Смерть на фуршете

Наталья Александровна Кременчук родилась в Белой Церкви. Окончила Киевский педагогический институт и аспирантуру Института языкознания АН Украины. Работает в системе образования, старший научный сотрудник одного из московских академических институтов.
Автор многочисленных работ по проблемам лингвокультурологии, преподавания русского языка и литературы.
Лауреат премии Правительства РФ. Член Союза журналистов. Живет в Москве.
Роман «Смерть на фуршете» стал финалистом премии «Нонкон­формизм-2013».

Дураки устраивают пиры, а умные едят на них.

Бенджамин Франклин, американский политический деятель, почетный член Российской Императорской академии наук (изображен на купюре в сто долларов США)


 

По разряду эскорта

На Гоголевском бульваре, близ метро «Кропоткинская», Ксению окликнули:

— Ксюха!

Трешнев? Обернулась. Охо-хо! Он!

— Андрюха!

Сколько лет прошло, но, оказывается, сидел негодяй внутри и вдруг распустился во весь диаметр, как зонтик внутри легковушки.

— Если бы ты знала, как я рад, что тебя встретил!

— По-прежнему в педколледже? — притаив дыхание, спросила Ксения.

Трешнев усмехнулся:

— Произвожу впечатление мазохиста?! Вести себя как оскопленный монах и притом ежедневно испытывать направленный прессинг этих демивьержек! Les risques du mйtier, — с чудовищным выговором произнес он. — Профессиональный риск!

— По-моему, у тебя это мания эротического величия, а не какие-то там les risques du mйtier! — возразила Ксения, красуясь своим произношением, — его отмечали не только университетские преподаватели, но и французы, с которыми доводилось общаться.

— Порассказал бы я тебе, — вздохнул Трешнев, — да, к счастью, дело прошлое! Я ведь никогда не тяготел к педагогике, просто время было такое. Хватался за любой заработок. Получил здесь кой-какой писательский материал — и слинял при первой возможности. Ушел даже из Литинститута. Давно работаю в массмедиа, делю время между пресс-конференциями и фуршетами. Командую парадом... И сейчас направляюсь на церемонию вручения премии «Новый русский роман» — слышала, конечно. Фуршет сегодня будет прекрасный! Что напитки, что закуски. Как холодные, так и горячие! Едем?

— Я вообще-то проголодалась! — призналась Ксения, когда они из сквозняков метро возвратились в духоту этого майского вечера, теперь на Лубянке. — Несмотря на жару.

— Если бы ты знала, как изголодался я! — с жаром романтического героя воскликнул Трешнев.

— Может, купим пока что по паре пирожков?

— Ни в коем случае! Не опошляй прекрасную идею нашего фуршетного движения!

— Какого движения?

— Фуршетного! От иностранного слова «фуршет».

Негодяй! Видно, все-таки уловил иронию Ксении насчет его французского!

— «Вилка» по-французски, Трешнев!

— Это всего лишь этимология, а реальность в том, что в Москве ежедневно проводятся сотни фуршетов...

— И?

— И наш президент, президент Академии фуршетов, выдвинул лозунг круглосуточного фуршетирования...

— То есть?!

— Ну ты и тугодумка! Если захочешь встать в наши ряды, придется перестраиваться...

— Но почему круглосуточного?

— Наш президент справедливо полагает, что не только ужинать, но также завтракать и обедать мы должны только на фуршетах!

— А может, и полдничать?

— Может, и полдничать. Идея, кстати, неплохая. Это будет твоим вкладом в дело фуршетизации культурного сообщества и подтверждением притязаний на членство в Академии фуршетов.

— А с чего ты взял, что у меня будут притязания!

— Знаю! — твердо сказал Трешнев. — Вот мы и пришли!

— Ну, хоть мороженое куплю! — взмолилась Ксения, поглядывая на будочку, стоящую поблизости от монументального здания в центре Москвы, знаменитого еще со времен Игоря Северянина и Маяковского. Именно здесь должна была пройти церемония объявления очередного лауреата Национальной литературной премии «Новый русский роман».

— Что ж ты меня дискредитируешь! — прошипел Трешнев. — Перед, можно сказать, кворумом Академии фуршетов!

Он смотрел в сторону входа, где вели беседу несколько разновозрастных мужчин.

Но Ксения решительно отправилась к мороженщице и купила себе большой брикет пломбира.

А Трешнев, не обращая на нее внимания, подошел к группе беседующих и после рукопожатий присоединился к разговору.

Когда Ксения приплелась туда, он бросил на ее мороженое взгляд, полный пренебрежения, и с радушием произнес, обращаясь к своим собеседникам:

— Господа, позвольте представить вам Ксению Витальевну. Старший научный сотрудник Института возрастных проблем. Сейчас пишет докторскую о дифференциации перистальтики у поэтов и прозаиков при объявлении шорт-листов национальных, региональных и ведомственных премий. Попросила помочь в сборе материалов.

— Андрей Филиппович шутит, — сказала Ксения. — Мы занимаемся серьезными делами.

— А здоровье отечественной словесности разве дело не серьезное?! — воскликнул, но с улыбкой симпатичный бородач среднего роста, в холщовом летнем костюме.

— Именно! — подхватил Трешнев. — Это говорит тебе, Ксения, если ты до сих пор не узнала, Владимир Караванов, поэт и культуролог. Академик-учреводитель Академии фуршетов.

— Как-как?! — переспросила Ксения.

— Учреводитель. Когда мы с Владимиром Федоровичем и Алексеем Максимилиановичем учреждали Академию фуршетов, то единогласно избрали Алексея Максимилиановича президентом, вашего покорного слугу — академиком-метр д’отелем, а Владимира Федоровича — академиком-учреводителем. Ясно?

— Ясно, — просипела Ксения, вцепившаяся в пломбир, начинавший бурно таять. — Караванов — это ваш псевдоним?

— Родовая фамилия! — без обиды, но с удивлением воскликнул поэт. — У меня про это стихи есть!

