Грызунов давно ушел, а Лазарев все продолжал беседовать с ним: может, услышит, если не усвистал далеко. Интересно, есть ли у него жена, дети? Есть, конечно, и навалом, они же плодятся, как индусы. Раньше говорили: как китайцы, да теперь китаёзы отошли на второй план по рождаемости. Всю жизнь Лазарев прожил с осознанием китайской плодовитости, а теперь надо на индусов перестраиваться. А там и другие на подходе, упорно не желающие предохраняться.

Когда Сергей Сергеич пришел в следующий раз, профессор сильно разъярился на Акина и его команду за то, что ему нечем угостить друга и он вынужден потчевать его духовной пищей. Крыс сидел на своем месте и слушал о том, как братья Люмьер придумали кинематограф, как Мельес его усовершенствовал, как Гриффит изобрел киномонтаж.

— Кстати, не будь вы чисто русской крысой, вам бы подошла фамилия Гриффит, — заметил лектор. — Что, устали? Ну да, я вас сегодня перегрузил знаниями. Но в экзаменационных билетах у меня всего два вопроса, и я не требую слишком глубоких познаний. Можно отвечать не глобально, а блаблаблально. И пожалуйста, не опаздывайте на лекции, а то, знаете ли, преподавателю неприятно, когда к нему относятся с пренебрежением. Всего доброго, Сергей Сергеич!

Любопытно бы знать, уже девятнадцатое или все еще восемнадцатое? — думал Родион Петрович, переходя от лекции по истории мирового кинематографа к уроку физкультуры. А может, уже двадцатое? Нет, едва ли. Надо хоть как-то научиться определять время. Может, по интенсивности голодных спазмов? Да нет, они не отличаются точной цикличностью. Когда захотят, тогда и подкатывают к брюху. То тихо, а то как начнут скрежетать.

И это ты всего ничего голодаешь. А ленинградские блокадники? А сидящие в подвалах Донбасса или в Суджанском районе Курской области? Освободили или нет Курскую область полностью от изуверов, убивающих старушек? И не старух процентщиц, а нищих русских бабушек, безответных, привыкших всю жизнь не знать никакой дольче виты.

Его опять прошибло слезой, но, к чести профессора, он теперь плакал не о себе любимом, а о курских бабушках. И дедушках. И девочках. И мальчиках. Хозяин впустил в дом злобную бешеную собаку, та загрызла насмерть малышей, перекусала взрослых, а хозяин говорит: «Полюбуйтесь, какая эта собака плохая!»

— Господи, доколе? — шептал он, проливая слезы. — Доколе, Господи?!

Когда через какое-то время опять появился Сергей Сергеич, он обратился к нему:

— Понимаешь, друг, мы-то с тобой еще в хорошем положении, тут тепло, не капает, не рвутся снаряды и американские ракеты. Не приходит бандерлог и не изображает из себя немецкого нациста: «Руссиш швайн!» А людям-то каково там? Сибирь далеко, до нее, даст Бог, не дойдут бандерлоги. Ты даже и знать не знаешь, кто это такие. Это гнусные макаки из «Книги джунглей» Киплинга. Их хорошо в многосерийном мультике показали, а нынешние студенты про этот мультик и слыхом не слыхали. А самое ужасное, и не хотят ничего знать, кроме какой-то своей тусни. Ведут беспорядочную половую жизнь и называют это полиаморством, да и хрен бы с ним, если бы не их тупая установка ничего не знать, под лозунгом: «Если ты такой умный, почему такой бедный?» Эх, Сергей Сергеич, дорогой ты мой товарищ...

Крыс приходил, из вежливости оставался минут на пятнадцать, мол, я не для того пришел, чтобы пожрать, а ради роскоши человеческого общения, и вежливо уходил. Такое воспитанное существо и среди людей найти трудно, и Родион Петрович даже подумал, не взять ли друга с собой в Москву, если, паче чаяния, ситуация исправится и Акин вдруг решит помиловать восставшего гладиатора. Но в московской книге джунглей Сергей Сергеич растеряется, того и гляди, вообще погибнет. Здесь он родился, вырос, знает все ходы и выходы, вон какой чистенький, спортивный, а там, в квартирных условиях, разжиреет, чипсы-пиццы, перестанет за собой следить — и что в итоге? Инфаркт, инсульт, диабет, подагра? Да и рак до сих не научились как следует лечить. А тут — сибирское здоровье, экология на высоте, хоть и нефтяные месторождения, за ними сейчас следят вроде бы.

Тоскливо не знать, что происходит в мире. Поймали ли Сокурова, сбежавшего в русскую Нарву, почему-то принадлежащую эстонцам, которым очень хочется, чтобы мы на них напали, как на бандерлогов, и тогда весь мир узнает, что есть эстонцы, хотя отыскать их на карте будет еще труднее, чем страну Юкрейн. Как поймают Сокурова — сразу на кол! А то ишь ты, Христос у него в чистилище дожидается. А Гренландию отдали Трампу? Нечего ей принадлежать датчанам, которые нашего Гамлета убили. И пусть бы америкосы с европешками стали воевать друг против друга на гренландских льдах, а то они пока будто пришли в киношку и фильмец смотрят, с радостью наблюдают, как ребята и хлопцы убивают друг друга. Да еще приезжают поохотиться на звероподобных рашенов, про которых нигде не указано, когда открывается сезон охоты, когда заканчивается, приезжай в любое время, тебя в браконьеры не запишут, только убить могут. Вот когда наши цари, а потом поляки приезжали в Беловежскую Пущу истреблять зубров, зубры не могли им ответить дронами и ракетами, не то Александр Освободитель или Юзик Пилсудский раньше приказали бы долго жить.

В таких мыслях узник то засыпал, то вновь просыпался, уже не соблюдая долготы промежутков сна и бытия. Отступал голод — он, размышляя, засыпал; начинало скрести в животе — просыпался. И сразу вспоминалось что-нибудь из недавней жизни. Например, с какой жгучей ненавистью смотрел на него Антоша Долин, его ровесник, сын трень-брень-певички Вероники Долиной, которая, фу ты ну ты, не хотела возвращать России Крым, в двадцать втором еще нежнее возлюбила нацистскую Украину, а недавно сбежала в Латвию, к своему сынуле, уехавшему туда с началом войны в Новороссии. Интересно, знают ли они, как их милые латыши в сорок первом году, желая понравиться наступающим гитлеровцам, сожгли в Риге все синагоги, под завязку наполнив их евреями? Смрад тогда стоял на всю Прибалтику, и немцы даже разгневались, потому что им хотелось отдохнуть в Риге, а тут такой дым и запах сгоревшей человечины, надавали подзатыльников своим латышским единомышленникам и распустили их нацистскую организацию «Перкунакруст». А евреи Долины теперь служат потомкам и последователям тех изуверов и антисемитов.

Так вот, еще когда гильдия киноведов и кинокритиков собирала подписи под воззванием к бандерлогам «Мы с вами!» и Лазарев отказался эту пакость подписывать, Антон выпустил в него взгляд, полный ненависти, и спросил:

— Почему? Объясните, пожалуйста, свою общественную позицию!

— Очень просто, Антоша, — ответил Лазарев своему сверстнику, — мое имя начинается на букву Р, и я за Россию. Был бы я Устин или Уленшпигель, то мог бы и поддержать любезную вам Украину.

— А я Антон, на А, мне что, за Аргентину выступать?

— Ты, Антоша, на А потому, что у тебя родина анонимная, сегодня одна, завтра другая, а я Родион, за свою Родину.

— Такой сволочи, как ты, никогда не вкусить плодов демократии, — выдал антагонист свой последний либеральный козырь.

— А я и не хочу их вкушать, — ответил Лазарев. — Демократия это тирания демократов. И плоды у нее горькие, с кровавым привкусом.

Его даже намеревались изгнать из гильдии, но поступили мудро, не стали раздувать скандал, чтобы не привлекать к его персоне внимания, и вновь залили густым гудроном замалчивания.

После начала войны, когда Лазарева спрашивали, как он относится к вероломному нападению России на бедненькую Украиночку, Родион Петрович отвечал:

— Все последние тридцать лет нас приучали к тому, что США — оплот демократии, что мы должны учиться у американцев и во всем подражать им. Усвоив это, я стал таким же патриотом своей страны, как американцы своей. А для тех случаев, когда Америка нападает на кого-то, американцы выработали отличную формулировку, которой и я, по их примеру, использую: If my country fights anywhere, it’s nessesary. My country! — Если моя страна где-то воюет, значит, так надо. Это моя страна!

Вот почему год от года Родион Петрович становился все более и более незаметным и неизвестным деятелем культуры. Ему не давали премий, не приглашали в жюри кинофестивалей, а затем и вовсе никуда не приглашали.

Своего настоящего союзника Лазарев всегда видел в лице режиссера Незримова, такого же неуживчивого правдолюба, но старенький Эол Федорович, увы, скончался лет семь тому назад. Кругом облом!..

В очередной раз Родион Петрович проснулся с ощущением тревоги. Что-то неладное творилось в мире. И, включив свет, он увидел плавающие тапочки, которые перестал на ночь натягивать на ноги, успокоившись в отношении Сергей Сергеича: вряд ли благородный крыс станет грызть ему пальцы ног. В камере натекло воды по щиколотку. Откуда? Ни умывальник, ни унитаз не протекали, вода могла поступать только через крысиный лаз. А что это значит? Ясное дело, наступила оттепель, снег, выпавший накануне в чудовищных количествах, тает, и все крысиные туннели залило.

— Сергей Сергеич! Ты-то не утоп там? — встревожилось сердце профессора. Но вряд ли взрослый крысиный жмогус, имеющий большой жизненный опыт, допустил, чтобы его затопило. Наверняка выбрался где-нибудь и отсиживается в подсобке или в гараже. — Хорошо, а я как?

Тотчас вспомнилась картина Флавицкого: наводнение в Петербурге, княжна Тараканова в каземате Петропавловской крепости и, кстати, крыса, запрыгнувшая на ее кровать.

— Ну что они там себе думают?! — возмутился Родион Петрович. — Не уморили с голоду, так решили представить следственным органам утопленника? Зальют потом в горло водки, скажут: «Напился и захлебнулся».

Его охватило отчаяние, в панике он забегал по кровати, не зная, что делать. Если встать на умывальник, можно долго продержаться, запрокинув лицо к потолку. Ну а уж как вода до потолка дойдет, тут уж крышка. И ведь буквально только что он мечтал поплавать если не в море, то хотя бы в бассейне, хотя бы ванну принять, хотя бы душ, потому что неделю не мылся, только умывался и под мышками споласкивал.

— Пипецкерс! — признал профессор Института киножурналистики и пропел: — И вмиг отворили кингстоны и в бездну морскую ушли!..

Но едва он мысленно обрек себя на участь матроса миноносца «Стерегущий» или подводника с «Курска», в двери зажужжало, и появился Гробокоп.

— Одевайтесь! — швырнул он на кровать вешалку, на которой держались сорочка, пиджак, брюки, а к ним прилетели ботинки со вставленными в них носками.

