— Боже, дорогой, что случилось?
— С миром что-то не так. Вроде бы все по-старому, но все стало другим.
Сериал «Фарго», третий сезон

Это был обычный день, не какой-нибудь важный праздник, да и ничего значительного случиться не должно было. Но в жизни Лао Цая этот день оказался отнюдь не обычным: ему редко удавалось поспать в удовольствие, а тут он открыл глаза, еще лежа в постели, мельком взглянул на будильник на тумбочке — было уже пять минут девятого. Этим маленьким будильником с мультяшными героями он пользовался с тех пор, как сын уехал на учебу в старшую школу-интернат, и ни разу он его не заводил. Будучи старательным крестьянином, просыпался он без малейших усилий, и уж тем более ему не требовалась чья-либо помощь, чтобы пробудиться ото сна. Проспать вот так, одним духом, до такого часа и даже не заметить, когда ушла жена, было для него несколько неожиданно. Вот что значит, когда на душе нет никаких забот. Вчера перед самым концом рабочего дня Лао Цаю неожиданно сообщили, что на заводе будут проверять линии и электричество отключат на целый день. Во время ужина жена сказала: «Вот и отдохнешь денек дома». Всю дорогу домой Лао Цай думал-думал, но так и не придумал, чем бы заняться завтра. Закончив ужинать, он доел шпинатный суп, что оставался в кастрюле, но в голове все равно не было ни одной идеи. Он поднялся, посмотрел, как жена убирает со стола посуду, и сказал: «Может, потом приберешься?» Жена не ответила, вышла из комнаты во двор. Хотя их разделяла стена, последующие звуки Лао Цай не только услышал, но и четко представил. Жена откинула железную крышку с большого чана, зачерпнула воды, налила в таз, выдавила моющее средство, принялась тереть посуду губкой из люффы, выплеснула грязную воду в сточную канаву, снова зачерпнула воды и промыла.

Лао Цай встал, вышел из спальни в гостиную, сел на табурет перед низким столом. Он вспомнил, что вчера вечером сидел точно так же. В кастрюле на столе осталась лапша, которую жена сварила на завтрак, — лапша с томатным соусом и одним яйцом, она уже слиплась в комок. Рядом лежала записка, жена написала: «Пошла на поле, посмотреть, как растет пшеница». Лао Цай помешал лапшу палочками, переложил в ту же миску, из которой ела жена, и за две-три ложки съел все начисто. На дворе был апрель, и дождя не было уже довольно долго. Лао Цай сложил миску и палочки в кастрюлю, вышел во двор, зачерпнул воды из чана и замочил их на время. Он сел на табурет, поднял голову, взглянул на небо: на нем не было ни единого облачка, голубое, с легкой белизной. Солнце еще не припекало, порыв ветра поднял пыль в углу у стены, прочертил дугу, и по всем закоулкам были разбросаны прошлогодние сухие листья.

Лао Цай о чем-то вспомнил, полез по лестнице на крышу. В прошлый раз он поднимался сюда еще на Новый год, а вот уже прошло два-три месяца. На карнизе он нашел ветку и прочистил ею водосточные отверстия, забитые пылью, с востока на север. В западном углу, там, где они сходились с крышей соседей, громоздилась куча сухих листьев; он взял их горстками и перебросил через плоскую крышу уборной прямо в выгребную яму. Сделал так несколько раз, убрал все листья, после чего осталась лишь пыль. Он отряхнул ладони, выпрямился во весь рост; солнце светило прямо на него, тень растянулась на целый чжан[1]. Лао Цай стоял неподвижно и смотрел на запад: на крыше соседей местами лежала водоотталкивающая фольга, кое-где уже потрескалась. На плоской крыше уборной стояла проржавевшая железная клетка, в которой раньше держали кур. «Надо бы сдать старьевщику», — подумал он, но потом сообразил, что сейчас железо дешевое, продавать невыгодно, а оставлять здесь — толку никакого. Когда строили южную пристройку, в месте примыкания к уборной оставили маленький туалет, как раз на углу; сверху положили черепицу, замазали глиной с соломой, но со временем она немного просела. Лао Цай присел, надавил — вроде бы ничего, сойдет. Он подошел к южной пристройке, встал на самый край, посмотрел в переулок — ни слева, ни справа ни души — и снова поднялся на западную крышу. Вот так Лао Цай обошел по крыше весь свой дом.

Не осталось никакой работы для Лао Цая, и та малая часть пыли, что пристала к рукам, теперь казалась совсем ничтожной. Деревня была такой тихой, словно в ней остался он один, точно кот, крадущийся бесшумно. Он осознал, что с самого утра, как проснулся, еще не проронил ни слова — говорить с самим собой как-то странно, даже привычных вздохов или ругательств не сорвалось с губ. Лао Цай прошел по карнизу, заглянул вниз и увидел у самого основания стены маленький огородик, где ранней весной посадили лук; несколько стеблей еще не выдергали, можно бы разрыхлить землю да посадить баклажаны или что-нибудь еще. С этой мыслью он присел на карниз северного флигеля, вытянул ноги, упершись ступнями в восточную крышу; перепад в высоте сантиметров в тридцать оказался как раз таким, чтобы тело могло распрямиться. Солнце пригревало, ветерок обдувал его, он поднял глаза и увидел крыши домов напротив, в ряду. Вот сейчас бы сигарету выкурить.

