Спаси, Господи, люди Твоя

Валентину Курбатову

солнечный гравий шуршит под колёсами
медленно рушатся горы белёсые
время пытается течь вспять
реки иссохли — не выплакать прошлого
слишком живого и может быть пошлого
память не в силах с колен встать
переполняя сердечной молитвою
звездную чашу с житейской ловитвою
вольный Стрелец и невольный Сократ
так и стояли бы как в карауле
с праздною думкой о киндзмараули
как на повторе — хмелея стократ
в том настоящем которого нету
на кинопленке вращая планету
сквозь целлулоид как птицы летят
сны и песчинки небесной шрапнели
у Страдивари — да и у Гварнери
гнезда уключин певуче скрипят
в долгом плавучем житейском бараке
Свет обретая в Божественном мраке
струны как жилы басово гудят
впившись в плечо молодого Харона
плавится солнечная корона
души спасенных во тьму не глядят


* * *

На стоге сена ночью южной
лицом ко тверди я лежал...
Афанасий Фет

Иголка в стоге сена; как всегда —
на самом кончике, на острие Вселенной
толпятся ангелы коленопреклоненно,
и море им, нетленным, по колено
житейское, и горе — не беда.

Не отыскать уже ни стога, ни свечи,
ни ангела с беспомощным биноклем,
кусты акаций под дождем намокли,
стоит звезда, как онемевший оклик,
в стекле воздушном преломив лучи.

Пучок цикуты меж бетонных плит —
болиголов, цветущий повсеместно...
«Я видел озеро, стоящее отвесно», —
сказал поэт, и сердцу стало тесно,
как будто камень в воздухе разлит,

и тяжело бежать по взлетной полосе,
как по стене великого Китая:
одни лишь бабочки-капустницы взлетают,
огни сигнальные над горизонтом тают
и кувыркаются — как белка в колесе.

А в чистом небе нарастает звук
каких-то серебристых колокольцев...
Господь глядит на это все сквозь пальцы:
Ему б распутать узелки на пяльцах
и сад возделывать не покладая рук...


Такое кино

Сияла ночь. Луной был полон сад...
Возьми ее за тонкие запястья
и к Бунину сведи — он затемнит
ее подмышек царственные своды,
с ума сводящие музыку и язык

под своды коммунального Эдема,
где вспыхивают белые одежды,
и зеркала, и ветхие скрижали,
и, вспыхнувшая, плавится сетчатка,
и взоры словно яхонты горят;

и так сцепились души обнаженных,
что кажется: плывут в реке времен,
захлебываясь влагой сокровенной,
разбрасывая локти и колена, —
и по воде расходятся круги;

а в чистом пламени лампадного огня
небесная стрекочет кинопленка,
вращается времен веретено,
и ангел мщения с беспечностью ребенка
снимает это вечное кино.


Элегия бесконечности

Не страшно умереть, но грустно предстоять
пред этим зеркалом, в былую жизнь влекущим;
там птицы памяти в веселии ликующем
читают книгу с бесприютной буквой «ять»:
там бѣлый свѣтъ, там спѣлый виноградъ, —
такую книгу ты вовек не дочитаешь,
поскольку сам уже, как воск на солнце, таешь:
вот паутинка серебрится — ты и рад;
и, как репейник, нежен и колюч,
ты в этом прошлом никому уже не нужен;
альтовый гул в твой телефон загружен,
а в сотах плавится тугой басовый ключ
пчелиной трудовой виолончели;
и все, что эту музыку таит,
как Свет Нетварный, за спиной стоит —
и видит опустевшие качели...


Энтелехия

думали она скандалистка
в классики играла и в прятки
ангелов не подпускала близко
стражей раздражала порядка

сразу же включала сирену
тут же набегали зеваки
как на цирковую арену
падали с небес Зодиаки

падали с копыт козероги
солнце ударяло в литавры
плыли на небесной пироге
альфы и другие центавры

может ей всего-то и надо
чтобы все стрельцы-водолеи
одолев любовь как торнадо
Млечные пути одолели

изумленный рот разевали
видя как пространство двоится
куколку по имени звали
рыбы козероги и птицы

а она как воздух простая
в коконе своем как в конверте
в будущую жизнь возрастая
обретала радость о смерти

тишина такая хоть тресни
некуда от света деваться
ангел воспаряет воскресный
бабочке к венцу одеваться