Балансируя на кровати, узник оделся в свою одежду, кинул телохранителю тюремные портки и робу. Ступив в воду, зачерпнул в ботинки холодной влаги и быстро вышел из камеры. Оглянулся, не провожает ли его взглядом Сергей Сергеич. Нет, и дверь захлопнулась.

— Куда теперь?

— Без вопросов.

Они стали подниматься из подземелья по высокой и долгой лестнице, вышли в гараж. Он надеялся увидеть трусливых Бориса и Олега, но ни того, ни другого, а сволочь Игорь на вопросы не отвечал. Едва вышли из гаража, профессор увидел, что парадная дверь гостиницы по-прежнему наглухо завалена снегом, но из-под нее просачивается ручеек талой воды. И на ресепшене ни души, равно как и в холле.

— Мобилку верните, — приказал Родион Петрович.

— Не велено, — буркнул телохранитель.

Поднялись на третий этаж, и он грубо спросил:

— Душ-то принять можно? Или я, по-вашему, вонять должен, как Сокуров?

— Хоть ванну, — неожиданно милостиво отозвался Гробокоп. — Сейчас одиннадцать, ровно в полдень пойдем к шефу. — И он распахнул перед Лазаревым дверь «Будапешта».

Господи, какое счастье оказаться не в каземате, а в комфортном номере гостиницы внезвездочной категории! Оставшись один, Родион Петрович тотчас метнулся к ноутбуку, мирно спящему на столе, разбудил его и с нетерпением дождался, когда в нижнем правом углу высветятся время и дата: 11:03, 20.03.2025.

— Охренеть!

Семнадцатого Гробокоп приносил ему хлеб и баланду, а сегодня уже двадцатое. Заключен в темницу он был четырнадцатого. Даже недели не провел в камере, а кажется, прошли года. И годы.

Хотелось просмотреть новостные страницы, но не стал терять время. Весело зашумела вода, напор хороший, и ванна быстро наполнялась. Разделся. Погрузился в горячую воду. Блаженство! Шампуни, пена для ванн — казалось, этому уже никогда не быть в его жизни! Из вернувшейся дольче виты не хотелось выбираться, но впереди ждали зубная паста, пена для бритья, старательное снятие с лица тюремной щетины. Не той гражданской и обыкновенной, а именно тюремной. Чем она отличается, хрен ее знает, однако же чем-то да отличается.

Боже, полотенце! Этой роскоши он тоже не ведал почти неделю, умытое лицо вытирал робой. Махровый халат цветов венгерского национального флага — как хорошо! Долго чистил зубы, долго брился. Глянул в монитор ноутбука, увидел, что уже без десяти двенадцать, и пожалел о стремительно убежавшем времени блаженства. Заглянул в холодильник и засмеялся:

— Вот мрази! Вот жлобьё! Хоть шаром покати, даже минералочки нет. Кукиша моего испугались, подонки!

Но ему и не хотелось есть. Как ни странно, сейчас он не испытывал ни малейшего угрызения голода. В нем поселилась какая-то отрешенность от удовольствий, доставляемых едой. А еще недавно ему казалось, нет ничего вкуснее морковной баланды и грубого черного хлеба. Сейчас бы те полбуханки да разделить с другом. Какое счастье, что в спешке, переодеваясь из тюремных штанов в нормальные брюки, профессор не забыл извлечь миндальку и переложить ее в карман пиджака! Он никогда не простил бы себе, если бы похерил заветный святой орешек.

— Эх, Сергей Сергеич, душа-человек!

Надо бы просмотреть почту, но времени нет. Как ни в чем не бывало появился Ярослав, словно не он превращался в начальника берлинского гестапо. Принес, гнида, поганый смокинг шоколадного цвета.

— Э, нет! — зло воскликнул Родион Петрович. — Больше никаких смокингов. Надоели ваши карнавалы. Да и уже пора, полдень.

— Смилуйтесь, — зайчиком взмолился тайный Вильгельм Бок, штандартенфюрер СС. — Шеф приказал привести вас в смокинге.

— Да пропади он пропадом, ваш шеф! — смело ответил гладиатор Спартак.

— Сказал, если я не уговорю вас переодеться, он мне...

— Что? Ток подключит? Одна клемма в анальное отверстие, другая к пенису — и прощайте, источники удовольствий!

— У меня жена, дети.

— У жены не должно быть такого выродка мужа, а у детей такого папаши, который тайно превращается в гестаповца. Ладно, смокинг мне идет, а принимать решения судьбы лучше, имея красивый вид. Давай сюда.

— Спасибо, Родион Петрович! Разрешите, помогу вам переодеться. — И Ярослав Лященко принялся услужливо помогать: снимал пиджак, ловко застегивал пуговицы на сорочке, умело подвязывал бабочку и кушак, только к брюкам ему не дали прикасаться, а в ботинки вставлять стальной увесистый рожок для обуви — это можно. Кстати, рожок вполне мог бы стать холодным оружием, таким рожком череп раскроить запросто. И главное, ложка для обуви нигде холодным оружием не считается.

Орешек благополучно перекочевал из кармана пиджака в карман смокинга. Лишь бы потом не забыть свой талисман.

В дверь постучал и затем появился Оболов:

— Пора.

И в его сопровождении Родион Петрович отправился на новое судилище.

— А мы что, не в «Лондон»? — удивился он, когда они пошли по третьему этажу, а не спустились на второй.

— К «Лондону» снег подобрался, пришлось в «Берлин» эвакуироваться.

— А вроде бы уже кончился?

— Да, сегодня оттепель пошла. А то уж думали, снежный апокалипсис.

— То-то меня с утра в тюрьме затопило. Как княжну Тараканову.

— Сюда, пожалуйста.

Они свернули налево и сразу уткнулись в дверь с вывеской «Берлин», причем стилизованной под наши советские вывески сорок пятого года.

— Остроумно! — оценил Лазарев.

Им открыл Гробокоп:

— Заходите. Еще не пришел, но велел подождать в приемной.

В «Берлине» ожидало еще одно остроумное удивление — вид из окна. Инсталляция создавала иллюзию, будто находишься на третьем этаже здания на правом берегу Шпрее, а на левом — во всей красе Рейхстаг. Именно не Бундестаг, а Рейхстаг, весь побитый, израненный, а над ним развевается знамя Победы.

— Ух ты! — воскликнул Родион Петрович.

— Да, мы такие, — произнес Оболов с гордостью, будто это он взял Рейхстаг, водрузил над ним красное знамя, оставил на стенах победные надписи. — К восьмидесятилетию стараемся. Вчера только завершили работу.

— Понимаю, — усмехнулся Лазарев. — Какой-нибудь Шойгу приедет, а потом Путину расскажет, как тут Акин юбилей Победы по-особенному отмечает. Еще один орденок. Угадал?

— Не скрою, такой расчет тоже был, — делано смутился Олег Николаевич. — Но изначально об этом не думали.

— Ну, полагаю, сие не ваше изобретение, а Ростиславы Аскольдовны.

— Тут и гадать нечего, ее фантазия.

В приемной стоял длинный стол со стульями точь-в-точь как в Рейхсканцелярии, только на спинках не гитлеровские орлы со свастиками, а берлинские гербы — мишка на задних лапах, над ним золотая корона с зубцами в форме листьев.

— Баря, — вспомнил профессор, как по-янгански «медведь».

— Садитесь, — указал Оболов на стул, ближе всего расположенный к столу хозяина «Берлина».

Родион Петрович сел, без спроса схватил со стола хозяина пульт и, стараясь вести себя как можно наглее, включил телевизор. Однако не успел ухватить ничего путного, потому что появился и сам Акин. В черном бархатном костюме и черной водолазке. Сам-то не напяливает на себя смокинг, сволочь. Профессор нарочно не встал, чтобы поздороваться, и Анатолий Донатович замер, явно не зная, как быть, протянуть ли руку.

— Родик! — выпалил он, будто увидел племянника, который много лет назад потерялся и вот теперь нашелся.

Желваки на скулах заиграли, и, так и не совершив рукопожатия, деловар неторопливо прошел за свой стол, сел, глянул на Родиона Петровича, вскинув брови.

— Ну, здравствуйте, Анатолий Донатович, — произнес Лазарев голосом следователя, начинающего допрос подозреваемого. — Что хотите сказать в свое оправдание?

Погибать, так с музыкой! Акин явно не ожидал от него такой наглости, вероятнее всего, надеялся увидеть человека сломленного, готового на коленях ползать. Некоторое время молча смотрел на пёссателя, играя желваками. И вдруг рассмеялся своим сухим смехом:

— Миротворческий контингент! Гитлер. Слыхал, Олежек, как наш писатель двадцать второе июня называет? День введения миротворческого контингента Европы на территорию СССР.

Олег Николаевич подобострастно захихикал. Лакей, даже не думающий скрывать свое лакейство.

— Обожаю! — продолжал выдавливать из себя Акин. — А кого я обожаю, Родик?

— Мне почем знать? — хмыкнул профессор Лазарев. — Не Гитлера, наверное.

— Тебя, дурашка! Братка! — Анатолий Донатович неожиданно вскочил из-за своего стола, подскочил к Родиону Петровичу, грубо схватил его за предплечье и сильным рывком заставил встать.

Этого профессор никак не ожидал, опешил, с него, как шелуха, ссыпалась фанаберия наглости. А деловар в следующую секунду крепко обнял его и так мощно прижал к себе, что у Лазарева грудная клетка громко хрустнула.

— А похудел-то как! Тебя что, не кормили? Совсем исхудал, братка! Ну, ничего, сегодня я привезу тебе пожрать такого! Сразу отожрешься. Садись, садись, а то тебя пошатывает.

Деловар усадил профессора и сам вернулся за свой стол. Надо бы вернуть независимый вид, думал Родион Петрович, с трудом преодолевая удивление и стараясь как-нибудь эдак нахмурить брови, но не знал как.

— Ну, Родик, позабавил! — продолжал куражиться Акин. — Миротворческий контингент, говорит! Слыхал такое, Олежек?

Он придвинул к себе и открыл ноутбук. Мышью отыскал нужное. Тем временем профессор запустил указательный палец в нагрудный карман смокинга и пощупал миндальку, прикоснулся к своему оберегу, авось поможет. Вспомнилось, как смешно по-французски называется такое состояние, в какое повергло его неожиданное поведение деловара, — «пердимонокль», что значит «выронил монокль». И он поерзал на стуле, стараясь принять как можно более нахальную позу, а не позу пердимонокля.

— Про букву Я это гениально, — заговорил Анатолий Донатович, читая с ноутбука. — Просто ге-ни-ально! Когда альфа-самец пишет о себе, он действительно должен писать Я с большой буквы. Сам придумал? Конечно, сам, ай, молодца, братка! Про жизненный принцип — в десяточку. Только допишешь потом: «Чтобы люди тебе подчинялись, надо, чтобы они или любили тебя, или боялись».

— Когда «потом»?

— Что «когда»?

— Когда потом допишу?