Лао Цай спустился по лестнице, зашел в дом, нашел сигареты — оставалось штук десять, — вытащил одну, зажал в зубах, но не стал прикуривать сразу, снова залез на крышу и уселся на прежнем месте. Тут он прикурил, сделал глубокую затяжку, увидел, как дым тут же рассеялся, и невольно рассмеялся — смешно стало от собственных действий. Если бы кто-то другой увидел, кто знает, что бы тот сказал. Жена наверняка буркнула бы: «Вот болван, чтоб тебя! Чтобы покурить, забрался на крышу! Неужто воздух там особенный и сигареты от этого вкуснее, да?» Сорокапятилетний Лао Цай сидел на крыше дома, который построил своими руками пятнадцать лет назад, и думал, что одно дело в своей жизни он все-таки сделал. Огляделся — во всей деревне почти у всех уже были кирпичные дома с черепицей, тут нечем особенно гордиться. Настроение его тут же омрачилось. Он встал, затянулся, прошел несколько шагов, размышляя: «Родовой дом пора бы подремонтировать, совсем разваливается. Но сейчас и рабочие руки, и материалы дорогие, меньше чем на двадцать-тридцать тысяч не обойтись. Да и если отстроить, какой в нем толк? Нечего надеяться, что сын будет жить в деревне». Все это были пустые хлопоты. Найдя себе оправдание, Лао Цай снова засиял.

С южной стороны на велосипеде подъезжал Лао Чжан, и Лао Цай окликнул его:

— Куда путь держишь?

Лао Чжан поднял голову, улыбнулся:

— А ты сегодня чего отдыхаешь?

— На заводе свет отключили. — Лао Цай подошел к самому краю. — А ты по каким делам?

Лао Чжан задрал голову:

— Сегодня базар в Мэнцзяюане, пойду овощей купить каких-нибудь.

Лао Цай изменил голос, выражая несогласие:

— Сейчас как раз пора, когда овощи дорогие.

— Дорогие не дорогие, а человеку есть надо. — В деревне таких толстых, как Лао Чжан, было мало, за глаза его все звали «Лао Чжу как свинья». Он хлопнул себя по животу. — Все равно делать нечего.

Лао Цай спросил:

— А на твоем заводе разве можно бездельничать?

— Не напоминай лучше, — принялся ругаться Лао Чжан. — Опять, мать их, проверка по охране окружающей среды, уже полмесяца сидим дома, до сих пор уведомления не прислали. Сволочи, проверяют да проверяют, все только чтобы денег содрать.

Услышав его брань, Лао Цай и сам повеселел:

— Верно, а простым людям разве не надо есть?

Лао Чжан сказал:

— Я же говорю, хорошо бы тебя начальником сделать.

Лао Цай ответил:

— Будь я начальником, я бы тебе зарплату платил, даже если бы ты ничего не делал.

— Ладно. — Лао Чжан весь засиял. — Я пошел, а ты, начальник, продолжай инспектировать.

Проводив взглядом удаляющегося Лао Чжана, Лао Цай снова почувствовал, что его недолгая легкость на душе сменилась тяжестью. Сигарета в руке незаметно догорела, он кинул ее с крыши, та упала на лук. «Можно бы съездить на базар, купить семян баклажанов», — подумал он. Спустившись по лестнице, он увидел, что в кастрюле с водой плавают упавшие с крыши сухие листья.

Лао Цай умылся, борода уже отросла, но побриться можно и по возвращении домой. Он достал из ящика тридцать пять юаней, снова накинул синюю рабочую куртку, которую привык носить постоянно, будто она приросла к нему; в другой одежде он чувствовал себя не в своей тарелке. До Мэнцзяюаня было меньше пяти ли, на мотоцикле ехать бессмысленно — бензин жечь, на велосипеде давно не ездил — шины спущены. Лао Цай нашел насос, накачал их как следует, запер ворота и отправился в путь. Взошло солнце, стало припекать, а вскоре стало жарко. Сколько лет уж прошло, а светофор на въезде с государственного шоссе в деревню так и не поставили, проносящиеся грузовики жмут на газ, даже не собираясь сбавлять скорость. Он подождал несколько минут, дождался просвета между потоком машин и быстро переехал на другую сторону. В прошлом году, под самый Новый год, на этом перекрестке насмерть сбили двух человек. Парень на мотоцикле, еще и с пассажиром. Говорят, что даже мозги на асфальте остались. Лао Цай целыми днями на работе пропадал и услыхал об этом только в конце года. Кто были те парни, чем занимались, никто толком не знал, вроде бы были не местные.

Доехав до въезда на базар, он увидел, что дорога превратилась в парковку, где были всякие разные велосипеды и велорикши, сваленные в кучу. У придорожного ларька с паровыми пирожками как раз вынули свежую паровую корзину, и над ней вился горячий пар. Лао Чжоу, невзирая на ветер и непогоду, торчал у своей точки по починке обуви; на земле лежали десятка полтора туфель, не разберешь, починил он их уже или нет. Лао Цай сказал:

— Дела у тебя неплохо идут!

Лао Чжоу поднял голову, промычал, как раз намазывал клеем расходившийся кожаный ботинок, его старческие испачканные руки казались уже сполна пропитанными чернилами.

— Встал чуть свет, а вот уже пятую пару чиню, остальные пока тут полежат, подождут.