— Стихи ты ей после почитаешь! — Трешнев был бесцеремонен. — А где наш президент?!

— Вы, Андрей Филиппович, будто забыли, что Алексей Максимилианович приходит к фуршету или, в крайнем случае, к объявлению лауреата! — сказал худой молодой брюнет с пышным коком на голове, как у стиляг пятидесятых годов.

— Но поскольку сегодня как раз крайний случай, будет пораньше! — поддержал его блондин, такой же молодой и такой же худой, только длинные волосы у него по линии лба и затылка перехватывал узкий кожаный ремешок. — А Позвонок и Амазасп Гивиевич уже здесь.

— Почему крайний случай?! — опять не поняла Ксения.

— Ты, Ксения Витальевна, поменьше спрашивай — повнимательней смотри, и все поймешь! — наставительно сказал Трешнев. — Премия престижная. И по деньгам, и по фуршетам! Это ведь заключительное тутти-фрутти, а до этого были еще четыре...

— Пять! — поправил брюнет.

Трешнев возвел очи горе, зашевелил по-детски пухлыми губами.

Потом перевел потеплевший взор на брюнета.

— Верно, пять, дорогой Гаврила!

И к Ксении:

— Вот какая у нас молодежь растет!

— Точнее, уже выросла! — вставил Караванов.

— Недаром они признанные лидеры молодежного стола Академии фуршетов! — с отеческим восторгом, который трудно — и ни к чему — играть, произнес Трешнев. — Знакомься, наконец! Это Гаврила Бадов, а это Егор Травин. Поэты, модераторы, организаторы литературного процесса... Еще будут Юра Цветков и Данил Файзов, ну и девчонки... Есть чем гордиться.

Тяжелые двери, в которые то и дело входили мужчины, женщины, пары — все по большей части среднего возраста, — вдруг широко распахнулись, и на улицу вышел кряжистый бородач в джинсовом комбинезоне и в очках, которого Ксения не раз видела в разных передачах канала «Культура».

— Все здесь! — обрадованно воскликнул Трешнев. — Даже Георгий Орестович Беркутов здесь!

Георгий Орестович подошел к фуршетчикам и крепко пожал руку Трешневу.

— Ты без Инессы? Она будет?

— Да, я без Инессы! — с нажимом сказал Трешнев. — Я с Ксенией. Знакомься!

— Георгий, можно просто Гоша, — повернулся Беркутов к Ксении. — Чего это вы здесь стоите?! Мороженое уже капает... А там и тарелку можно взять, и шампанское носят. — И вновь к Трешневу: — Так будет Инесса?

— Последний звонок у нее на носу! — с досадой ответил Трешнев. — Зачем тебе Инесса?

— Она мне обещала принести первое издание «Кипарисового ларца». Оказывается, у нее со времен прабабки в семье хранится...

— Ну, коль обещала, значит, принесет! Слово у Инессы крепкое...

Трешнев явно утрачивал прежнюю уверенность.

Опять Инесса!

Так вот почему он так галантно позвал ее сюда!

У Инессы — последний звонок!

Мало ей тех страданий, которые уже перенесла в колледже, где эта самая Инесса Владиславна преподавала русский язык и литературу!

Эскорт ему нужен! Не может академик-метр д’отель без эскорту!

— Может, действительно войдем? — спросила Ксения.

— Там и кондиционеры работают, — расширил информацию Беркутов.

— Пошли! — опять позвала Ксения.

— Надо говорить не пошли, а пойдем! — полуавтоматически проговорил Трешнев. Мысли его были где-то далеко, за туманами отсутствующего взгляда.

— Тогда пойду сама! — решительно сказала Ксения.

— Иди, — почти равнодушно напутствовал ее Трешнев. — Только учти: там проверяют пригласительные!

— Ничего! Скажу, что пришла с тобой, а ты куришь на улице! — И она направилась к дверям.

— Иди! Только помни: все знают, что Трешнев не курит, а только пьет и ест! — понеслось ей в спину.

Всем существом Ксения понимала, что должна развернуться и навсегда исчезнуть из поля зрения Трешнева, однако ноги сами несли ее в пасть этого вознесенного над премией фуршета.


Перед инициацией

Закрыв за собой дверь, Ксения было шагнула к лестнице, но с тем остановилась, сообразив, что Трешнев, скорее всего, заталкивал ее в зал, чтобы остаться наедине... только вот с собою ли? Она всмотрелась сквозь полузатемненное стекло и — как в воду глядела: академик-метр д’отель уже прижимал к своему уху телефон!

Мороженое грозило окончательно развалиться в ее руках, но выбросить его было некуда, хотя — вот улица, вон урна! Выйди и выбрось! И мороженое, и Трешнева, и все остальное, что вдруг начинает баламутить твою пусть не очень удачную, пусть многотрудную, но все-таки отлаженную жизнь!

Но подпирающая откуда-то сила понуждала ее держать истаявшее мороженое и пялить зенки на этого самого наверняка чирикающего с Инессой литературного метр д’отеля!

В следующий момент к двери подошла новая группка призванных, и отскочившую от входа Ксению повлекло дальше, дальше...

Пройдя длинный коридор, она оказалась перед беломраморной лестницей.

Слева за длинным столом сидели три девушки, выдававшие какие-то бумаги и буклеты, а саму лестницу перегораживали три симпатичных мордоворота, облаченных по причине жары в белые рубашки с коротким рукавом при наличии трехцветных — под российский триколор — галстуков.

Ксения представила, как нелепо она смотрится: офисно-педагогические блузка-юбочка, со взбешенными глазами и при растерзанном брикете мороженого, с которого уже не капает, а почти льется в подставленную лодочкой ладонь.

— Здравствуйте, — сказала Ксения мордоворотам, которые, окончательно перегораживая дорогу, подтянулись к ней, при этом профессионально просканировав ее от туфель до макушки. — А мне сказали, что тут есть тарелочки. — И прибавила для весомости: — Георгий Орестович сказал!