— Ну, после всего. Не сегодня. Сегодня большой праздник. Не утруждайся сегодня. Завтра там, послезавтра. Если жив останешься.

Только на сердце потеплело от этого возможного «потом», так нет, опять гадай: останусь жив или не останусь. Если в блокбастере задействован любимый актер, Брюс Уиллис или Леонардо Ди Каприо, он непременно до конца фильма доживет, хоть его будут молотить, калечить, решетить, сажать в одиночную камеру, морить голодом. А любимый ли актер Родион Лазарев, киноведению пока неведомо.

— Так вот, — продолжал Акин. — Любви от людей не дождешься. Я вон читал, Толстой своих крестьян и так ублажал, и сяк перед ними стелился, а только революция вспыхнула, они, неблагодарные, сразу прибежали его имение жечь. Вот почему надежнее держать людишек в страхе. Подлые они, братка, очень подлые!

— Может, не все?

— Не все? Ты вон пытался моих шоферюг на свою сторону склонить, а они? То-то и оно. Обоссались представители рабочего класса. Ладно, поехали дальше. Пишешь, что предки мои носили фамилию Собакины. Это ты откуда выискал?

— Ниоткуда.

— Это ложь. Надо убрать. — Акин вдруг посмотрел грозно на Оболова и Гробокопа. — А вы что тут уши греете? Ну-ка, вон отсюда оба! Ишь вы!

Льстивый начальник связей с общественностью и грозный телохранитель с одинаковой покорностью покинули приемную, усвистали из «Берлина».

— Люди самой низшей категории, — дал им оценку хозяин.

— Человеческие очистки, — усмехнулся Родион Петрович.

— Это ты правильно сказал. Молодец, Родик, за словом в карман не полезешь. Обожаю! Про буквы, которые стираются о житейские невзгоды, просто великолепная конспеция. Только не Собакины, а Куракины. Я же тебе говорил, что изначально фамилия была Куракины. Откуда ты Собакиных взял, не понимаю. Владели поместьями, домами, усадьбами. В одной Москве несколько усадебных зданий. Ты в Институте кино преподаешь в каком доме?

— Куракиных.

— Ну вот видишь. А ты Собакины да Собакины, ах, пролетарии, ах, пролетарии. Да вон они, пролетарии, где у нас, в кулаке! Дальше. «Я альфа-самец». Ну вот это ты в самую точку. А англосаксов воспевать не надо. Суки они. Вон хотя бы на Трампа глянь. До чего же гондон американский хочет нашего Путёнка облапошить. Да не на того нарвался рыжий петух, Владимир Владимирович хитрее всех Кутузовых, вместе взятых. Он и в Москву их впустит, да в Москве и сожжет, правильно?

— А иначе никак нельзя? — спросил Родион Петрович, проклиная себя за то, что ведется на разговоры с этим оборотнем. — Москву не жалко?

— Никак, Родик. Москву надо снова сжечь, а потом снова возродить. Немца до Сталинграда пустили, чтобы потом разгромить, а нынешнюю Еврожопию и Америку надо до Лангедыма, чтобы потом гнать и убивать, гнать и убивать. Вон как в Курской области. Слыхал?

— Да какое там? У меня в тюрьме телевизоров не было. И телефон твои опричники мне не возвращают.

Эх, молодец, мысленно похвалил себя профессор за то, что перестал обращаться к оборотню на «вы».

— Как это? Кто им дал право? — Акин тотчас обратился к своему айфону: — Игорёк, ну-ка, верни дяденьке мобилку.

Гробокоп вошел, уже неся на ладони «Галактику Самсунга», донес, протянул Родиону Петровичу, который взял и нашел в себе силы не сказать «спасибо».

— Спасибо, Игорёк, — вместо него спасибнул Акин. — И давай вали отсюда. Такие, как мои холуи, и не должны себя писать с большой буквы, это ты правильно уточняешь. Шушера только с маленькой «я». Или, как ты пишешь, «с милипусенькой». Братка, до чего же ты здорово владеешь словом! Это тебе не Пелепин. Или как там? Которые собачатину пишут. Расцеловать бы тебя, да в наше время сразу в пидорасы запишут. Верно?

— Да, лучше не целовать.

— Поехали дальше. Почему ты пишешь «Боженька любила»? Если Боженька, то любил, правильно? Опечатка. Про пятерки и оценки выше как узнал? Я и впрямь всегда недоумевовал, почему самая большая оценка пятерка, а не десятка. На мишени десятка — значит, и тут должна быть. Дальше ты пишешь про литературу. Нельзя так, братка. Русскую литературу надо любить. А ты пишешь: «Пушкин-Лягушкин, Гоголь-Моголь». Нельзя ли поуважительнее к классикам? Про Онегина и Раскольникова правильно. Чичикова я не уважаю. Тютя. Ноздрёв яркий пацанчик. Дальше, братка, я не мог читать от смеха. Про то, как дядя честных правил... в дверную дырку вставил... Ой, не могу! Ой, сейчас умру! — И Акин захохотал.

Глядя на него, Родион Петрович даже испугался: да он психически нездоров, от него чего хочешь ожидать можно. И Лазарев лишний раз потрогал указательным пальцем свой талисман. Как ты там, Сергей Сергеич, не утонул ли, голубчик?

— Не могу, братка, не могу, каждый раз хохочу, как вспомню, как представлю себе... — не мог остановиться Анатолий Донатович. — А училка... пионером-героем была... живучая... Родик! Так нельзя! От смеха же умереть можно. Тебе бы Задорновым быть. Задорнов помер, а нового нету. Иди вместо Задорнова, умоляю! И тут хорошо получилось, что не я в училку стрелял, а она в меня. Совершенно другое дело. И то, что одноклассники оказались предателями. Тут, братка, глубочайший психологизм. Как ты глубоко людей знаешь, я поражаюсь тебе! Людишки, они все предатели.

— А кто же тогда Рейхстаг брал? — возразил Родион Петрович. — Кто по трубе в Суджу пробирался?

— А вот русский человек такой, — стукнул кулаком по столу Акин. — Думаешь, мои Олежек и Игорёк не взяли бы Рейхстаг? Он сначала перед барином камаринского выплясывает, а потом идет и Наполеона побеждает. «Сталину ура!», а потом идет и Гитлера валит. Но дальше у тебя, братка, перебор, уж извини, но двести пятьдесят километров пешком от Новосибирска до Кемерова никакой альфа-самец не дойдет. Тут ты приврал маленько. Про нечеловеческий труд в шахте — пять баллов тебе, про то, как родители нашли сыночка, я даже заплакал, а двести пятьдесят километров убери, не позорься. Про ненависть к Пушкину убери, не поймут. Не доросли еще до понимания, что он бес. Опять ты пишешь: «Боженька со мной согласна». Надо: «Боженька согласен». Ты же преподаватель, а такая безграмотность. Исправь. Про золотую медаль хорошо, про электричество — блестяще, меня и впрямь электричество хлестает. А что, в Википедии про Россию без балды такая собачатина написана?

— А ты проверь, не пожалеешь.

— В таком случае ты правильно пишешь, что Википедию расстрелять. И создать новую. Кстати, в будущем хочу тебе предложить возглавить мой собственный ресурс. Я назову его просто: «Универсум-знания». В честь моей главной компании АФК «Универсум», которую я с нуля создавал. Пойдешь ко мне генеральным директором «Универсум-знаний»? Оклад хороший тебе положу.

— Пятьдесят тысяч в месяц? — зло усмехнулся профессор.

— А сколько ты в своем институте получаешь?

— Сто.

— А я положу триста. Идет?

— Да ты за триста удавишься! — вновь набравшись благородной наглости, выпалил Родион Петрович и сам себя сильно зауважал.

— Не надо хамить, — вежливо попросил оборотень. — Извинись.

— И не подумаю.

— Да ты хамло, как я погляжу. — Акин сердито посмотрел в лицо собеседника, выискивая тень испуга, но не увидел и опять засмеялся. — «Миротворческий контингент»! Ну, братка, ты умеешь пошутить. А мы ведь с тобой оба двадцать второго июня родились, представляешь? А ты, поди, не знал об этом.

— Ну, конечно, про твой день рождения знал, а когда сам родился, не помню. Что ты дурака-то валяешь, Толик?

— Как ты меня назвал? Толик? — И вдруг этот самодур и впрямь прослезился. Достал из кармана носовой платок, вытер слезу. — Меня уже тысячу лет никто Толиком не называл. Родители когда-то... Да их уже давно в живых нет. Мамочка, папочка... «Толик»... Ладно, не раскисать. — Он снова стал читать с монитора. — НЭТИ... Мы еще говорили: «На хрен НЭТИ, пойду к Свете». Про Эльвирку маловато. Надо будет тебе поподробнее рассказать, как мы с ней трали-вали... Хотя пошла она куда подальше, много про нее тоже не надо, велика честь. Но дальше, Родик, откуда ты взял этого Михрюткина? История, конечно, красивая, но вся от начала до конца выдуманная. Где правда факта? А уж то, что ты из меня людоеда сделал, это уж, братка, собачатина. Хотя я, когда читал, хохотал в голос. Умеешь ты сюжет завернуть, умеешь. Ты эту часть не выбрасывай, а сделай из нее отдельную повесть. И назови так: «О Михрюткине». Именно так и назови. Заманчивое название. Про СибЭл как-то скучно написано, я зевал всю дорогу. Про Михрюткина гораздо интереснее. Ну ты даешь, Родик! «Миротворческие силы». Вот тут еще смешно: «Все улики были съедены и превратились сами знаете во что». Ой, я не могу! — Акин опять захохотал, как идиот. — Съедены! Улики! Михрюткин!.. А караван истории и впрямь не повернуть вспять, эту фразу можно крылатой сделать. Про Чубайсов и Ходорковских ты великолепно написал. Умеешь же, когда захочешь. И дальше мысли просто гениальные. Про революцию и честных людей, как я. Про Путина тоже хорошо, но скучновато, Родик, не цепляет. Я не говорю, что надо везде про Михрюткина, но придумай такое, чтоб царапало сердце. И слово «ящик» через «и» пришется. Не знал? А еще профессор, доктор наук! Дальше про Википедию ты повторяешься. Но в остальном-то хорошо, братка. И я не шучу, предлагаю тебе в будущем начать с нуля наш собственный информационно-аналитический ресурс. Деньгами я обеспечу.

— Сколько ящиков?

— Вагонами.

— Держи карман шире.

— Не веришь?

— Нет. Потому что такого жлобуса, как ты, во всем мире не сыскать.

— Спорим, что финансирую?

— Ага, спорим на миллион, что я тебе рубль дам.

— Как-как? — И Акин снова захохотал. — Ну ты, братка, в ударе! «Спорим на миллион, что рубль дам». Так вот кто, оказывается, пословицы и поговорки выдумывает. А нам врали, что народ. А этот народ ни хера не умеет.

— Ага, только Рейхстаги брать, радио изобретать, телевизор, таблицу Менделеева, — сказал Лазарев, зло глядя на психопата-миллиардера.