Лао Цай сказал:

— Я оставлю тут велосипед, ты пригляди, пожалуйста.

Лао Чжоу нанес клей, вставил ботинок в железную колодку, поднял деревянный рычаг, с силой нажал на каблук и, оскалившись, сказал:

— Украдут — я не виноват.

Лао Цай ответил:

— Тогда я не буду на него замок вешать, не стану создавать трудностей воришкам.

Сдернув с руля хозяйственную сумку, он скомкал ее, зажал в руке и пошел по базару. Проходя мимо точки, где торговали фарфоровыми горшками, цветочными кадками и мисками, он замедлил шаг, разглядывая товар; несколько цветов, названий которых он не знал, были на самом пике своего цветения — красные, желтые, розовые. «Было бы неплохо купить пару горшков домой», — подумал он, и от одной только этой мысли на душе стало хорошо. Пройдя дальше, он с сожалением оглянулся еще несколько раз.

Лао Цай свернул на большую улицу, простирающуюся с востока на запад; по обеим сторонам стояли разные палатки — сначала с одеждой, потом с фруктами, закусками. Об этих лишних тратах он даже не задумывался, шел широким шагом, маневрируя в толпе людей, то и дело протискиваясь в пустоты, иногда натыкаясь на нескольких деревенских женщин, пришедших на базар, кивал, обменивался с ними приветствиями: «Пришла? На базар?» — «Ага, просто посмотреть». Базар был маленький, с одного взгляда видно, что вот он и вот ты здесь. Лао Тан из соседней деревни, в кожаном фартуке, лоснящемся от жира, с ножом для разделки мяса в одной руке и железным прутом в другой, без устали затачивал их друг о друга. Увидев своего знакомого Лао Цая, он завел разговор:

— Отрезать кусок грудинки?

Лао Цай спросил:

— А почем?

— Одиннадцать. — Лао Тан поднял с прилавка кусок грудинки. — Сегодня утром свежезабитая, бери!

Лао Цай сказал:

— Дома еще есть, в другой раз возьму.

— Чего бояться-то? — Лао Тан шлепнул мясо на разделочный стол с глухим стуком. — Сегодня же еще два раза на поесть имеется!

Лао Цай пошел дальше. Больше всего на свете он боялся, когда знакомые заводили разговор. Мясо они ели еще на прошлой неделе, дома его уже не было, но на сегодня у него не были запланированы траты на мясо; если бы купил, дома ему крепко досталось бы.

Сглотнув слюну, он пошел вперед, услышал, кто-то окликает, мельком увидел Лао Чжао, присевшего на корточки на земле. Перед ним были расстелены несколько сшитых нейлоновых мешков, на них лежали семь-восемь пучков лука-татарки. Лао Цай радостно подошел:

— Ты чего тут делаешь?

Лао Чжао медленно поднялся:

— Вот немного овощей вырастил, принес на базар продать. А ты куда путь держишь?

Лао Цай развернул пустую хозяйственную сумку:

— Сегодня время есть, думал, куплю семян шпината или чего-нибудь.

Лао Чжао потянулся за сигаретами, но опоздал. Лао Цай сказал:

— Выкури мою.

Оба закурили, присели на корточки рядом, перебрасывались фразами, то заговаривая, то замолкая. Много лет назад, когда им было чуть за тридцать, они вместе работали извозчиками. Всего там было семь-восемь человек, прошло не больше десяти лет, а теперь всем уже далеко за сорок. Они не виделись целых два или три года. Лао Цай раньше слышал, что Лао Чжао перенес операцию, не мог больше выполнять физическую работу, и теперь, встретившись, увидел, что тот и правда изменился. В такую погоду он все еще был в ватнике, а сам Лао Чжао, некогда любивший поболтать, теперь смотрел робко, избегал прямого взгляда, а его осанка походила на траву, тронутую инеем.

Лао Цай предложил:

— Заходи на обед ко мне поесть.

— Нет, нет, — сказал Лао Чжао. — Я же не пью уже, и на базаре поболтать — самое то.

Лао Цай, чтобы поддержать разговор, сказал:

— Сегодня тепло, тебе бы на ту сторону перебраться, там солнце, а здесь, в тени, все же прохладно будет.

Лао Чжао кутался в ватник:

— Я утром на велосипеде приехал, а все места уже заняты, я ведь нечасто сюда хожу, продам эти — и достаточно.

— Базар-то маленький, — сказал Лао Цай, — мало народа.

Лао Чжао перепрыгнул на другую тему:

— А ты где работаешь?

— Все на том же химическом заводе в Фуцзяюане, — ответил Лао Цай. — В цехе, сырье загружаю, работа не из легких будет.

— А в месяц сколько выходит? — спросил Лао Чжао.

— Тысяча с небольшим. — Лао Цай старался учитывать чувства собеседника. — У нас ведь никакой квалификации нет, только силу свою применяем.

Лао Чжао скользнул взглядом по Лао Цаю, затем снова уставился на непроданный лук:

— Тебе всяко лучше, я вот никакой работы делать не могу, целыми днями дома сижу да хлеб ем, баба вечно ворчит, все так да не так, а я вот выбрался продать овощи, некому над ухом жужжать, да и на людей посмотреть можно.