— Здесь все есть, — сурово сказал мордоворот слева, одновременно отступая чуть в сторону.

— Ну, если Георгий Орестович сказал! — развел руками мордоворот справа и тоже отступил.

— Проходите, пожалуйста! — центровой, похожий на Тарзана, то есть мужа вечной Наташи Королевой, радушно, с тарзаньей улыбкой махнул рукой по направлению к ступенькам.

«То-то, академик-метр д’отель!» — торжествующе подумала Ксения, устремляясь наверх.

Здесь она довольно быстро отыскала туалет. Перед мраморными умывальниками кое-как допила мороженое и привела себя в порядок.

Громко переговариваясь сквозь стенки кабинок, кто-то кого-то спрашивал:

— А сама тут?

— Знаменская? Точно так! Она всегда ходит смотреть, как у других, тем более у нас.

Дамы вышли из кабинок. Та, что помоложе, выглядела обычно: в длинном легком балахоне, со множеством браслетов и колец на руках, в полупрозрачном платке-накидке на плечах, в каких-то разнородных и разноцветных шарфах, среди которых сиреневый был даже с кистями. Подобного рода женщин-аксессуаров Ксения видела много.

А другая просто завораживала то ли загаром, то ли особенной смуглостью при совершеннейшей седине своей пышной шевелюры...

Дамы скользнули по Ксении удивленными взглядами. Наверное, слишком пристально я их разглядываю, решила спутница Трешнева и поспешила выйти.

По пути к месту торжества меланхолически осушила бокал шампанского с подноса, который возник перед нею, — официанты с бокалами на подносах неостановимо парили вокруг...

«И второй выпью». Выпила... «А третий — слабо?»

Наконец вошла в огромный, амфитеатром зал. Он, пока лишь полузаполненный, пребывал в тихих шелестящих разговорах взыскующих торжественной церемонии награждения и последующего вольного пира.

— Ты видела Немзера?

— Его не будет!

— Разве он игнорирует «Норрку»?!

— Ее не игнорирует. Просто его в Москве нет. В Питер уехал...

— По гонорарам «Бестер» держит первое место по жмотству, но презентации и награждения у них роскошные. Только, пожалуй, Ира и дядя Петя их перекрывают.

— Ну, про Иру — понятно, а дядя Петя — и сам миллиардер!

— Миллиардер не миллиардер, а на благотворительность не жалеет. У него лауреаты по году, до следующей церемонии, ездят рекламируют свои сочинения.

— У него и шортлистники ездят!

— Твоя правда...

— Говорят, Евгений Юрьевич должен подойти... Мне надо у него подписать...

— Так смотри в оба. Если придет — подпишет.

— А сам появится или как всегда?

— Как всегда — обещают. Возможно, сам сейчас и сам не знает, будет или нет.

— Судя по тому, что охрана слабенькая, — не будет...

— Не суди! Он непредсказуем...

Слышались и другие разговоры — Ксения, ища место с наилучшим обзором зала, несколько раз перешла с места на место.

— ...Меня интересует текущий момент. Какое будущее ждет современную литературу, которая поставлена чуть ли не на поток?

— Ну, с этим не ко мне. Я этого просто не читаю... Если прочел книжки три этих ваших новых реалистов — уже хорошо. Но когда я вижу что-то живое, настоящее, оно все равно рождается тем же путем, по старинке... Я этих ваших навороченных компьютеров не признаю. Гусиного пера, правда, не достать, но перьевую ручку еще можно. Специально заказываю у музейщиков и у проверенных антикваров...

Голоса слышались совсем рядом. Ксения обернулась и увидела двух писателей, постоянно мелькавших на телеэкране. Только что-то после шампанского фамилии не вспоминались. Михаил Веллер и Денис Драгунский? Нет. Александр Кабаков и... нет, не Виктор Ерофеев... Битов? Возможно... Возможно, не он.

Пытаясь вспомнить, Ксения продолжала вглядываться вперед.

Огромная сцена вся была завешена черными полотнищами, по которым в не очень понятном, но завораживающем ритме были раскиданы-разбросаны белые прямоугольники, устремлявшиеся к центру, к вертикальному прямоугольному белому экрану, также похожему на лист бумаги.

Шампанское даже при кондиционерной прохладе ударило в голову, и Ксения вновь погрузилась в ревнивые размышления о коварстве Трешнева и о причинах его привязанности к Инессе.

Согласна — когда она появилась в колледже, Инесса уже там была. С другой стороны, кто сказал, что у Инессы с Трешневым тогда что-то было? Инесса пребывала в замужестве, всюду таскала фотографии своих разнополых двойняшек и всем показывала — счастливая мать... Гоняла на своей «восьмерке». Трешнев, между прочим, в то время раскатывал на примятом, трухлявом «запорожце»... В общем, и тогда было непонятно, и сейчас совсем непонятно... Ростом Инесса, даже без каблуков, была вровень с Трешневым, а уж если на каблуках... Притом кавалер хвалился как-то, что рост у него классический гвардейский — метр восемьдесят. Что-то притягивало его к этой... доныне пребывающей в училках и вовсе из колледжа в школу перешедшую... Может, и лучше, если она сейчас заявится.

У нее, у Ксении, все хорошо!

А о том, что она выходила замуж назло Трешневу, вряд ли кто-то догадывается... И Андрей не знает...

Да, замуж Ксения вышла в те поры за первого надежного человека, который, несмотря на бардак в стране, встретил ее, влюбился и, не прикладывая локоть к носу, потащил в ЗАГС... И не он виноват, и она не виновата, что потянуло надежного человека обустраивать свою родину, а на дорогах между Москвой и Киевом возникли пограничные кордоны. Они хотя бы на два города живут, но живут как-то, не разрывают окончательно, а про Трешнева ни тогда, ни теперь ясности не было: женат он или в разводе, живет с женой или квартиру снимает?.. Стоп, довольно думать о Трешневе!

Но тот, а за ним Караванов уже пробирались к ней по ряду.