— Ты как-то настроен не оптимистически. Короче, Родик, ты понял, как переделывать и дальше писать?

— Ничего я дальше писать не буду. И переделывать тоже. И ресурс создавать твой не хочу.

— Не понял. Как это ты ничего не будешь?

— А вот так. Надоел ты мне, Толик.

— Тогда я тебе денег не заплачу.

— А я не заплачу. Ты не заплатишь, я не заплачу. Так и разойдемся, как корабли в океане.

— Ну, ты, Родик, сегодня прямо сыплешь афоризмами. Я не заплачу, ты не заплачешь. Эзоп! Или кто там? Грибоедов! Молодца, ну молодца, порадовал одинокого деловара. А счет оплатить не желаешь?

— По драконовским ценам? Еще чего! Смартфон ваш сто с небольшим стоит, а вы мне втюхиваете за полмиллиона. Совесть-то где? Реставрация смокинга двести тысяч! Да за двести можно такой новый смокинг купить, что закачаешься. Там каждая графа шедевр обдираловки, жаль, я не успел сфотографировать и друзьям отправить. Тому же Сегеню. Мы с ним давно дружим. А он бы из твоего счета сценарий навалял, Хотиненке отправил, Никите Михалкову, Бурляеву. Счет оплатить! По кукишу моему соскучился?

— Кукиш мне понравился, — улыбнулся деловар. — Смелый жест, братка. За него я тебя награжу. Я, как Сталин, люблю смелых. Ты меня порадовал своим поведением. Ненавижу трусов. Ты мне поначалу тоже трусом показался, а потом стал героем. Уважуха! Я, говорит, в «Будапеште» живу, ищите мне будапештское гестапо! Сообразительный, гад. Кстати, я в «Берлин» переехал, и у меня теперь законное берлинское гестапо. Не хочешь ли спуститься?

— Там все затопило. А то бы я хотел посмотреть, как Ярослава Лященко пытать станут. Кстати, ты мне снился в образе бригаденфюрера Мюллера, начальника всего немецкого гестапо. Ну, который в «Семнадцати мгновениях весны». Ты, Толик, больше не повторяй киноляпов.

— Каких киноляпов?

— С началом Второй мировой войны в Германии для войск СС ввели серую форму, чтобы они были в тех же цветах, что и боевые части вермахта. А черную они с тех пор не носили. За ношение черной формы можно было схлопотать по-черному.

— Опять игра слов, — улыбнулся Анатолий Донатович. — Ты прям сегодня шпаришь...

— Погоди, я только начинаю шпарить. Сталин, говоришь? Сталин, в отличие от тебя, не был буржуем. Кем угодно: могучим политиком, хитрым палачом, свалившим всю вину на Ягоду с Ежовым, любителем Украины, подарившим земли Новороссии, которые нам теперь приходится отвоевывать, создателем Казахстана, но никак не буржуем и не деловаром. Ишь ты, придумал эффектное словечко «деловар»! А сам-то всего лишь делец.

— Как? Делец? — обиделся Акин.

— Делец, а кто же, — зло усмехнулся недавний узник. — По-английски «дилер», по-немецки «гешефтмахер», по-французски «аферист» — понятие, наиболее приближенное к сути.

— Это я аферист?!

— Ты, а кто же? Сколько ты платишь своим рабочим? Я, какой-то там профессор, и то вдвое больше получаю, чем труженики, чьим трудом умножается благосостояние долларового миллиардера Акина. Ты за что своего водилу Мишку уволил?

— Вот только не надо мне этого Мишку сувать. Он тот еще прощелыга. Права стал качать. А сам-то... Он с лодки в детстве упал, и отец от него отказался. Сказал: «Его река забрала». И правильно сделал! От лузеров надо избавляться. Неудачники заразны. Ты лучше ко мне поближе будь, чем к лузерам. Правильно сделал, что меня выбрал.

— Я? Да это ты меня выбрал. А почему? Потому что Прилепин с тебя бы не слез, пока миллионов на пять баксов не раскрутил. Сегень тебя послал куда подальше, и правильно сделал. Кто там еще до меня рассматривался? А, Водолазкин. Это вообще недоразумение. А меня ты выбрал потому, что я в литературном мире не котируюсь, а пишу лучше многих обласканных. Я считаюсь писателем по совместительству, и ты решил, что мне легко будет заткнуть рот двумя миллионами рублей, а может, еще и облапошить меня, как с этим счетом. И книгу получить, и содрать с меня вдобавок. Как там? Прибавочную стоимость. На которой основан смысл жизни любого богача. Но только это программа-минимум. Альфа-самец? Возможно. Но ты дальше программы-минимум ничего в жизни не знаешь.

— Как это программы-минимум? Ничего не понимаю. Объясни дяденьке деловару.

— Вся твоя жизнь нацелена на собирание земных богатств, и на большее твоего кругозора не хватает. Потому что ты примитивен. Ты даже не знаешь, что в миллиарды раз важнее собирать сокровища на небесах.

— А, понятно, к Боженьке меня хочешь привести, — разозлился Анатолий Донатович. — Да только Боженька меня всю жизнь хранила и оберегала. А на тебя ей начхать.

— Ей? А не ты ли меня учил, что Боженька мужского рода?

— Не придирайся к словам, Родик, это самый слабый аргумент.

— Да пошел ты... Что с тобой разговаривать? Ты тупой и ограниченный, дальше своих миллиардов ничего не видишь.

— Ты совсем взбесился? Уймись, проповедник в смокинге! «Богачи, богачи»... Гляньте на него, богачи ему не нравятся. Да если бы не богачи, милашечка, что бы осталось в этом мире? Лачуги? Халупы? А богачи строят великолепные здания, которые потом в веках остаются. От богачей дворцы остаются, Версали всякие, Швайнштайны, усадьбы, а от тебя что останется? Ишь ты подишь ты, сокровища на небесах! Да я, если хочешь знать, на небесах уже все сокровища скупил. Все участки в раю мои. А тебя туда даже близко не подпустят! Кто такой? Лазарев? Не велено пущать! Я знаешь, скольким батючкам отвалил бабла, сколько храмов построил? Самому Кирюше отвалил немерено, он мне на сто лет вперед все грехи отпустил. — Акин вышел из себя и с трудом вернулся к ёрническому образу общения. — У меня все церковные ордена есть, и сплошь первые степеня: и Сережи Радонежского, и Алеши Московского, и этого, как там... Серафима Саровского, и Димочки Донского. А недавно Сашулю Невского дали. Обещали специально для меня орден святого Анатолия учредить, но пока не решили, какого именно, этих Анатолиев как собак нерезаных. Я, если все ордена надену, целый иконостас, да меня на небесях вся рать святая встречать выйдет во главе с Исусом Христосом. Смешной ты, Родик, ей-богу! Я когда подъезжаю, меня батючки за версту видят, бегут встречают, лыбятся во все рыло. И не только простые батючки, а все поголовно архиевреи бородатые. За всю мою жизнь один только попался еретик, обвинять меня начал то ли в сяжательстве, то ли в несяжательстве, я путаю. Отец Нехерасий, голь перекатная, а вообразил себя Абакумом. И где он теперь? Куда-то в заштат перевели, на кладбищах отпевает таких же нищебродов. На его месте давно уже другой настоятель. И ты, Родик, закрой ротик! Так что там про небеса? Научи, пожалуйста. Как мне, бедненькому, не только земных, но и небесных богатств получить? — Акин самодовольно захихикал.

— Очень просто, — спокойно ответил Родион Петрович, хотя внутри все клокотало, а в кармане проснулся и закукарекал эсэмэсочный петух. — Людям добро делать. Версали не для себя строить, а для людей. Вера в Боженьку это не баблом трясти, а любовь к людям, Толик. Думаешь, рай себе весь скупил по дешевке, как будто рай это заводы и скважины. Может, думаешь, заплатишь и тебя в святые запишут? Икону? Анатолий Лангедымский? Для встречи с Христом сколько миллиардов отложил? Неужто думаешь, и Христос продается? Шиш тебе! Не продается Христос! Какой-нибудь твой трудяга не может своему ребенку нужную вещь купить, потому что деньги на эту вещь ты захапал. И все твои миллиарды так накоплены. Мне стыдно, что я намеревался на тебе заработать. Потому что ты мне платил бы кровавыми деньгами, а они мне никакой пользы не принесли бы, только вред. Подумай над моими словами, братка, может, твое мировоззрение сдвинется с мертвой точки.

Акин смотрел на него недоуменно, и слышно было, как в его голове что-то поскрипывает, ворочаясь и пытаясь встать на место. Наконец деловар засмеялся, как всегда, безжизненно и вымолвил, найдя в себе силы взбодриться:

— Молодца, Родик, все больше мне нравишься. Я сегодня на праздник собрался вертолетом. С праздника для тебя любую могу прихватить. Янганочки бывают красивые. Напиши мне, какую тебе. Все параметры: цвет волос, глаз, побелее, посмуглее, сиськи, рост. — И Акин положил перед профессором листок бумаги и фломастер.

Родион Петрович горько усмехнулся, взял фломастер, открыл его, подумал еще немного и написал синими буквами: «Антипова Ростислава Аскольдовна, волосы шоколадные, глаза синие». Положил листок перед деловаром. Тот глянул, остатки смеха из него улетучились, он взял записку, медленно сложил ее вчетверо и засунул в карман черного бархатного пиджака.

Глава пятнадцатая

Варябаря

Шутовской разговор между ними окончился, и Акин снова вытащил свой айфон, чтобы вызвать Оболова. Тот мигом нарисовался.

— Скоро там? — спросил научный руководитель нетерпеливо.

— Да ведь уже ждут, — захлопал глазами лакей. — Уже тарахтят на крыше.

— Взять, что ли, с собой этого? — кивнул деловар на профессора. — Есть там место?

— Обижаете, Анатолий Донатович. Пилот Эдик, вы и нас трое, три места еще есть в наличии.

— Родик, у тебя теплое имеется? Есть что надеть сверху?

— Пальто должно быть. Если его не сожгли и не перепродали.

— Олежек, сходи с ним вместе за пальтом, и поднимайтесь, а мы с Игорьком уже туда двинем. Объясни писателю в трех словах.

— Пойдемте, Родион Петрович.

И они с Оболовым отправились в «Будапешт» утепляться.

— Объясните в трех словах, куда мы? — попутно поинтересовался Лазарев.

— На север, — отозвался Оболов. — В становье Бардым. На языке янганов означает...

— Погодите, я догадаюсь. Баря — медведь, йыдыдым — типа гиблое место. Правильно?

— Феноменально! Откуда вы все знаете?

— И что мы там будем делать?

— Увидите такое, чего нигде в мире не увидите.

Они вошли в «Будапешт». Пальто, в котором он прилетел, висело в шкафу, шарф и шапка тоже не пропали, и Родион Петрович утеплился.

— Я готов. И что же дальше?

— Сейчас на вертолет. Новенький, недавно купили. Последняя модель «Агуста велоче», тридцать пять миллионов евро. Скорость улётная, пятьсот километров в час.