— Мы, деревенские, питаемся грубой пищей, кто ж не болеет из нас, — сказал Лао Цай. — Выздоровеешь — и всё, бабы чего понимают?

Лао Чжао вздохнул:

— Люди нынче только о деньгах и думают, даже своей жене не указ, не можешь зарабатывать — никто тебя всерьез не воспринимает, верно ведь говорю?

Лао Цай опешил от такого вопроса, не зная, что ответить, и перевел разговор:

— А Сяо Ма чем сейчас занимается?

Лао Чжао воспрянул духом:

— Он, коротышка, даже лошадь как следует не мог запрячь, на что ему надеяться?

— Он же из нашей партии позже всех продал своего мула, — сказал Лао Цай. — Неужели не нашел работу? На завод какой?

— Нет. — Лао Чжао оживился. — В теплицах у людей работает, бабья это работа.

Лао Цай сказал:

— Сажать овощи, собирать — тоже нелегко, моя этим занимается, целыми днями в теплице торчит, жара — хоть прям там ложись и помирай.

Лао Чжао сказал:

— А на следующий месяц у Лао Мэна дочь замуж выходит, слыхал?

Лао Цай ответил:

— Еще нет, но наверняка приглашение пришлют, тогда вместе сходим, встретимся заодно.

Лао Чжао мотнул головой:

— Лао Мэн — человек непорядочный, тогда, когда наша группа распалась, он с расчетами намудрил.

— Сколько лет прошло. — Лао Цай потушил окурок. — Он не такой, просто ошибся разок, не специально.

Тут подошел человек спросить цену, но в итоге ничего не купил и просто ушел. Оба снова закурили. Лао Чжао сказал:

— Сигареты по два юаня, а мне и их не разрешают.

Лао Цай оставил полпачки:

— Держи.

— Я не это имел в виду, — сказал Лао Чжао. — Ты чего это? — Лао Чжао тут же выпрямился, взял пучок лука-татарки и добавил: — Ты давай бери.

Они немного повозились, уступая друг другу, и снова уселись на корточки.

Лао Чжао достал из-за пазухи радиоприемник, вытянул антенну, нащупал волну.

— Теперь вот без дела сижу, только его и слушаю, — сказал он.

Лао Цай присмотрелся к аппарату.

— Да это ж, кажись, тот самый, с наших возовых времен? — спросил он.

В те годы они возили грузы на подводах. Путь в двадцать–тридцать верст был делом обычным. Выдвигались затемно, добирались до места, грузились и к полуночи только возвращались. Несколько подвод растягивались колонной, вокруг ни души, чтобы слово перекинуть. Только радиоприемник и коротал время. У Лао Цая свой такой же давно сломался, он уж и не вспоминал о нем несколько лет. Теперь в доме телевизор есть, кому старое радио нужно? А Лао Чжао был другой. С тех пор как заболел, в доме право голоса не имел — жена с детьми у телевизора главные, а ему их передачи явно не по душе. Покрутил ручку настройки, из динамика полился голос диктора: «22 апреля 2001 года президент Республики Беларусь Александр Лукашенко прибыл в Китай с государственным визитом...» Лао Цай вдруг оживился, вспомнив что-то:

— А как там с тем делом, когда американцы наш самолет в Южно-Китайском море протаранили? Есть какие новости?

Лао Чжао встрепенулся:

— Говорят, недели две назад извинились они перед нами.

— И все? — не унимался Лао Цай, лицо его пожелтело от нахлынувшего гнева. — Так значит, наш летчик зря погиб?

— А что ж поделаешь, — вздохнул Лао Чжао. — Страна что человек: коль денег нет, спину не распрямишь. Верно ведь?

— Тьфу ты, чтоб их! — Лао Цай так разозлился, что даже руки задрожали. — Совсем совесть потеряли! Шастают тут без спросу, по-соседски, не по-соседски. Забрели бы они в мой дом, ущерб нанесли — я б их, подлецов, так отделал, что мало не показалось бы!

— Сами виноваты, — мрачно поддержал Лао Чжао. — Заслужили.

— Почему же мы-то не можем постоять за себя как полагается? — Лао Цай говорил все яростнее. — Живой ведь был человек! Родители растили... Нелегкое это дело...

Разговаривая, они с новой злобой докурили сигареты. Лао Чжао сказал:

— Я недавно вот о чем думал.

— О чем? — спросил Лао Цай. — Америку бить собрался?

— В начале года Ким Чен Ир в нашу страну приезжал, помнишь? — спросил Лао Чжао.

Лао Цай ответил:

— Было, кажется, такое.

Лао Чжао сказал:

— Вот что значит братские отношения — мы и КНДР.

Лао Цай немного опешил.

— Между странами, как и между простыми людьми, — продолжал Лао Чжао. — Хорошего брата найти непросто. Если что случится — есть на кого опереться.

— Только смотри, чтобы этот брат делом был, — очнулся Лао Цай. — А то без дела — лишняя обуза. Тебе-то хорошо, и брат есть, и еще брат.

— Лучше бы не было, — вздохнул Лао Чжао. — В трудную минуту не помогают, еще и ехидничают.

На этом Лао Цай перестал спрашивать. У него самого был брат, пропавший четыре-пять лет назад. Жив ли, нет ли, неизвестно. При этой мысли он тоже вздохнул.