— Чего так высоко забралась? — спросил Трешнев. — Впрочем, это в традиции Академии фуршетов. Сверху хорошо видно во все стороны света...

— Скажи, а что это за норка? Слышу, многие о ней говорят...

Трешнев улыбнулся:

— Профессиональный жаргон. Так в наших кругах называют эту премию. «Новый русский роман» — сокращенно «Норрка».

В это время от сцены понесся звук фанфар. Причем это была не какая-то запись. Перед залом стояли, приложив к губам сияющие трубы, семь девушек в белых ботфортах.

Затем с двух сторон вышли по шесть барабанщиц в красных гусарских ментиках и киверах, но в синих мини-юбках и синих ботфортах. Фанфары сменила нарастающая барабанная дробь.

Вдруг ее словно оборвали и откуда-то из глубин сценического пространства к стоявшему в центре микрофону пошел довольно крупный человек в светло-сером костюме и белой рубашке без галстука.

Затихший было зал взорвался аплодисментами.

Подойдя к микрофону, человек постоял молча ровно столько, сколько держались аплодисменты. Как только они стали гаснуть, надел очки и медленно стал сворачивать принесенные с собой листы.

— Вася Купряшин, — с теплом в голосе произнес Трешнев. — И этой премией он заправляет.

— Василий Купряшин! — почти с изумлением воскликнула Ксения. Только почему Трешнев так фамильярно называет одного из ведущих российских литературных деятелей, литературоведа, профессора Литературного института, Московского университета и РГГУ?!

— Воля окончил его семинар в Литинституте, — сообщил Трешнев, но эта фраза ничего не объясняла.

Тем временем Купряшин окончательно превратил листы формата А4 в маленький квадратик, спрятал его в карман, снял очки и взялся за микрофон:

— Добрый вечер, дорогие друзья!

Вновь раздались аплодисменты. На экране появилось изображение толстого тома, из которого торчала лента закладки цветов российского флага. На книге в три строки теснились толстые золотые буквы: Новый русский роман, а над ней летящей, но разборчивой скорописью было начертано: Национальная литературная премия. 15-е присуждение.

Откуда-то с вершин (даже для них, сидевших на предпоследнем ряду амфитеатра) раздался громовый голос:

— Председатель жюри и координатор Национальной литературной премии «Новый русский роман» профессор Василий Николаевич Купряшин!

Вновь раздались становящиеся привычными аплодисменты.

Василий Николаевич поднял руку с очками.

— Мы рады приветствовать всех поклонников великой русской литературы, всех ценителей живого художественного слова, всех гурманов русского языка, пришедших сюда, в этот гостеприимный зал, разделить с нами радость пятнадцатого присуждения Национальной литературной премии «Новый русский роман»!

Воля и Трешнев удовлетворенно переглянулись.

— Сегодня у премии «Новый русский роман» есть славная история, но у нее, конечно же, есть исток. У этой премии есть имя. Есть имя ее творца. Это имя... — Купряшин сделал небольшую паузу, во время которой на экране появилась черно-белая фотография довольно молодого мужчины в форме морского гражданского флота за штурвалом. Справа на его плечо готовилась сесть большая чайка. — ...Это имя — Валерий Михайлович Оляпин.

Пауза продлилась ровно столько секунд, сколько залу потребовалось для осознания: Купряшин ждет аплодисментов.

Когда таковые вновь стали угасать, Василий Николаевич продолжил:

— В девяностые годы, которые иногда с известными основаниями называют «лихими», Валерий Михайлович, будучи членом правительства, выступил с инициативой создания новых, постсоветских, независимых литературных премий. И не только выступил, но и поддержал...

— Это сам Вася пошел к Бурбулису, тот направил его к Чубайсу, а Оляпин дал деньги... — пояснил Трешнев.

Со сцены лился, свободно и плавно, рассказ о том, как премия «Новый русский роман» обретала вес, как шла сквозь инфляцию, дефолт, кризисы и поиски новых спонсоров...

— Спонсором у премии сейчас банк «Третья планета», но за ним стоит тот же Оляпин, правда, в лице его сватьи, то есть тещи младшего сына, которая контролирует рыболовецкий флот... — Трешнев продолжил слив информации.

О чем он думает?! Но, с другой стороны, значит, не об отсутствующей Инессе. Хватит того, что о ней она, Ксения, неотвязно думает.

— А лауреатами кто был? — спросила Ксения.

— С этим сложнее. — Трешнев потянулся к Караванову. — Воля, ты не помнишь?

— Там при входе для всех желающих буклет лежал. — Караванов развел руками. — Ты что, не взял?

— А на фига он сдался? Писать об истории премии мне в этот раз не надо. Лауреата сейчас узнаем... А ты, — отнесся он к Ксении, — если интересно, возьмешь после фуршета.

Тем временем Купряшин перешел ко дню сегодняшнему:

— К сожалению, Валерий Михайлович в этот раз не смог лично приветствовать наше собрание, финалистов премии и ее грядущего лауреата...

— «Этот раз» повторяется ежегодно, — мерно произнес Трешнев. — Воля, ты помнишь, чтобы здесь когда-нибудь появился Оляпин?

— Здесь нет, — Воля был педантичен, как провизор. — Он был в тот раз, когда церемонию проводили в Доме Пашкова. Тогда и Путина ждали. Но Оляпин приезжал.

— Правильно! Как я забыл!.. А забыл потому, что фуршет там сделали отвратительный. Всего было много, напитков — залейся, а на вкус — преснятина. И Володя Балязин тогда вегетарианским салатом отравился. Вспомнил! Да, Оляпина вспомнил. На фуршете и дочка его с зятем появились.

— Естественно, ведь в тот год премию окончательно закрышевал «Бестер»...

— Что за «Бестер»? — спросила Ксения.

— Издательский дом... Потом расскажу...

Тем временем Купряшин завершил тираду сожалений по поводу отсутствия Оляпина, вызванного в Кремль, и объявил, что по поручению Валерия Михайловича высокое собрание будет приветствовать его пресс-секретарь Леонард Захарович Якобашвили.

