Пятая колонка

Захар Прилепин

Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы

«В русской литературе множество отменных вояк, больше, чем на взвод, — наберется и на роту, и на батальон, - прошедших через несколько войн, совершивших подвиги, награжденных всеми мыслимыми наградами».

Так автор объясняет состав и конструкцию книги. Литература наша в значительной своей степени офицерская, военная. Просвещенный офицер – лидер культуры, таким было положение дел не только в девятнадцатом веке, но и в двадцатом.

Гаврила Державин, Александр Шишков, Денис Давыдов, Федор Глинка, Константин Батюшков, Павел Катенин, Петр Вяземский, Петр Чаадаев, Владимир Раевский, Александр Бестужев-Марлинский.

Десять человек — это, конечно, не взвод, это всего лишь отделение, но не будем придираться, тем более что автор все объяснил: талантливых необыкновенно офицеров в нашей литературе, да и в культуре вообще, предостаточно, но надо же остановиться на каком-то разумном числе, чтобы книга не вышла безразмерной.

Она соответствует своему названию, в том смысле, что в ней много описаний именно военных действий. Герои сражаются на Бородинском поле и вступают победителями в Париж, подавляют Пугачевский бунт и восстание в Польше, присоединяют Финляндию, воюют со Швецией, воюют на Кавказе.

Одним словом, любого из них могли убить несчетное количество раз.

То, что многие из них дожили до зрелого возраста, — просто чудо.

Воинская судьба придает их стихам дополнительный вес и смысл.

Бросается в глаза отсутствие Лермонтова.

Вот уж кто, казалось бы…

Но и это объяснить легко.

Слишком напрашивающаяся фигура, слишком само собой разумеющаяся и по таланту, и по воинской своей полноценности.

А Пушкин?

А Пушкин не офицер. Хотя о нем и есть очерк в конце книги.

И вообще вся книга это как бы подвод к нему.

«Державин топает в прихожей, сбивая снег. Шишков подъехал к соседнему кварталу и решил оттуда пройтись пешком. Давыдов видит шампанское и чувствует себя отлично. Глинка всем рад. Батюшков уже хочет уйти. Катенин вообще не придет, пока здесь Вяземский. Вяземский никак не решит, чего в нем больше: раздражения на Давыдова или любви к этому невозможному, светлому, бесстрашному человеку. Чаадаев сказался больным. Раевский далеко, но прислал подробное письмо. Бестужев еще дальше, но тоже пишет.

Наконец, Пушкин.

Скоро явится Пушкин».