Далее были новости страны. 21 апреля 2001 года на шахте № 2 компании диверсифицированного хозяйства Сяюйкоуской угольной шахты Ханьчэнского горнорудного управления произошел крупный взрыв газа, в результате чего погибли 48 человек и четверо получили ранения. Инцидент привлек высокое внимание руководства всех уровней. 22 апреля руководитель по безопасности производства горнорудной бригады Чжу Шанци, технический руководитель Чжан Гоцзюнь и ответственный за безопасность и добычу угля первого пласта Гао Цзинмин были задержаны Управлением общественной безопасности города Ханьчэн по подозрению в совершении преступления, связанного с крупной производственной аварией.

— Эти хозяева шахт, все до одного, должны быть казнены! — Руки Лао Чжао тоже задрожали. — Жизни простого народа для них ничего не стоят.

Лао Цай рассмеялся:

— Лао Чжао, если ты целыми днями слушаешь такие новости, сколько же гнева в тебе накапливается! Даже нет ничего радостного.

— Если не интересоваться государственными делами, — сказал Лао Чжао, — то моя жизнь станет совсем невыносимой.

— Да все мы одинаковы, никто не лучше других, — ответил Лао Цай, указывая на прохожих на дороге. — Посмотри, один за другим, все с озабоченными и горькими лицами, в сердце у каждого невыносимая обида.

Голос Лао Чжао дрогнул от слез:

— Скажи, жизнь стала лучше или хуже?

Лао Цай немного заёрзал на месте:

— Раз есть что поесть, уже хорошо. Зерно в полях каждый год остается.

— Нравы испортились. — Лао Чжао плотнее закутался в куртку. — Времена председателя Мао были лучше: все были равны, в производственной бригаде никто не выделялся.

— И это верно, — усмехнулся Лао Цай. — Все голодали, работали спустя рукава, даже паровой булочки не могли съесть.

Лао Чжао кивнул:

— Именно так. Люди все голодные, я, черт возьми, тоже мог терпеть. Но видеть, как другие едят мясо, а самому не иметь даже косточки, чтобы погрызть, — живу хуже собаки. Разве от этого не приходишь в ярость?

Лао Цай продолжил его мысль:

— В этом виновата наша неспособность, вся семья страдает от бедности, что поделать.

— Я с трудом накопил немного денег. — Лао Цай сделал руками жест. — Одна болезнь, и все пропало, еще и везде в долг полез.

— Я только потом узнал, что ты заболел, — сказал Лао Цай, — и не навещал тебя, дела, понимаешь ли. Целый день ни минуты свободной.

Лао Чжао горько усмехнулся:

— С семьей на руках нелегко.

Далее программа о здоровье. Специалисты традиционной китайской медицины говорят: «Весной — укрепляй печень, летом — береги сердце». Конец апреля — ключевой период для подъема энергии печени, а также хорошее время для устранения сырости и укрепления селезенки. В последнее время мы получили много сообщений от слушателей, которые жалуются на ощущение тяжести в теле, отечность век по утрам, толстый липкий налет на языке, — это как раз сигналы о проникновении сырости в организм...

Лао Цай заметил проходящего Лао Чжана и поспешно поднялся, окликнув:

— Что купил?

Лао Чжан остановился, с гордостью демонстрируя несколько полиэтиленовых пакетов в руке:

— Купил лепешек, редьки, огурцов. Овощи на сегодняшнем рынке недешевы. А ты что здесь делаешь?

— Хочу купить татарки. Пельменей налепить хорошо бы, — сказал Лао Цай. — Мой товарищ сам выращивает.

Лао Чжан подошел, присел на корточки, вытащил один пучок, даже не присмотревшись толком:

— Пусть будет этот, больше все равно не съедим.

— Один юань.

Лао Чжан заплатил и сказал:

— Я тоже купил семена черемши.

Когда он ушел, Лао Чжао спросил:

— Из вашей деревни?

— Угу, — ответил Лао Цай. — Лао Чжан неплохой мужик.

— Глядя на тебя? — спросил Лао Чжао. — А чем он занимается?

— Да так же, как и мы, силы свои продает, — сказал Лао Цай. — Сейчас на заводе проверка по охране окружающей среды, производство остановили. Хоть в кармане у него и мало денег, а он любит поесть, живет ради еды.

Из радиоприемника прозвучало: «Сейчас ровно десять часов».

— Мне пора, — сказал Лао Цай, поднимаясь, и снова спросил: — Ты правда не пойдешь со мной поесть?

Лао Чжао ответил:

— В другой раз, надо возвращаться.

— Ладно.

Лао Цай должен был пойти на восток, купить семена шпината или чего-нибудь еще. Но потом подумал: «Если вернуться обратно мимо лотка Лао Чжао, придется снова здороваться, говорить пустые слова...» Сердце сжалось от усталости. Только что произошедшего разговора ему уже хватило. Пришлось снова пойти на запад, возвращаться той же дорогой.

С пучком лука в руке Лао Цай думал, что Лао Чжао и вправду нелегко. Но постоянно так ныть и жаловаться на судьбу — других это тоже заставляет унывать. Не то чтобы он не понимал только что услышанного, но в эти годы кому легко? Выходной день мог бы быть хорошим, а тут опять вся душа переполнилась горечью, и плечи будто снова гнутся под тяжестью. Так размышляя, Лао Цай шел дальше, как вдруг его окликнули. Поднял голову, увидел Лао Тана и Лао Чжана, что стояли у мясной лавки и разговаривали. Лао Цай подошел. Тан протянул ему сигарету. Лао Чжан, увидев в его руках тоже пучок лука-татарки, усмехнулся. Лао Цай заметил, что в руке у Лао Чжана полоска свиной грудинки, но промолчал. Лао Чжан сказал негромко, с оттенком самодовольства:

— Спасибо тебе, сегодня буду есть пельмени с луком и свининой.