— Да ладно врать-то! — Родион Петрович изобразил из себя знатока. — Еще скажите, тридцать пять миллиардов.

— Клянусь!

В коридоре они столкнулись со следователем.

— Господин Ильинский, — обратился к нему Лазарев, — я бы хотел дать весьма важные показания.

— А разве я вас прошу дать мне показания? — с презрением глянул на него следак. — Вот когда я попрошу, тогда и давайте. Честь имею.

— Пойдемте, Родион Петрович, хватит уже! — И Оболов едва не цапнул его за предплечье.

Ильинский исчез, а они дошли по третьему этажу до лестницы, ведущей на крышу, поднялись и вышли на вертолетную площадку. Красивый черно-желто-белый вертолет с надписью «Agusta veloce» вовсе не тарахтел, его лопасти замерли в ожидании, а внутри Родион Петрович увидел на переднем сиденье пилота, рядом с ним Акина, за спиной у которого сидели Ростислава и Гробокоп, за ними и разместились Лазарев и Оболов, а еще два места сзади остались свободны.

— Ну что, братка, полетели собирать сокровища на небесах? — крикнул профессору деловар и ткнул летчика.

Пилот Эдик разбудил спящую «Агусту», и та, словно фея ночи, плавно взлетела и стала набирать высоту, одновременно устремляясь вперед.

Ни разу в жизни Родиону Петровичу Лазареву не доводилось летать на вертолетах, разве что мысленно, когда в «Войне и мире» у Бондарчука с вертолета снимают поля сражений и дымы над ними и камера слегка трясется. Он ждал, что и сейчас будет тряска, но итальянский вертолет с баснословной стоимостью являл собой само совершенство, никакой вибрации, словно «Агуста» боялась расплескать драгоценный напиток или Христову кровь из чаши Грааля. Они плавно скользили над великой сибирской равниной, залитой серым светом дня, заваленной белыми снегами, кое-где тронутыми оттепелью и провалившимися.

Вот теперь самое время разбиться, подумал Родион Петрович весело. А что, в сущности, уже все сказано, точки над «ы» расставлены, ничего больше не будет, а главное, не будет никакого круиза с красавицей Ростиславой, в лучшем случае, если его не везут на казнь, впереди унылое возвращение в Москву, бракоразводный процесс и какая-то остаточная жизнь в будущем.

— Сергей Сергеич! — помахал он рукой невидимому другу.

— Кому это вы? — удивился сидящий рядом Оболов.

— Духу Сибири, — усмехнулся Лазарев. — Так куда мы летим? Что нам предстоит увидеть?

— Варябарю, — ответил Олег Николаевич. — Сможете перевести с янганского?

— «Баря» это «медведь», я знаю, а варя... Затрудняюсь, — пожал плечами Родион Петрович.

— Красный медведь, — перевел начальник по связам с общественностью. — Ежегодный весенний праздник у янганов. Травля медведя-шатуна, раньше срока покинувшего берлогу. Его отлавливают и устраивают зрелище посильнее боя быков в Испании. Красным медведь становится от крови. В качестве тореадора выступает дилькося баря — охотник на медведя.

— Короче, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — вмешался в разговор Акин, обернувшись со своего переднего сиденья. — Сокровища на небесах! — засмеялся он. — Сначала мы сегодня медвежатинку, а уж потом сокровища тебе. Ел медвежатину, Родик?

— Не доводилось.

— Эх ты, а туда же еще, проповедник!

Спереди доносились запахи ириса и ванили с примесью экзотических восточных фруктов, и оболовские ветивер, ладан и кедр, как ни старались, не могли их перешибить. Родион Петрович все ждал, что Руся обернется к нему, что-нибудь скажет или хотя бы приободрит улыбкой, взглядом, движением брови. Но она сидела как прелестное неподвижное чучело, будто не знала, кто сидит у нее за спиной, и знать не хотела.

Хотелось, чтобы полет продолжался бесконечно, но законы подлости никто не отменял, а они гласят, что если чего-то хочешь, то фиг получишь. И не успел бедный доктор искусствоведения собраться с мыслями и привести в ровный порядок чувства, как уже стали снижаться. В лобовое стекло вертолета виднелось черно-серое, оживленно шевелящееся скопление народа, «Агуста» взяла вправо и деловито села своими полозьями на утоптанную снежную площадку, рядом с которой было наставлено огромное количество снегоходов «Буран» самых разных цветов — от иссиня-черного до бледно-бежевого.

— Молодец, Эдик, получишь премию, — важно произнес Акин и выскочил первым.

Его тотчас окружили люди в распахнутых пальто и куртках, стали жать руку, радушно улыбаясь. Мелькали и другие, одетые в нарядно расшитые узорами малицы — полушубки мехом внутрь и без застежек, надеваемые сверху, через голову. В основном малицы синие, а узоры белые.

Выйдя из вертолета в ботинках, в расстегнутом пальто поверх смокинга, Родион Петрович с радостью почувствовал, что не холодно, максимум минус пять, а то и три.

— Здравствуйте, Ростислава Аскольдовна. — Он подал руку и помог начальнице департамента эстетики выйти из «Агусты». — Как прошел полет? Без турбулентности?

— Спасибо, Родион Петрович, мы с вами, кажется, на одном вертолете летели, — ответила она как не родная, словно на что-то обижалась.

— Идемте! — властно воззвал владелец заводов, газет, пароходов, и прилетевшие покорно почапали за ним.

— Медвежатину тоже будете есть? — продолжал приставать к Ростиславе Аскольдовне ее бывший преподаватель.

— Не исключено, — отвечала бывшая студентка.

— Уже доводилось?

— Доводилось. А вы что, боитесь?

— Русский человек боится только одного — позора, — с достоинством ответил Родион Петрович.

Их привели в своеобразный амфитеатр — пригорок, а внизу обширная арена, отделенная обрывом пригорка. Человек двести сидело на расставленных по амфитеатру пластиковых креслах, но Акина и его окружение ожидали почетные места под одним из двух оранжевых шатров, и там стояли не пластиковые, а огромные роскошные кресла. Анатолий Донатович уселся впереди и похлопал ладонью на кресло справа, обернувшись к Ростиславе.

— Простите, Родион Петрович, — сказала она и упорхнула к своему начальнику.

Все остальные разместились за ними. Усевшись, Лазарев ожегся взглядом о то, как рука Акина легла поверх руки Ростиславы. Сердце завыло, и захотелось не быть человеком, а стать медведем-шатуном, коего ожидают травля и смерть.

Оболов по знаку научного руководителя подошел к тому слева и выслушал то, что Акин нашептал ему на ухо, кивнул, отошел и, вновь сев между Лазаревым и Гробокопом, нашептал что-то телохранителю, очевидно передавая распоряжения шефа. Хорошее название: «Игорёк и Олежек». Родион Петрович отчего-то всегда не любил эти два имени. Просто ему по жизни постоянно попадались не самые лучшие Игори и Олеги.

Гул разговоров в амфитеатре разом прекратился, потому что на снежную арену вышел церемониймейстер в синей малице с белыми узорами и громко завопил по-янгански, типа:

— Ойвадася бириким, тудасюдася юйирим, ыгы-ыгы карябаря!

Тотчас выскочили два попрыгунчика в малицах, укороченных чуть ли не по пояс. Желтые кожаные штаны, короткие красные сапожки. В руках длинные шесты, и они начали скакать и высоко подпрыгивать, опираясь на эти шесты. Взлетали в небо метров на пять в высоту и мягко приземлялись.

— Браво! — похлопал в ладоши Родион Петрович, а Игорёк и Олежек смерили его недобрыми взглядами. Но он начхал на них и добавил в адрес попрыгунчиков: — Ловкие ребята!

Тут оглянулся Акин:

— Братка, ты готов морально?

— К чему?

— Искать сокровища на небесах.

— К этому я всегда готов, братка, — ответил Родион Петрович, и на сей раз оглянулась Ростислава, наконец-то приветливо повела бровью в его сторону и спросила у деловара:

— Когда это вы успели побрататься?

Тот ничего не ответил, потому что загремели бубны и на арену вышли пятеро пританцовывающих янганов в малицах по колено и в серых шапочках с зеленоватым отливом, что-то бубнили и напевали, сначала по-человечески, затем перешли на брутальное горловое пение.

— Обратите внимание, — повернулся к профессору начальник общественных связей, — на них шапочки из той самой изумрудной белки. Каждая такая шапочка на вес золота.

— Пипецкерс! — нагло откликнулся Лазарев. — То есть я заценил.

— Сейчас они долго будут шаманить, — увлеченно продолжил Оболов. — Заколдовывать место. Чтобы варябаря прошла успешно.

— Я офигеваю, — сказал Родион Петрович, и Ростислава вновь обернулась на него, глянула насмешливо, превратившись в Русю. Его Русю. Если бы поверх ее руки не лежала властная десница дельца.

— Поедим медвежатинки, Славушка? — спросил делец.

— Поедим, поедим, — ответила она.

Шаманы в беличьих шапочках продолжали камлать, пританцовывая, долго и нудно. Невыносимо долго и нестерпимо нудно.

— Это кенеклясь — знаменитое янганское горловое пение, — продолжал блистать познаниями Олег Николаевич.

— Задолбали! — возмутился Акин и впервые стал Лазареву симпатичен. — Олежек, скажи, чтобы укоротили свою собачатину.

— Нельзя, Анатолий Донатович, — виновато отозвался Оболов. — Неотъемлемая часть ритуала. Вы же не в первый раз...

— Не в первый, но всякий раз бесит. — И Акина всего передернуло. — Урезать им гонорар!

— Нехорошо, Толик, опять людей обижаешь, — укорил его обличитель.

— А хера ли они! — не унимался деловар.

— Тебе лишь бы не платить, — не стихали обличения.

— Слушай, Родик, сиди на жопе ровно! — зло стрельнул зеленоватой молнией взгляда долларовый миллиардер.

Горловое пение и подтанцовки под гром бубнов на арене продолжались. Родион Петрович увидел, как Акин сильно сжал руку Ростиславы и та выдернула ее:

— Больно!

— Прости, Славушка.

Подглядывая за сидящими перед ним, Родион Петрович не уловил, когда на арене появился медведь. Амфитеатр взорвался улюлюканьем. Страшный медведище, косматый, глаза красные и злые. Четверо дюжих янганских жмогусов удерживали его привязями из прочной кожи, растягивали на четыре стороны, чтобы он не мог броситься на одного из них.

Игорёк и Олежек вдруг вскочили со своих мест, подошли сзади к Родиону Петровичу подняли его с кресла и, быстро сняв пальто, шарф и шапку, оставили в одном смокинге.

— Идемте, — приказал Оболов, а Гробокоп схватил за предплечье и повлек профессора за собой.

Растерянно оглянувшись, Родион Петрович увидел, как деловар встал и громко возгласил:

— Прошу внимания! Наш гость из Москвы, известный профессор Лазарев, выразил желание лично поздороваться с мишкой.

— Не надо! — воскликнула Руся.

Но Акин схватил ее за плечо и держал, а церемониймейстер стал громко переводить слова Анатолия Донатовича на янганский. И когда только они русский успели забыть?