Без паузы на сцене образовался довольно смазливый человечек в голубеньком костюмчике. Расхаживая вдоль рампы, заговорил:

— Дорогие друзья! Я вновь, в пятнадцатый раз, имею честь принять участие в нашем празднике. Вообще-то я хочу сказать: «в вашем празднике» — и это непреклонное мнение Валерия Михайловича, которое он мне поручил вам передать. Валерий Михайлович всецело уверен, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана отнюдь не ему и возглавляемым им структурам, а тем тысячам российских писателей, которые, несмотря ни на что, как говорится, всем смертям назло писали, пишут и будут продолжать писать все новые и новые русские романы. Он твердо знает, что своим существованием ежегодная национальная премия «Новый русский роман» обязана тем миллионам российских и зарубежных читателей, которые вновь и вновь с нетерпением берут в руки романы, ставшие лауреатами Национальной литературной премии «Новый русский роман», вошедшие в шорт-листы премии, в ее длинные списки...

— Трешнев, а фуршет скоро? — спросила Ксения. Близость академика-метр д’отеля окончательно выветрила из нее шампанский хмель, и хотелось, по крайней мере, хотя бы поесть, коль скоро она оказалась здесь. Явно не в своем месте.

— Все будет, — ответил Андрей, почему-то сосредоточившийся на речи Якобашвили. — Это необходимый саспенс. Отсматривай контингент. Перед тобой мир замечательных людей. Якобашвили начинал с торговли «Гербалайфом» на прогулочных теплоходах по каналу Москва — Волга, а теперь...

Наместник незримого, богоподобного Оляпина между тем продолжал:

— Я всего-навсего читатель. У меня нет филологического образования, я не принадлежу к какой-либо конфессии, верю в общечеловеческие ценности. — Пауза, затем голос рвется вверх. — И вот именно их я нахожу в романах, попавших в круг внимания нашей премии. Нам ничего не нужно! Нам надо только одно: чтобы писатели писали, а читатели всегда читали русские романы, которые и будут новыми и вечными!

Зал попытался изобразить овацию, хотя, подозревала Ксения, в этот вечер после рабочего дня проголодалась не одна она.

Якобашвили исчез так же внезапно, как и появился.

Купряшин отошел в крайний правый угол сцены, к белеющему там креслу, и артистически опустился в его недра.

А сверху, от колосников, понесся уже знакомый трубный голос:

— Дамы и господа! Авторы романов, вошедших в шорт-лист Национальной литературной...

Вот ведь, подумала Ксения, и не ленятся повторять одно и то же. И тут же возразила сама себе: «А чего им лениться? Положение обязывает! Пообещали нам торжественную церемонию — и есть торжественная церемония!»


Люди короткого списка

Из глубин сцены выехали шесть пустых кресел, таких же белых, как то, в котором сидел Купряшин.

— Антон Абарбаров, роман «Третья полка»! — выкрикнули сверху.

Из глубин зала стал пробираться к сцене невзрачный мужчина лет сорока, в стандартной серенькой рубашке навыпуск, с короткими рукавами.

— Говорят, явный претендент, — сказал Воля.

— Ты читал? — спросил Трешнев.

— Получит — прочитаем. А не получит — прочитаем тем более.

— Игорь Горчаковский, — после этих слов голос с колосников смолк. По залу прокатились аплодисменты, которых Абарбаров не дождался, удовольствовавшись несколькими хлопками из разных углов этого пространства. — Роман «Радужная стерлядь».

— Он и получит, — все так же вполголоса, но слышно произнес Воля.

— Побьемся об заклад? — предложил Трешнев.

— Как мы будем биться, если оба уверены, что получит он?!

Горчаковский, рослый красавец в майке с крупной надписью «Massachusetts Institute of Technology» вокруг эмблемы, выбежал откуда-то из первых рядов, поклонился залу, перед этим раскинул в победном приветствии руки, пожал ладонь притулившемуся на крайнем левом кресле Абарбарову и сел рядом.

— Почему «Радужная стерлядь»? — спросила Ксения. — Это же форель бывает радужной...

— Потому что потому... — ответил Трешнев. — Не путай изящную словесность с ихтиологией. О постмодернизме слышала? Это как раз постмодернизьм.

— Денис Димитров! — Конец фамилии вездесущего писателя, поэта, журналиста, телеведущего и шоумена потонул в овациях.

— Чего они хлопают? — удивился Трешнев. — Неужели думают, что обошлось бы без Дениски? Во-первых, шорт-лист объявили еще в апреле, а во-вторых и в-главных, ни Димитрова вне премий, ни премий вне Димитрова представить нельзя!

— Роман «Стрелочник».

Аплодисменты не доросли до уровня овации, но все же звучали внушительно.

— В лонг-листе было три его романа. Намакулатурил за минувший год, — сообщил Трешнев.

Литературу делают волы, — вставил благодушное слово Караванов.

— Выбрали почему-то этот, хотя все три, как вся проза Дениски, занудны и бесконечны. Сюжеты замысловато высосаны из пальца и утомляют, как разговор с пьяным.

— Почему ты называешь его Дениской? Он что, имеет какое-то отношение к «Денискиным рассказам» Драгунского? — спросила Ксения.

— Надеюсь, никакого, хотя вообще-то Димитров имеет отношение ко всему и всем в современной литературе. Вундеркинд.

В этот момент Денис Димитров, лениво спускавшийся к сцене с противоположной стороны галерки, взошел наконец на подиум, и Ксения, которая впервые видела его въяве, в удивлении захлопала глазами.

Румяный Димитров оказался долговязым, под два метра, причем одет он был в синие пионерские шорты с помочами, белую рубашку с каким-то значком, хотя и без галстука. На ногах у него были белые носки с красно-голубыми полосками и сандалии детского фасона, но явно не менее 45-го размера.