Слова эти звучали немного мило. Лао Цай почувствовал, что раз уж курит сигарету Тана, то как-то неловко не взять и себе мяса.

— Дай и мне примерно на полкило, — сказал он. — Только не много, на один раз хватит.

«Лук мужскую силу укрепляет», — подумал Лао Тан, держа сигарету в зубах, пока он пару раз провел по оселку, точа нож. Затем приподнял длинную полосу грудинки:

— Как эта? Жира побольше или поменьше? Скажешь, как отрезать, так и отрежу.

Лао Чжан вставил слово:

— А от себя кусок отрезать не хочешь?

— Какой присмотрел? — отмахнулся Лао Тан. — Я тебе подешевле уступлю.

— Та штука, что у тебя пониже, — пошутил Лао Чжан. — Возьму да настойку на ней сделаю.

— К чему такие сложности? — отозвался Лао Тан. — Все равно твоей жене достанется. Я лавку прикрою, к тебе зайду, сам все сделаю, тебе и стараться не придется.

Лао Цай слушал их перепалку и рассмеялся. Взял у Лао Тана нож, отхватил кусок:

— Вот этого хватит.

— На пятнадцать юаней.

Лао Тан упаковал мясо в пакет, протянул Лао Цаю.

— Я пойду, — сказал он. — Продолжайте планировать свои вечерние делишки, а я сделаю вид, что ничего не слышал.

Лао Чжан протянул руку:

— Давай вместе.

Лао Цай отвернулся, махнув рукой:

— Я еще пройдусь.

На самом деле, смотреть было особо нечего. Лао Цай просто не хотел больше ни с кем разговаривать и не желал встречать знакомых. Он вышел с базара. Вдоль дороги по краям еще оставались лотки. На северной стороне толпился народ, но было непонятно, что там происходит. Лао Цай подошел, приподнялся на цыпочках, чтобы заглянуть. На земле лежала мягкотелая черепаха размером с мотоциклетный шлем. Она медленно вытянула шею, ее движения были такими же неторопливыми, как сегодняшнее солнце.

Продавец, молодой парень, увидев, что подошел новый зритель, продолжил свою речь:

— Дикая большая черепаха, раз в сто лет встретишь! Инь питает, почки укрепляет, кожу омолаживает, красоту сохраняет, жизнь продлевает! Осталась последняя — упустите, и второго шанса не будет! Не попробуете сейчас — в следующей жизни не дождетесь! Ведь живем мы ради того, чтоб есть да пить, господа! Полюбуйтесь!

С этими словами парень поднял бамбуковую палку и стукнул по панцирю черепахи. Звонкий звук был похож на удар по голове каждого из зрителей — невольно все слегка втянули шеи. Черепаха тоже съежилась, превратившись в зеленый камень. Лао Цай подумал: «Эта черепаха прожила десятки лет, и вот ее финал — лежать здесь на всеобщем обозрении, ждать хозяина, который убьет ее, чтобы сварить суп». Лао Цай вздохнул и выскользнул из толпы.

Лао Мэн снял вязаную шапку, почесал макушку, сидя в окружении десятка пар разношерстной обуви и попивая чай. Черная как уголь швейная машинка для обуви застыла на подставке, напоминая пулемет, прошедший сквозь огонь сражений. Велосипеды валялись в полном беспорядке. Лао Цай, пробираясь вперед и понемногу сдвигая их, сказал:

— А у тебя здесь хорошо: и на солнце погреться, и чайку попить, да еще и деньги зарабатывать не мешает. — С этими словами он достал два юаня.

Лао Мэн вытащил из ящика пачку сигарет «Дацзиди» и протянул ему.

— Не курю, а ты на нас, курильщиках, наживаешься.

У Лао Мэна с детства был полиомиелит, одна нога тоньше другой.

— А я вот тебе завидую, — сказал он. — Голова на плечах, можешь просто так, без дела, шататься. — Потом усмехнулся. — Да и не только на сигаретах наживаюсь. В следующий раз, глядишь, и за велосипедную стоянку плату возьму.

— Еще бы, — подхватил Лао Цай, — дышать, проходя мимо твоей территории, тоже должны за деньги.

Лао Мэн тоже засмеялся. По дороге то и дело встречались старики, пришедшие на базар пешком. Лао Цай постоянно кого-то окликал — то «бабушка», то «тетя». Так, перекидываясь приветствиями, он вскоре добрался до въезда в деревню.