Так вот какую казнь уготовил долларовый миллиардер Акин доктору искусствоведения, одному из лучших в мире знатоков кинематографа и по совместительству писателю Родиону Петровичу Лазареву. И что остается этому несчастному? Не станет же он брыкаться, вырываться из цепких лап Гробокопа, позорно спасаться бегством. Да еще на глазах у любимой девушки.

— Перестань сжимать мою руку, придурок, — сказал он Гробокопу, тот ослабил хватку. — Отпусти, сказано, а то видят, что вы меня насильно тащите.

Тупой Игорёк сообразил и выпустил жертву из цепких лап. Оболов отстал, следующим отстал и Гробокоп, толкнув профессора в спину:

— И не вздумай!

А тому и спасаться бессмысленно, только позору наглотаешься, а, как он недавно выразился, русский человек... Ну вот, русский человек, и доказывай, прояви себя. Оставалось спуститься и выйти навстречу судьбе. Здесь, на пригорке в амфитеатре, жизнь. Там, впереди на арене, смерть. Тореадор, смелее в бой!

Он оглянулся и помахал зрителям. Те откликнулись приветственными возгласами. Руся смотрела на него в страхе, но Акин придерживал ее за плечо. Она стала что-то говорить ему, он не слушал. Да и что он мог сделать? Объявить, что профессор струсил и его личная встреча с мишкой отменяется?..

Родион Петрович смело шагнул вниз на арену. Снег захрустел под его ботинками, и вот между ним и медведем не более двадцати шагов. Он остановился и замер. Церемониймейстер что-то крикнул, и четверо медведеводов стали потихоньку ослаблять кожаные путы. Медведь сосредоточил внимание на стоящем перед ним человеке в смокинге, а Родион Петрович вдруг вознес над головой руки и принял позу тореадора, даже пощелкал пальцами. Медведь еще больше заинтересовался странным двуногим в необычных одеждах, медленно двинулся в сторону профессора, и у того в глазах потемнело от страха. Но в этом затемнении, как некогда в темной камере, он почувствовал присутствие Сергея Сергеича и, окунув два пальца в нагрудный карман смокинга, извлек оттуда свой оберег. Стараясь не уронить, положил его на ладонь, а ладонь вытянул в сторону приближающейся смерти. Сердце в нем перестало стучать, замерло, как вертолет в ожидании пассажиров. Медведь оказался на расстоянии вытянутой руки и к этой руке принюхался.

— Брат мой, — обратился к медведю человек и не знал, что еще сказать.

Медведь посмотрел на него, как показалось, вскинув бровь, и вдруг нагнул голову, будто в осознании своей вины и невежливости. Посмотрел исподлобья и стал разворачиваться, повернулся к человеку огромным шаром своей задницы. Постоял так секунд пятнадцать и зашагал прочь от странного человека. А Родион Петрович положил орешек обратно в нагрудный карман, развернулся лицом к амфитеатру и коротко поклонился, прижав к груди ладонь с растопыренными пальцами.

Зрители заорали от восторга. Стараясь сохранять уверенную походку, искусствовед стал подниматься от арены на пригорок, справился, не оступился и не упал, взошел и оказался лицом к лицу с Акиным и Ростиславой. Анатолий Донатович встречал его с открытым ртом:

— Родик! Нет слов!

— Что это было? — воскликнула Ростислава и сделала два шага к бывшему преподу. — Что ты ему показал?

— Ладонь, — ответил Родион Петрович и протянул к ней раскрытую ладонь.

— И что же?

— Медведь прочитал мои линии жизни и понял, что лучше не связываться.

— Родик! Братка! — продолжал столбенеть Акин. — Да ты герой! Эй, вы! Стакан герою!

Кто-то из прислуги подал стакан водки.

— Не этого! — перехватив стакан, выплеснул водку Анатолий Донатович. — Олежек, твою мать!

И тогда Оболов извлек из внутреннего кармана пальто какую-то особую бутылку, откупорил и протянул ее научному руководителю. Делец налил полстакана какой-то жидкости красивого красно-коричневого цвета и протянул герою.

— «Макаллан Дэлмор» столетней выдержки, двадцать шестого года, — объявил начальник по связям с общественностью. — Двести тысяч баксов бутылка! Всего в мире дюжина бутылок. Особый бренд — «Фьюриос».

Родион Петрович поднес к носу напиток и понял, что если он махнет разом эти полстакана, то с голодухи и от перенапряжения нервов упадет замертво. Напиток источал тонкий незнакомый аромат.

— За Победу! — И он сделал один глоток.

По пищеводу вниз побежал горячий лифт, в глазах все засияло, реальность стала еще более нереальной, в нос шибануло дивным букетом фруктов и цветов.

— За нашу Победу! — добавил Акин и накатил прямо из горлышка. Поморщился. — Фу, гадость! Пойло какое-то! — Вернул драгоценную бутылку своему лакею. — Олежек, что за микстура?

— Мне! — потребовала Ростислава и тоже отпила прямо из горлышка.

Лакей трепетно принял у нее дорогостоящее пойло, уменьшившееся на четверть, поспешил упрятать поглубже в карман.

По приказу Акина одно из кресел переставили вперед, деловар усадил героя на свое место, а сам сел рядом слева. Таким образом, Родион Петрович оказался в центре, а Анатолий Донатович и Ростислава Аскольдовна слева и справа от него. Профессор Лазарев пребывал на вершине счастья, будто собрал изрядную долю небесных сокровищ.

— А ну-ка, Олежек, теперь ты! — приказал повелитель.

— Что я? — заморгал глазами лакей.

— Иди с медведем поздоровайся. Игорёк! Отведи Олежека к мишутке.

— Поздно, Анатолий Донатович, — испуганно возразил Олег Николаевич. — Карябаря кончилась, уже начинается варябаря.

— Каря, варя... Так и скажи, что зассал, — рассмеялся Акин.

Тем временем и впрямь на арене все изменилось. Медведя выпустили на свободу, его стражи разбежались на все четыре стороны, и попрыгунчики с шестами принялись через шатуна перескакивать, возносясь высоко в небо.

— Карябаря это первая часть представления, переводится как «страшный медведь», — зажужжал Оболов в плечо Лазарева. — Это когда медведя выводят и пугают им собравшихся. А теперь началась варябаря, собственно, сама медвежья травля. Эти прыгуны, по-янгански «угралась», призваны раздразнить медведя. Есть предположение, что слово «угры» от этих уграласей. Мол, они упрыгали далеко в Европу.

— Угры, бугры... — громко проворчал Акин и, повернувшись к Оболову, рявкнул ему в лицо: — Ссыкло!

— Да ладно тебе, Толик, — заступился Родион Петрович. — Второе знакомство с медведем было бы уже лишнее.

Счастье не заканчивалось, и хотелось всех прощать, за всех заступаться, снова стать добреньким. Олег Николаевич сообщил:

— Вам постоянно пишет некая Лариса. Пока вас не было, я позаботился о ваших эсэмэсках, не будет ли чего-то форсмажорного, но в основном поступали сообщения от Ларисы.

— Жена, — пояснил профессор. — Что-нибудь важное?

— А вы сами посмотрите, еще есть минута.

Заглянув в Ларисины эсэмэски, Лазарев прочитал: «Лузарев, я твоя луза», «Ты тоже доиграешься!» — писала жена тринадцатого марта. «Все совсем не так», «Даже смешно», «Смерти нет», — сообщала она четырнадцатого. «Это великолепно!» — пятнадцатого. «Оставь меня в покое, мне хорошо», — шестнадцатого. И семнадцатого последнее: «Все!» Странные фразы...

— Начинается! — воскликнул Оболов, и Родиону Петровичу стало не до Ларисы.

На арене сбоку встал огромный костер, пламя поднялось метров на пять в небо. Попрыгунчики продолжали прыгать и летать над медведем, и хотелось верить, что дальше этой забавы люди не пойдут, не переступят черту добра и зла. Но тут под одобрительный гул амфитеатра появился новый участник действия. В длинной малице красного цвета, расшитой черными узорами и блестками. В правой руке он потрясал двузубыми деревянными вилами, зубцы остро заточены.

— Это главный убийца медведя, по-янгански «дилькося баря», — комментировал Оболов. — Милован Никитин. А в руке у него...

— Рогатина! — вспомнил Родион Петрович орудие, с которым хаживали на медведя русские охотники.

— Правильно, рогатина, — кивнул Акин и показался таким противным, что профессор не преминул лягнуть его:

— Толик, а Толик, что же ты сам-то не пошел здороваться с медведем, а? Братка! Или тебя Боженька перестала оберегать?

— Что я, дурак, что ли, жизнью рисковать? — резонно ответил Анатолий Донатович. — У меня юбилей на носу. Семьдесят лет, знаешь ли.

— А у других юбилеев не бывает! — возмутился Лазарев. — У меня день в день с тобой юбилей. Пятьдесят лет, знаешь ли.

— Знаю, — засмеялся деловар. — Умеешь насмешить. Миротворческие силы, говорит! Двадцать второго июня. Слыхала, Славушка?

— Да слыхала я сто раз, ты без конца это повторяешь, — проворчала Ростислава.

— Это я без конца? — продолжал смеяться долларовый миллиардер. — Это вы еще моего конца не видели, Ростислава Аскольдовна.

— Нельзя ли без скабрезностей? — дерзила она ему.

— А какие скарбезности? Это «конец» скарбезность? Я конец своей жизни имел в виду. А вы что имели? «И дорогая не узнает, какой у парня был конец». Конечно, он же, дурашка, так спешил на войну, что не успел ее провентилировать.

— Мерзость какая! — воскликнула на эти слова Антипова, но тотчас ее внимание переключилось на снежную арену. — Смотрите, смотрите!

Попрыгунчики стали не просто скакать над медведем, но еще и сверху метать в него маленькие дротики. Бедняга баря взревел на всю окрестность, стал подниматься на задние лапы и пытаться передними сбить обидчиков, как Кинг-Конг самолеты, но те продолжали смело прыгать и летать над ним, нанося новые и новые раны дротиками. К ним присоединился и главный медведеубийца, он тоже взял шест и, разбежавшись, взлетал в воздух прямо перед мордой медведя, когти которого едва не успевали цапнуть смельчака за ноги. Красная малица развевалась по небу, подобно красному знамени над Рейхстагом.

— Хорош, собака! — восхитилась Ростислава.

Родиона Петровича кольнуло: это что же, она уже забыла про его смелость? Ее восхищение переметнулось на Милована Никитина? «Сердце красавиц склонно к измене».

— Понравился мальчик? — спросил ее Акин. — Хочешь, куплю тебе его? Только пальчиками щелкни.

— Очень хорош! — ответила она, вместо того чтобы возмутиться.

— Понял, покупаю, — продолжил Анатолий Донатович кичиться тем, что может купить всё и всех. — А себе вон ту красавицу куплю, если не возражаешь.