Лидер литературной производительности прошел к креслу, где восседал Купряшин (председатель жюри вынужден был привстать), подал ему руку, потом направился к соперникам и также рукопожатием приветствовал вначале Абарбарова, а затем Горчаковского.

— Данияра Мальмет.

Очередная участница шорт-листа на сцену просто выпорхнула. Это была брюнетка с гладко зачесанными волосами, в длинном бирюзовом платье, расшитом какими-то сложными узорами.

— Роман «Записки моей прабабушки, которая не умела писать».

Прижав руки к груди, Данияра сдержанно наклонила голову, прошла к креслам и легко опустилась в следующее из оставшихся свободных.

— Комментариев не будет? — спросила Ксения у Трешнева. — Или залюбовался освобожденной женщиной Востока?

— Вообще-то она приехала сюда из Калининграда. И от одежды не свободна, — заметил Трешнев. — Кажется, это ее дебютный роман.

— Дебютный, — подтвердил Воля.

— Значит, у «Бестера» на нее есть некоторые виды...

— Она в «Парнас» несколько романов прислала, и этот тоже. Камельковский даже пытался сделать целую серию «Черные глаза», но, естественно, надо было подключить еще нескольких негров-негритянок, сочинить общий псевдоним... Но Данияра хотела только сама... А потом я ушел. Кстати, она мне писала, что в «Бестер» тоже посылала. И, как видно, они договорились...

Не совсем понятное Ксении обсуждение литературной судьбы Данияры прервал истошный вопль незримого ведущего:

— Борис Савельевич Ребров!

— А разве он жив?! — непроизвольно воскликнула Ксения и со стыдливым испугом прикрыла рот ладонью. — Ой, я не то хотела сказать! Как хорошо, что он жив! И попал в шорт-лист!

Трешнев хмыкнул.

Легенда советской литературы, один из лидеров «лейтенантской» прозы поднимался по ступенькам на сцену, опираясь на толстую трость и худенькое плечо белокурой девушки в сарафане и во вьетнамках.

Василий Николаевич Купряшин бросился к ним, демонстрируя готовность помочь. Претенденты на премию тоже сделали сходные телодвижения, но это выглядело уже запоздалым, и они вернулись на исходные.

Ребров в сопровождении своей девушки и Купряшина медленно продвигался к креслам под столь же неспешно выговариваемое диктором название его романа:

— Роман «я 669 во 77 rus».

Очевидно, в зале многие мало что поняли, но на экране, как и в случаях с предыдущими лауреатами, вначале показали фотографию Реброва — фронтовую, в форме старшего лейтенанта танковых войск, а потом и обложку книги, где были изображены радиатор жигулевской «шестерки», следы от танковых гусениц и старик с чертами молодого Реброва, пьющий кока-колу на фоне горящего российского Белого дома. Надписи на обложке кое-что проясняли...

Борис Ребров. «я 669 во 77 rus».

Трешнев и здесь помог:

— Мэтр написал книгу, как он после развала СССР в возрасте семидесяти с чем-то лет вынужден был «бомбить» по столице и пригородам на своей раздолбанной «шестерке» с этим вот номером. Правда, кое в чем он от ГОСТа отошел, в угоду художественной образности... Хотя в действительности это никакой не роман, а физиологический очерк в шестьсот страниц. Старик наблюдателен, много живых бытовых картинок начала девяностых, о которых уже подзабыли даже современники.

— Я тоже читал «я 669... во... ко...» Черт возьми! забыл, — присоединился к разговору Воля. Теперь на экране было фото Реброва среди ветеранов. — Легко написано, с самоиронией. Борис Савельевич даже признался, что оказался без кола и двора, на холодной даче по собственной глупости: влез в какую-то тогдашнюю авантюру, продал квартиру, потерял деньги...

— Да, у него с этим, с умением влезть в провальные авантюры, всегда было все в порядке... то есть в полном беспорядке. Помнишь, Лев Анисимович продавил вместе с двумя коллегами присуждение ему «Русского Пулитцера» за роман о репрессированном дяде-генерале? Савельевич как раз лежал в больнице с гипертоническим кризом вследствие продажи квартиры и потери денег. Ну, они его и порадовали. Только невпопад. Деньги за «Пулитцера» у него растоварились в «МММ».

— Он же и премию «Фурор» получил! — вспомнил Воля.

— С «Фурором» вообще дурь произошла. Проиграл на улице лохотронщикам!

— Неужели полностью?! — ахнула Ксения.

— Без какой-то мелочи... Потом каялся по телевизору... я на «Культуре» видел... Так что даже если получит «Новый русский роман», проиграет и это. Шальные деньги.

— Наверное, поэтому и внучка при нем, для контроля.

— А ты уверен, что это внучка, а не жена? Я слышал... — недоверчиво спросил Трешнев.

— Не знаю, что ты слышал, — все-таки Караванов обаятелен и притом так спокоен, будто он не поэт, а врач-косметолог, — но это внучка. В прошлое воскресенье с Ребровым была передача «Пока все дома», и там она была представлена как внучка. В самом деле, зачем им лгать?!

— Ну, если так... Но сейчас Борису Савельевичу светит лишь небольшая сумма финалиста...

— Хотя и ее можно проиграть... — вставил Караванов.

— Вопрос в другом: зачем они вообще вывели его в финал? Получится какая-то стрессовая ситуация. У нас ведь любят аксакалов и «выслугу лет». Позвали — дайте!

— Думаю, хотят его присутствием что-то открышевать...

— Согласен! Но что?

К этому моменту Реброва уже усадили в кресло, и он, как видно, стал требовать, чтобы внучка села с ним рядом. Купряшин, жестикулируя, показывал и на претендентов, и на зал, и на свое кресло. Наконец он подвел к нему внучку, усадил, а сам исчез за кулисами.

— Арина Старцева, — объявил голос последнюю финалистку.

Особа примерно Ксениного возраста, невысокого роста была в темно-фиолетовом берете, оранжевой накидке поверх черного топа, леггинсах и  кроссовках. Правую руку ей оттягивала довольно большая хозяйственная сумка, плотно набитая.