Сегодня было жарковато, во рту пересохло. Лао Цай, войдя в дом, швырнул мясо и лук на стол, налил из термоса стакан воды, осушил его залпом и опустился в кресло-«тайши» у северной стены гостиной, переводя дух. Этот восьмиугольный стол и кресло-«тайши» остались ему от отца, вместе с двумя шкафами. Пару лет назад по деревне еще ходили скупщики старины, предлагали купить, но он не продал. Шел уже десятый год, как отец ушел. Лао Цай сидел в кресле, уставившись в дверь и глядя сквозь нее наружу. Он вспомнил, как при жизни отец тоже так сидел, только тогда это было в старом доме. Отец так и не пожил в новом доме. В ту пору, чтобы построить дом, пришлось везде одалживать деньги. Построили, внесли одну кровать и жили как придется. Мебель докупали потом, понемногу: сам приносил лес, а деревенскому плотнику просто ставил еду. Раньше он не понимал, а теперь будто начал прозревать, о чем думал отец в те моменты, когда сидел подолгу в кресле-«тайши», уставившись в одну точку. Не на кого опереться, жизнь вся на собственных плечах, в уме подсчитываешь расходы на всю семью. Десятилетия прошли, ярко-красный лак с кресла-«тайши» облез, он тогда заново его покрасил. С тех пор минуло лет десять, и вот снова краска слезает клочьями, обнажая темно-желтую древесину.

Лао Цай вытащил из ящика стола учетную книжку, шариковой ручкой записал: «22 апреля — выходной». Записав, пролистал несколько страниц назад. В прошлом месяце женился племянник по старшей линии — взял два выходных. Умерла мать Синлэ, его названая мать, — взял один день. Всего тысяча триста юаней. Пока еще не выплатили. Подумал еще: «Скоро уже конец месяца». В этом месяце он работал старательно, ни дня не пропустил. Спрятав учетную книгу, он услышал бой настенных часов — было одиннадцать. Пора обедать, хотя особого голода и не было. Лао Цай налил миску воды, достал паровую булочку, отрезал кусочек соленой редьки и, заедая и запивая, проглотил целую булку. Поев, он сел на складной табурет, включил телевизор. Десяток каналов прокрутил один раз, потом, не успокоившись, еще раз — ничего стоящего. Вернулся на новости центрального телевидения, где зачитывали письмо с извинениями от США. Он хотел узнать что-нибудь о шахтной аварии, подождал несколько минут — так и не дождался. Подумал: «Сколько же, наверное, выплатят семьям погибших шахтеров? Десятки тысяч или сотни тысяч? И то хорошо, жене с детьми достанется». Потом подумал, а его собственная жизнь сколько стоит?

Он выключил телевизор, сел на диван. Диваном это можно было назвать лишь условно: просто доски, сколоченные гвоздями, купленные когда-то в городке за триста юаней. Семь-восемь лет прошло, поролоновая подушка уже просела. Лао Цай закинул ноги на журнальный столик, закурил, закрыл глаза. В комнате было тихо, лишь часы отбивали секунды. На мгновение ему показалось, будто он вернулся в тот старый кирпичный дом. Оба родителя живы, старший брат тут, две старшие сестры еще не замужем, младшая сестренка тоже жива. И он сам еще совсем молодой. Подумал: «Тогда отцу было примерно столько же, сколько мне сейчас». Тишина. Еще немного подумать — и можно вернуться обратно. Но лишь на миг он прикрыл глаза, а очнулся — уже здесь.

Лао Цай принялся перебирать лук-татарку. Развязав соломенную веревку и разложив пучок, он обнаружил, что Лао Чжао свой нрав не переменил: внутри были напиханы пожухлые желтые стебли, а снаружи оставил лишь один слой получше. Выбросил гнилье, съедобного осталось совсем немного. Лао Цай перебирал еще какое-то время, потом остановился, почувствовав, будто чего-то не хватает. Отшвырнул все, хлопнул себя по бедру, открыл ящик под телевизором, порылся там и нашел пачку сборников классических песен, которые подарили когда-то при покупке DVD в городе. Всего семь или восемь дисков. Вытащил один, вставил в проигрыватель, прибавил громкость.

На экране появилось изображение. Первой шла песня «Пройтись по жизни с легкостью» в исполнении Салли Йе. По телевизору шли показы в купальниках. Лао Цай, поглядывая вверх, продолжал работать и думал: «Этим девушкам сейчас, наверное, уже немало лет». Женщины с волнистыми прическами шагали по пляжу у моря, стыдливо улыбались, затем собирались в небольшие группки и шли дальше. Хорошо быть молодым. Лао Цай подумал, что сам он никогда не бывал на море. Он уставился в телевизор, сглотнув слюну, боясь пропустить момент, когда девушки поворачивались. Следующей была «Прощальный поцелуй» Джеки Чуна. Девушка в белом платье показалась знакомой, но он не мог вспомнить, какая это актриса. Может, и вправду существуют на свете такие красивые женщины, просто в реальной жизни ему не довелось встретить. Сердце Лао Цая будто сорвалось с привязи, как воздушный змей. Он промыл лук, выложил на разделочную доску и, не дожидаясь конца песни, изрубил его, собрал в железную миску.

Достал мясо, понюхал и выругался: «Этот Лао Тан несет чепуху! Какое это утреннее мясо? Уже липкое стало». Потом поругал себя, что не посмотрел как следует. Поднял, снова понюхал — вроде еще ничего, не сильно протухло. Если побольше молотого перца и приправ «13 ароматов» добавить, запах перебьет. Сначала нарезал свинину полосками, потом кубиками, добавил сушеный лук, имбирную стружку, влил соевый соус, все перемешал в комок, переложил в миску, сверху посыпал молотым перцем. Соль не добавлял — подождет до вечера, перед лепкой пельменей еще раз фарш поправит. Помыв руки, Лао Цай сел перед телевизором, переключая песни по списку на диске. Ни одна мелодия не смогла снова взволновать его душу. Сорвалось у него с языка: «Твою ж мать!» — и отчетливое эхо прозвучало у него в ушах.