И все посмотрели направо, где под точно таким же шатром, как у них, с самого начала карябари появились новые зрители — мордастый янганский жмогус в европейском пальто и молодая янганка в национальном костюме — длинной шубе мехом внутрь, на белом красные узоры, на голове шапочка, опушенная рыжеватым мехом с зелеными проблесками, на шее и груди бусы из многочисленных драгоценных камней.

— Это Валерий Акимович Клеймёнов, вождь янганов, и его дочь Кида, — прожужжал в плечо Лазареву начальник по связям с общественностью.

— Вот я дочь у него и куплю, — прорычал Акин. — Хороша, стерва! Славушка, ты не возражаешь?

— Пожалуйста, пожалуйста, Анатолий Донатович, — ответила Ростислава весело. — Покупайте себе кого хотите.

— А тебе этого прыгуна в красном балахоне.

— Это не балахон, а торжественная малица, — продолжал комментировать Оболов. — А на дочери вождя праздничный наряд: шуба бундя, отороченная шкурками изумрудной белки...

— Хватит болтать, ссыкун! — осёк его научный руководитель. — Лучше иди и узнай, сколько стоит дочка и этот прыгун, я щедро заплачу. Или заплачу. Как правильно, Родик? — засмеялся он, обратившись к профессору.

— Если заплатишь, так и заплачешь, — ответил Лазарев, сам чуть не плача при виде того, как издеваются над медведем. Он понял, что высокий костер предназначен для приготовления жареной медвежатины.

— Мне не надо того покупать, — сказала Акину начальница эстетики. — Мне лучше Родиона Петровича купи. За тридцать миллионов.

— Ого! — крякнул деловар. — Не много ли?

— Ага, много! Он с медведем поздоровался, — возразила бывшая студентка, ничуть не смущаясь того, что ведет переговоры о покупке бывшего преподавателя, причем в его же присутствии. — Ставки повысились. И я его люблю.

— А я не продаюсь, — резко возразил Родион Петрович, хотя только что ему понравилась идея, чтобы Руся купила его за тридцать ящиков и он перешел в ее владение.

— Слыхал? — сказала Ростислава Аскольдовна Анатолию Донатовичу. — Он и за тридцать не продается. Покупай за сорок, а то еще дороже станет.

Тем временем прыжки прекратились, громко забили бубны, возобновилось горловое пение, теперь подражающее рыку медведя. Сам медведь стал красным от крови, бегущей из ран, нанесенных дротиками. Он вертелся на месте, пытаясь цапнуть тореадора, ловко ускользающего от когтей и зубов своей жертвы, бегая вокруг шатуна.

Родион Петрович, давно не евший, опьянел от полстакана напитка, который Акин назвал пойлом и микстурой, то ли это вискарь, то ли коньяк, то ли еще что. Ему захотелось вновь оказаться на снежной арене, защитить медведя, прогнать его злобных палачей, но Лазарев лишь встал со своего кресла и крикнул:

— Баря! Держись, брат!

Зрители засмеялись и одобрительно похлопали смелому москвичу. Нет, все-таки не забыли русский язык. Оболов о чем-то пытался договориться с вождем и его дочерью, и стоило ожидать, что он получит по зубам, но переговоры велись в теплой, дружеской атмосфере, и Олег Николаевич с суровым видом стал возвращаться от янганского оранжевого шатра к акинскому. Непонятно, за чем следить, за переговорами по поводу покупки Киды или за происходящим на снежной арене, где дрова костра быстро прогорели и их растаскивали баграми, равномерно распределяя по пятачку примерно пять на пять метров в диаметре. От кострища долетал приятный запах дымка.

— Ну что, ссыкун? — спросил Акин.

— Не продается, — ответил Оболов. — Анатолий Донатович...

— Сколько предлагал?

— Начал со ста ящиков, дошел до пятисот. Анатолий Донатович...

— Иди предложи восемьсот ящиков.

— Ну Анатолий Донатович, можем нарваться на межнациональный конфликт.

— Ссыкло! Не согласятся на восемьсот, давай тысячу.

— Не ссыкло, а голос разума. Янганы лучше горло себе перережут, чем смирятся с тем, что вождь свою дочку продал русскому бизнесмену.

— Ой, я не могу! Какая достоевщина! — расхохоталась Ростислава. — Олежек, дай еще выпить.

— Погоди, Славушка, сейчас закуска будет, — попытался образумить ее Акин, ибо нет ничего хуже пьяной женщины среди трезвых мужчин.

— Хочу! — топнула ногой начальница эстетики, и Родион Петрович вдруг понял, что она ему все меньше и меньше нравится. С того момента, когда начались отвратительные торги. Да она одного поля ягода с Акиным! Постойте, а что, если она его дочь? Почему так смело дерзит ему? Эта мысль впервые посетила бедную голову доктора искусствоведческих наук.

— Давайте все отложим, — предложил Оболов. — Самое главное действо начинается.

— Молчи, ссыкло! — заладил свое Акин. — Иди и без дочки вождя не возвращайся.

Какой он нудный, как прицепится к какому-нибудь слову, так и прилипнет к нему. Как к этому «миротворческому контингенту», пропади он пропадом, Лазарев уже не рад был, что тогда так пошутил по поводу двадцать второго июня.

Олег Николаевич горестно выдохнул:

— Эх, Анатолий Донатович! — И медленно отправился обратно к шатру Валерия Акимовича, у которого наверняка имелись какие-нибудь исконно янганские имя и прозвище, а не Клеймёнов.

— Олег! — окликнула его Ростислава. — Дай хотя бы глоток сделать.

— Да хоть всю выпейте, Ростислава Аскольдовна, — протянул ей Оболов заветную бутылку.

— Но-но, не ори на меня! — сказала выделистая начальница эстетики, взяла бутылку, сделала глоток и вернула Оболову.

— Спасибо, — сказал тот и продолжил свой тернистый путь посланника.

А на снежной арене и впрямь все подбиралось к трагической развязке. Милован Никитин раздразнил медведя так, что тот бушевал, бил себя лапами по груди, словно самец гориллы, бегал за своим палачом и не мог его поймать. Милован подбежал к лежащей на снегу рогатине, как-то там наладил ее, наступил на тупой конец, а от основания двузубца вытянул тонкий кожаный ремень. Бросил все это и подбежал к медведю. Бой бубнов и горловое пение усилились, стали невыносимыми. Милован Никитин отплясывал прямо перед мордой медведя, а когда тот решился атаковать, побежал от него в сторону приготовленной рогатины.

Все произошло в какую-то яркую роковую секунду. Медведь догнал своего обидчика, встал на задние лапы и всей своей мощью обрушился на Милована, но тот успел схватить кожаный ремень, поднял рогатину, наступив ногой на тупой ее конец, и несчастный шатун сам навалился на двузубец грудью. Раздался треск костей, и пронзенный медведь, насаженный на рогатину, издал отчаянный крик, подобный тому, что исторгают из себя тираннозавры рекс в фильмах про парк Юрского периода. Он рухнул и ревел, переворачиваясь с боку на бок, а в руке у сразившего его Милована появился пистолет, дуло которого он быстро вставил медведю в ухо и выстрелил. Рев и мучения бари прекратились.

Зрители пришли в неистовство, стали скакать, как майданутые, кричать на все лады. Родион Петрович зыркнул в сторону ставки вождя янганов и успел увидеть, как там дали по морде Олегу Николаевичу. Жалкий холоп отлетел в сторону и упал, но Милован не подбежал к нему с пистолетом, и Оболов тотчас вскочил на ноги и вместе со всеми стал ликовать по случаю убийства медведя и окончания варябари. Он тоже прыгал, вознося руки к небу, будто намереваясь украсть хотя бы чуть-чуть небесных сокровищ, и тоже орал что-то по-янгански. Надо отдать ему должное, он хорошо изучил повадки, нравы, обычаи и даже язык этого малочисленного народа Сибири, всего три тысячи сто одиннадцать представителей. Из них процентов десять присутствовало сегодня здесь.

А на снежной арене, сплошь заляпанной каплями медвежьей крови, уже разделывали тушу. Те четверо, которые вели мишку во время карябари, в самом начале действия, теперь быстрыми ловкими движениями освежевывали павшего шатуна, сняли шкуру, отсекли голову и насадили ее на шест, а шест воткнули в арену под новый взрыв ликования. Лишенную шкуры тушу пронзили двумя копьями крест-накрест, по-андреевски, и подняли. Зрелище не для слабонервных! Розовая туша медведя, сочащаяся кровью и сукровицей, издалека очень сильно напоминала тело тучного человека. Словно и впрямь на косом кресте распяли святого апостола Андрея Первозванного. Мороз пробежал по коже у Родиона Петровича от спины до пяток, и он отвел взгляд от жуткого зрелища. А когда вновь посмотрел туда, тушу уже волокли к пылающим углям.

— Анатолий Донатович, — обратился Оболов, возвратившийся от ликующих янганов к своему научному руководителю. — Надо бы поздравить Валерия Акимовича. — Он зачерпнул снега и стер кровь с разбитой губы. — С успешным окончанием варябари.

— Отчего же не поздравить! — согласился Акин. — Пойдемте, друзья.

И Родион Петрович, Ростислава Аскольдовна, Олег Николаевич и даже Гробокоп, возглавляемые Анатолием Донатовичем, двинулись в сторону второго оранжевого шатра. Хорошо бы сейчас состоялась драка между русским руководством компании «Универсум» и вождями янганского народа, мелькнуло в Родионе Петровиче лихое желание. Он бы сразу встал в ряды янганов — настолько «Универсум» ему опротивел. Но к его разочарованию, Валерий Акимович не вписал Анатолию Донатовичу сразу в челюсть, а мирно и даже как-то смиренно поздоровался с ним. Акин повторил трамповский жест, дернув руку вождя янганов к себе, мол, ты мой, и вдруг крепко обнял вождя, стал хлопать по спине:

— Поздравляю, братка! Как всегда, твои янганы на высоте!

А Ростислава и дочь вождя Кида, не такая уж и красавица, какой казалась издалека, обменялись двукратными вежливыми прикосновениями щекой к щеке. «Слушай, а ведь и точно Ростислава дочь Акина!» — чуть не произнес вслух Родион Петрович. Он тоже подошел поздороваться, обменялся с Валерием Акимовичем крепким рукопожатием:

— Поздравляю!

— А вы герой, я смотрю! — похлопал его по плечу вождь. А сам-то лет на десять моложе профессора Лазарева, мальчишка. — Так смело вышли к медмедю. Что вы ему показали? Поделитесь секретом.

— Линию жизни, — ответил Родион Петрович. — Медведи прекрасно разбираются в хиромантии.

— Нет, я видел, у вас на ладони что-то лежало, — возразил Клеймёнов. — Что это было?

— Сгусток энергии, — ответил профессор. — Моей жизненной энергии. И баря с уважением к ней отнесся.

— Я тоже со всем уважением. — И Валерий Акимович прижал ладонь к груди. — Садитесь все с нами, зачем вы там отдельно?