— Роман «Вечер без тусовки».

Претендентка, поставив свою сумку близ ступенек, подошла к Абарбарову и с видимой радостью расцеловалась с ним. Потом то же самое она проделала с Горчаковским, Димитровым, Мальмет и особенно пылко и долго с Ребровым. Вышел из кулис Купряшин и тоже попал под каскад поцелуев. Напоследок Арина расцеловалась с внучкой и успокоилась рядом с ее дедушкой, который тут же ухватил ее руку и — вполне естественно — начал покрывать поцелуями.

Купряшин вновь был в центре сцены с микрофоном в руках.

Вновь появились фанфаристки и барабанщицы.

Трубные звуки, барабанная дробь...

У Ксении закружилась голова и заложило уши.

— По традиции нашей премии, роман-лауреат называет писатель, автор романа, получившего нашу премию в предыдущем году. Мы приглашаем к микрофону славную Галину Сошникову!

Купряшин всмотрелся в зал и помог миниатюрной даме в огромных черных очках, мини-юбке и в дамских котурнах подняться на сцену.

Роман Сошниковой «Собачий марш», повествующий о петербургском экологе, влюбившемся в бомжиху, Ксения начала читать в журнальном варианте, но следующий номер журнала «Штандарт», где обещали окончание, на глаза ей не попался, а потом и дела отнесли от сплетения судеб в «Собачьем марше».

— Это сама Сошникова? — переспросила Ксения.

— Она самая, — подтвердил Трешнев. — Что ты имеешь в виду?

— Она ведь главный редактор альманаха «Первый раз»! А моя племянница спит и бредит, чтобы в нем напечататься.

— Неужели стихи пишет?!

— К счастью, нет. Пьесы.

— А где учится новоявленная драматургесса?

— Учится она на психологическом факультете. Увлеклась ролевыми играми и незаметно для себя перешла к пьесам.

— Я могу поговорить с членом редколлегии, но прежде мне надо пьесы эти прочитать. Потом обсудим. А пока не отвлекайся — смотри на сцену!

Девушка баскетбольного роста, в кивере и ментике тем временем поднесла Сошниковой сверкающий поднос с большим белым конвертом.

Лауреатка, переживая, очевидно, свой прошлогодний триумф, неуверенно взяла конверт, повертела в руках, словно рассматривая, что-то спросила у Купряшина, предупредительно державшего микрофон. Тот развел руками.

— Это Галочка его про ножницы спросила... — предположил Трешнев. — Но таковых нет, и потому придется ей разодрать пакет своими лилейными пальчиками.

Между тем автор романа «Собачий марш» довольно ловко с помощью длинных своих ногтей отодрала клапан конверта и достала из него плотный лист бумаги.

Подняла свои сверкающие бездной очки на лоб и старательно прочитала:

— Роман «я шестьсот... шестьдесят девять во семьдесят семь рус» Бориса Реброва...

По залу прокатился неясный шум.

Купряшин удивленно сбросил свои очки и ринулся за кулисы. Внучка устремилась к деду, который не совсем расслышал произнесенное, а может, и совсем не расслышал.

Трешнев присвистнул и удивленно уставился на Волю.

Воля молча уставился на него.


Между стерлядью и щукой

А на сцену из зала уже поднимался маленький человек с пышной шевелюрой и с оттопыренной нижней губой. Он решительно подошел к девушке с подносом, взял микрофон, брошенный сюда Купряшиным...

— Добрый вечер, дамы и господа!

Внушительная пауза в полной тишине.

— Простым и гладким может быть только чистый лист бумаги. А наша премия — плоть от плоти живой жизни, и поэтому даже церемония ее вручения проходит живо, а не заготовленно. Поскольку тайное уже стало явным, дам небольшие пояснения. Сегодня днем, а вы все знаете, что решающее заседание жюри происходит в день вручения премии, мы... то есть они, жюри, решили отметить специальной премией Министерства полиграфии и средств массовой коммуникации роман нашего дорогого ветерана войны и литературы Бориса Савельевича Реброва. «У книг своя судьба», — говорили древние. Своя судьба и у новой книги Бориса Савельевича, где он в неповторимой художественной форме образно осмысливает хитросплетения нашего сложного и обнадеживающего времени. Роман конечно же сразу попал в лонг-лист нашей знаменитой премии, так же легко вошел и в шорт-лист... Поэтому мы в министерстве, узнав об этом триумфальном шествии романа ветерана, посчитали правильным, невзирая на решение жюри, также отметить эту книгу-событие по своей линии.

В это время Купряшин вернулся из-за кулис с дипломом в рамке и с новым белым конвертом, который возложил на поднос. Знаками велел девушке в кивере отойти в сторону.

Передал с полупоклоном диплом в рамке пышноволосому краснобаю.

— Поверьте, товарищи, я до сих пор не знаю решение жюри и не удивлюсь, если оно будет таким, как мне хотелось бы. Но жюри — сообщество коллегиальное, и, даже если мы услышим еще одно имя, это будет лишь свидетельствовать о невероятной сложности работы этих достойнейших людей. Но также о том, что выбор одного лучшего из шести прекрасных — дело, сопряженное с непомерными эмоциональными и интеллектуальными затратами. — Было заметно, что Денис Димитров порывается встать и уйти или делает вид, что хочет уйти, в то время как Горчаковский и Данияра с видимым трудом удерживают его в кресле. — На самом деле правильнее всего было бы объявить, что у нас сегодня шесть победителей, и дружно отправиться к накрытым столам. Но обратной силы статус премии, как и закон, не имеет... Так что пока очаровательнейшая Галина Сошникова будет готовиться к объявлению решения жюри о романе-победителе, я вручу Борису Савельевичу чек и диплом нашего министерства, которое, как известно, было одним из учредителей премии.

— Но называлось по-другому, — тихо сказал Трешнев.

Купряшин пошел к окончательно растерявшемуся Реброву, которому что-то объясняла Арина, обнял его и передал выморочный диплом, который тот едва не уронил, если бы не та же Арина.