Выключив телевизор, Лао Цай взял термос, бритву и зеркало, вышел во внутренний двор. Зачерпнул холодной воды — на дне термоса еще оставалось немного кипятка, — вылил все вместе, и на поверхности воды проступила белая накипь. Щетина на лице отрастала за день. Он намылил щеки, взял лезвие, поджал губы, вытянул их и провел бритвой, сняв слой пены. Ополоснул лезвие в воде, снова провел — по обыкновению, в нескольких местах порезал кожу, проступила кровь. Под солнцем Лао Цай, глядя в зеркало, разглядывал свое лицо. Оно стало заметно чище. Он скорчил гримасу — под кожей проступила сеть морщин. Не сказать, что писаный красавец был, мужик как мужик. Силы своей продажей живет, не стыдно, правда ведь? Он всматривался в себя, пытаясь разглядеть в этом лице будущее: а вдруг выпадет немного удачи? Хотя о большом богатстве и мечтать нечего — лишь бы сил хватало, жить бы здоровым. Лао Цай подбросил хвороста в очаг, вскипятил в большом котле воды, наполнил три термоса. Приторочив холщовую сумку к рулю, он выкатил велосипед за ворота, выехал на проселочную дорогу и, повернув на юг, вскоре покинул деревню, оказавшись на склоне холма.

Пять му[2] земли, ветер колышет пшеницу. Лао Цай стоит на краю поля, и сердце его вдруг наполняется легкостью. Он идет от одного конца поля к другому, приседает, выдергивает несколько сорняков, бросает их корнями вверх на колосья и, выпалывая, незаметно доходит до середины поля. Выпрямляется, оглядывается по сторонам — вокруг ни одной живой души, только пшеница колышется под ветром, словно море. Непроизвольно раскидывает руки, вдыхает полной грудью: небо и земля безбрежны. В голове всплывают строки песни: «Расправь грудь, стисни зубы. Жизнь и смерть легко принять, трудно склонить голову. Даже если не стать героем, будь настоящим мужчиной». «Етить», — добавляет в сердцах Лао Цай. Вот сейчас бы взлететь! Кувыркнуться в небесах — не обязательно на сто восемь тысяч ли, хоть бы куда-нибудь вдаль заглянуть. Всю жизнь спустить в этой деревушке в конце концов — разве это жизнь? Куда именно? Он и сам не решил. Подумал — далеко не уедешь. С трудом купил мясо, приготовил фарш, надо хотя бы до темноты вернуться, съесть эти пельмени.

Жена вернулась с работы позже обычного, уже почти стемнело. Войдя в дом, она увидела на подносе прикрытые тканью очертания пельменей и сказала:

— Несколько дней без пельменей — и ты сорвался.

Лао Цай почувствовал некоторую неловкость и повысил голос:

— Вечно одно тертое да вареное — разве нельзя разок поесть пельменей?

Мысленно он подумал: «Муж приготовил, побоялся, чтобы не обветрились, специально прикрыл и ждал, пока жена вернется». У жены тоже настроение улучшилось, и она сказала:

— Можно, конечно. Хоть каждый день ешь рыбу и мясо — только где ты деньги возьмешь?

Лао Цай встал, взял поднос с пельменями и пошел на кухню кипятить воду:

— Просто на базаре встретил Лао Чжао, он дал пучок татарки.

Жена села, немного отдохнула и спросила:

— О чем говорили?

— Так, поболтали о пустяках, — ответил Лао Цай. — Болел он, а я не навестил, теперь вот опять с его подачки живу.

— У тебя сердце слишком мягкое, — сказала жена. — Ты забыл, как раньше, когда возами занимались, он все время тебя использовал? Пучок пожухлой татарки — и твое сердце снова купил.

Жена вымыла руки, взяла тарелку и последовала за ним на кухню. Вскоре пельмени были готовы. Сидя за столом, они ели, обжигаясь. Жена спросила:

— Что еще делал сегодня?

Лао Цай ответил небрежно:

— На крыше водосток прочищал, потом на поле сходил — пшеница уже начинает желтеть. Не знаю, когда небеса дождем нас пожалуют.

Жена, макая пельмень в уксус, сказала:

— У тебя же связи большие. Не мог с ним договориться, чтобы другим дождь не лил, а на наше поле хотя бы немного пролил?

Лао Цай ответил:

— И пельмени тебе рот не заткнули, — сказал, рассмеялся и тут же спросил: — А ты что сегодня делала?

Жена подвинулась поближе:

— Утром опрыскивала, днем на другой теплице землю перекапывала. Лао Цао не глядя работала и руку прищемила. Перед уходом я ей помогла сложить соломенные циновки. Если бы не она, я бы раньше вернулась.

Лао Цай слушал, погрузившись в мысли. Жена спросила:

— Что с тобой?

Лао Цай положил палочки:

— Человеку все-таки нельзя без дела сидеть — на душе неспокойно.

Палочки в руке жены замерли, и она молвила:

— Ну ты и бедняга.

Перевод Валерии Назаренко