— С удовольствием! — откликнулся Акин. — А ты, ссыкун, иди туда, откуда пришел, — добавил он Оболову, притянув того к себе за лацкан пальто, но не отпустил, а, продолжая держать лакея за лацкан, спросил вождя янганов: — Этот валуй вас достал?

— Есть маленько, — захихикал Клеймёнов. — Ну ничего, не очень.

— Клянусь, я тут ни при чем, — нагло соврал делец. — Это он сам у нас такой инициативный. Пшел! — отпустил он лацкан Оболова.

— Ничего, пусть остается, ничего, пусть, — хихикал Валерий Акимович. — Он тоже смелый человек. Такое мне предлагал!

— Он смелый? Да он обоссыканец последний! — злился Акин.

— Не надо обижать человека, — хихикая, заступался вождь, а глаза злые, как у шатуна, видно, ему многого стоило не отдать приказ перерезать всех русских во главе с вождем племени деловаров.

«Вот гнида Акин! Ведь по таким, как он, иной раз могут судить обо всем русском народе!» — так и подмывало Родиона Петровича сказать, но, смелый в общении с дельцом, он не знал, как себя вести сейчас, на уровне межнациональных отношений.

— Ладно, можешь остаться. Игорёк, принеси нам что там в вертолете, — распорядился Анатолий Донатович, и Гробокоп послушно в путь потек.

Все, и русские, и янганы, расселись под шатром вождя, того и гляди, явится на свет божий трубка мира, а к ним шел сегодняшний Ахиллес, пронзивший рогатиной лесного Гектора. В своей красной малице с черными узорами, Милован Никитин гордо вышагивал, неся перед собой резное деревянное блюдо с какими-то длинными красными полосками — кишки, что ли? Фу, сейчас вырвет!

— Это свежая, парная медвежья печень, — сообщил Оболов, усевшийся за спиной у профессора. — Нарезанная полосками. Надо обмакивать в соль и есть. Особое проявление почтения к гостям. Часть ритуала. Называется барямайя. Отказываться ни в коем случае!

Первым делом Милован предложил Клеймёнову, но вождь перенаправил Акину:

— С уважением, Анатолий Донатович.

Акин, как видно, уже ел такое, деловито взял одну полоску, обмакнул в крупную соль, стоящую на блюде в деревянной резной чаше, и — в рот. А уж следующую барямайю взял Валерий Акимович, тоже обмакнул в соль и съел, проглотил, почти не жуя. Предложил Ростиславе Аскольдовне:

— Пся сила медмедя тут.

— Сырая печень? — воскликнула начальница всей эстетики «Универсума». — Ужас! Обожаю! — Взяла, обмакнула в соль и откусила. Оглянулась на Акина и Лазарева, губы в крови. — Блеск! Еще горячая! Препод, миленький, попробуй.

— Не смогу, увольте! — прорычал Родион Петрович, и его чуть не вырвало.

— Попробуй, пропессор, пкусно! — захихикал Клеймёнов. — Потом жалеть будешь, что не попробовал. — Пся сила медмедя в его печени. Ладно, ладно, не принуждаю. — И блюдо с сырой медвежьей печенью двинулось дальше, миновав искусствоведа.

Полоски быстро расхватывались, окунались в соль и уходили в рты. Даже опозоренному Оболову и то досталось, и он, мгновенно сожрав, показал Родиону Петровичу большой палец:

— Шикарно! Очень вкусно.

Лазарев отвернулся. А от снежной арены уже притекал волнующий аромат шашлыка, это томилась на пылающих углях туша медведя, натертая какими-то пахучими местными травами. Под ней, похожая на огромную раскаленную электрическую плитку советских времен производства СибЭл, полыхала ярко-красная окружность, и тушу через каждые три минуты переворачивали, чтобы не подгорела. Запах распространялся пленительный, но Родион Петрович никак не мог избавиться от мысли о том, что туша медведя очень похожа на человеческое тело, будто святого апостола Андрея Первозванного не только распяли, но и поджаривают.

Гробокоп принес из вертолета чемоданчик с напитками, и Акин стал хвастаться: этот вискарь такого-то года, всего двадцать бутылок во всем мире, этот такого-то, и всего шестнадцать бутылок, этот столько-то штук баксов стоит, а этот втрое дороже. Какие-то бутылки он дарил Валерию Акимовичу, грубо нарушая закон о запрете на спаивание народов Севера и Сибири, какие-то откупоривал и наливал, опять-таки нарушая все тот же закон, по которому ему грозил срок.

— Держи, братка, — протянул Акин стакашек вискаря Родиону Петровичу, и профессор взял, но пить не мог, никакого желания на пустой желудок, в котором двое суток маковой росинки не появлялось.

В своей красной малице с черными узорами Милован Никитин вновь оказался в центре внимания, и его стали обнимать, хлопать по плечам и спине, дали стакан.

— Сейчас уже будет и мясо готово, скоро, — сообщил он русским гостям.

— А мы и не спешим, братка, — приобнял его вождь деловаров. — Ну ты хорош, чертяка! Как ты ловко мишку... обводил вокруг пальца. А потом рогатиной! Как тебя? Мелодрам?

— Милован.

— Молодца, Милован, ай молодца! Ну что, Славушка, купить?

— Мне профессора, — отказалась Ростислава, уже изрядно пьяненькая, кровь с губ хотя бы спасибо что вытерла. — Его люблю. Да, препод, миленький? — Она вскочила и уселась на колени к Родиону Петровичу, обняла, поцеловала в губы.

— Герой он, герой! — поддержал ее вождь янганов.

— Да как это у вас все покупается и продается-то! — воскликнул Родион Петрович и сделал вид, что хочет встать, чтобы Ростислава спрыгнула с его коленей.

— Слушай, не нуди, а? — дыхнула на него пьяным ртом та, с которой он еще так недавно мечтал отправиться в кругосветное путешествие, а может, даже и связать с ней остаток жизни. И как же все изменилось!

— Скоро он там прожарится? — капризно спросил Акин.

— Не надо спешить, — ответил Клеймёнов. — А то будет жесткое. Хотите, дочь моя вам споет? Кида! — И он произнес ей фразу на янганском, на слух что-то типа «накося выкуси».

Дочь вождя послушно встала перед гостями праздника, подбоченилась и запела, время от времени очерчивая вокруг себя то правой, то левой рукой, словно изображая кольцо, внутри которого она находится. Песня по-янгански звучала как нечто среднее между венгерским и татарским с обилием окончаний слов на «ся», «ой» и «ря». Но в целом довольно мелодично, да она еще пританцовывала перед Акиным, и складывалось впечатление, что она уже готова согласиться и желает ему пуще прежнего понравиться, сверкала голубыми очами, искрилась кокетливыми улыбочками. Пела она так долго, что мясо медведя вполне могло основательно протомиться. Закончив, поклонилась гостям и уселась на свое место рядом с отцом.

— Хороша дочка у тебя, братка, хороша! — похвалил ее Акин, хлопая Валерия Акимовича по колену. — Кто жених?

— Жених? А не знаю еще, — захихикал Клеймёнов.

— А вот за Мелодрама выдай, — предложил деловар кандидатуру Милована Никитина, и никто его не поправил, Мелодрам так Мелодрам, можно и в паспорте переделать, только плати. — Я не шучу! Лучшего парня тебе не сыскать. А на свадьбу позовете, я все расходы оплачу, подарки хорошие обеспечу.

— Ага, а потом счет выставишь, — буркнул Родион Петрович, после чего Акин проявил неожиданное умение играть словами:

— Родик! Закрой ротик! — И засмеялся. — Представляете, этот профессор Лазарев, знаменитый писатель, заслуженный деятель культуры Российской Федерации и большой шутник. Мы с ним оба двадцать второго июня родились, так он знаете как сказал? День введения на территорию СССР миротворческих сил объединенной Европы.

— Задолбал! — произнес Родион Петрович, но негромко.

— Как-как? Миротворческих? — И Валерий Акимович расхохотался, явно заискивая перед долларовым миллиардером. — Пропессор большой шутник! Анатолий Донатович, — взмолился вождь. — Может, ну его, этот биски? Давай лучше бодку пить! Бодка лучше бсякого биски.

Понятное дело, давно уже сообразил профессор Лазарев, в янганском языке нет ни «ф», ни «в». Хотя стоп, а как же варябаря? Странно...

— Водку я не привез, — развел руками деловар. — Мне власть талдычит: «Нельзя янганов водкой спаивать!» Я поэтому водку ни-ни, только вискарь привез.

— Потому и талдычат, что мы больше псего бодку любим, — засмеялся Валерий Акимович, и свои подали ему литровый бочонок «Neft Black Barrel». — А мы не бодку будем пить, а непть. — И стал сам наливать всем из якобы нефтяного бочонка водку. — Если спросят, что пили, отвечайте: непть. Про непть в законодательстве ничего не сказано. Можно.

Вот все кругом ненастоящее, подумалось Родиону Петровичу, сплошные инсталляции. Ему тоже плеснули, причем прямо в виски, которое он не пил, а теперь и вовсе дикая смесь получилась, пойло. В руки всем побежали бутерброды с красной икрой, появился и лоток со строганиной из муксуна.

— За Мелодрама! — провозгласил тост деловар.

И его опять никто не поправил, и сам Милован смирился с тем, что он отныне Мелодрам.

Акин выпил, но от закуски отказался:

— Не-не-не, медвежатину жду.

А вот Родион Петрович, изнуренный голодом, схватил бутерброд с икрой и сам не заметил, как он вошел в него весь без остатка. Но пленник племени деловаров не почувствовал радости от еды, наоборот, отвращение, хотел и строганину попробовать, да не стал. Смотрел, как Ростислава уплетает стружки мороженого муксуна, макая их в красный соус из брусники и чили, и к ней тоже испытывал отвращение.

А там, на снежной арене, уже начали разделывать испекшуюся тушу медведя, и Оболов жужжал в плечо профессора:

— Эта часть праздника завершающая, называется ыысыкбаря, в буквальном переводе «поедание медведя». Видите, они там все кланяются голове и говорят при этом: «Медведь, брат наш, прости, что мы тебя убили. Но ты теперь войдешь в нас и наполнишь нас своей силой и храбростью. И вечно будешь отныне пребывать внутри нас».

— Ишь ты! — усмехнулся Родион Петрович, чувствуя, что вот-вот — и его вырвет бутербродом с красной икрой, пытаясь сдержать рвотные позывы.

— Голова достанется Миловану, — продолжал свою лекцию Олег Николаевич. — Он положит ее в своем жилище на самом видном месте, а вместо глаз вставит какие-нибудь блестяшки. Раньше янганы приберегали для этой цели армейские пуговицы, считая их позолоченными. Дико смотрелось: голова медведя, а в глазах — пятиконечные звезды с серпом и молотом. Жуть!

Последнее слово доконало доктора искусствоведения, он вскочил, отбежал в сторонку и исторг из себя красную икру, вискарь, всю эту варябарю, деловара с его начальницей эстетики, вождя янганов с его дочкой, лакея с телохранителем, вертолет за миллионы долларов и все остальное, что переполняло его в сей распроклятый день.

Окончание следует.