Сошникова начала расклеивать вновь принесенный конверт.

В зале стояла мертвая тишина.

Как видно, ждали нового сюрприза.

Наконец Сошникова вытащила лист, протянула пустой конверт Купряшину, подняла свои стрекозьи очки на лоб и прочитала:

— Игорь Горчаковский. Роман «Радужная стерлядь».

Зал все еще пребывал в тягостном молчании.

Но потом все же отдал должное новому лауреату.

Купряшин пригласил Горчаковского на середину сцены.

Тот пожал протянутую ему руку Абарбарова, хотел пожать руку Димитрову, но Денис сидел засунув ладони за помочи своих шортов. Две кандидатки в лауреаты размеренно хлопали, а Ребров смотрел то на свой диплом, то куда-то в зал.

Сошникова вручила Горчаковскому рамку с дипломом и конверт, а Купряшин взял с другого подноса, своевременно доставленного еще одной красавицей в кивере, лавровый венок и водрузил его на голову Горчаковского.

— Впору! — выкрикнул тот в микрофон. И, придерживая венок, стал кланяться во все стороны зала.

Девушки одаривали финалистов дипломами и букетами. Зал сопровождал торжественный момент полуленивой овацией.

— А кто в жюри? Почему они не показываются? — спросила Ксения.

— Все сидят на первом ряду, увидишь их на фуршете...

— А с председателем познакомишь?

— Тебе надо? Но учти: они не комментируют свое решение. Таково жесткое правило, так что ты к ним с этим не лезь!

И Ксения вновь вперилась взглядом в происходящее на сцене.

После того как Купряшин сообщил, что и финалисты получат денежное вознаграждение, а их романы будут выпущены издательским домом «Бестер», он вновь обратился к залу:

— Как вы знаете, каждая наша церемония завершается сюрпризом. Особым сюрпризом победителю! Скажите, дорогая Галина, помните ли вы, каким сюрпризом приветствовал вас оргкомитет премии при вручении венка победительницы?

— Разумеется, хорошо помню. Можно сказать, навсегда запомнила. — трудно было понять, всерьез ли говорила это Сошникова. — Для меня, как автора романа «Собачий марш», на эту сцену вывели невообразимых мастеров из Театра городских животных под управлением народного артиста Гурия Калачева, и они, перед тем как станцевать для всех присутствующих собачий вальс, столь же бесподобно передо мною промаршировали. Да вы сами все прекрасно помните!

На этот раз аплодисменты зала были добродушно искренними.

— Помним, помним! — воскликнул Купряшин. — И надеемся, что сюрприз этого года также всем, и прежде всего нашему лауреату, запомнится надолго, а может, и навсегда! Скажите, пожалуйста, дорогой Игорь, помните ли вы, что помещено на триста сорок седьмой странице вашего увенчанного лаврами романа?

Горчаковский подошел ближе к микрофону, который держал Купряшин, снял с головы лавровый венок, повертел его в руках, но молчания не нарушил.

— Ну! — с вожделением произнес Купряшин. — Что же там помещено?

— Я полагаю, что там помещены буквы, соединенные в слова, — почти растерянно произнес Горчаковский.

— Замечательно! Дамы и господа, извольте видеть: сейчас перед вами происходит совершенно непредумышленное действо. Автор настолько разволновался, что не смог сразу вспомнить одну из примечательнейших страниц своей книги!

— Возможно, дело еще в том, что мой роман уже вышел вторым изданием, а вы, досточтимый Василий Николаевич, не уточнили, какое имеется в виду! — Горчаковский потихоньку брал себя в руки.

— Срезал, срезал! — обрадованно воскликнул Купряшин. — Облегчу вам жизнь! Я имею в виду первое издание.

Ксении показалось, что Купряшин облегчил Горчаковскому жизнь еще и неслышной для зала подсказкой, ибо автор, несколько картинно походив вдоль рампы, наконец шагнул к купряшинскому микрофону и выдохнул в него:

— Рецепт? Неужели вы имеете в виду рецепт?!

— Ну конечно же рецепт! Не стану перебивать, так сказать, аппетит тем, кто пока что не стал читателем вашего замечательного текста, и не буду углубляться в хитросплетения сюжета. Скажу только, что главный персонаж романа, оказавшись в безвыходной ситуации, ухитрился, имея под рукой лишь ледяную рыбу, приготовить ее так, что те, кому она была предназначена, — о нет, я не выдам других захватывающих коллизий! — приняли ее за то блюдо, какое и заказали, — фаршированную стерлядь по-царски...

— Стерлядь, фаршированную по-царски... — поправил Горчаковский.

— Ну вот, он все вспомнил! — воскликнул Купряшин.

Горчаковский удовлетворенно развел руками.

— Один из членов нашего жюри, сохраним его инкогнито, прочитав описание того, как готовилась эта стерлядь из ледяной рыбы, признался: он испытал почти физиологическое ощущение того, что он это блюдо съел, и съел именно стерлядь. И так, постепенно, когда ваш роман был избран лауреатом... — в этот момент Денис Димитров все же встал с кресла и, положив свой букет и диплом на место, где сидел, прыгающей походкой школьника ушел за кулисы, а Купряшин продолжил: — ...родилась идея сюрприза для вас!.. Прошу подать на сцену!

Из-за кулис вышли барабанщицы и сыграли нарастающую дробь.

Но из глубин сцены ничего не явилось.

Барабанщицы вновь сыграли дробь.

Но и после этого ничего не произошло.

Пауза продлилась довольно долго, затем дробь прозвучала в третий раз, Купряшин с облегчением провел ладонью по лбу, но...

Ничего.

— Как можно догадаться, наш сюрприз связан с кулинарией, с поварским искусством. И, очевидно, наши друзья, которым мы этот сюрприз заказали, хотели, чтобы рыбка была посвежее — все-таки середина мая, а ведь по старому русскому поверью рыбу есть можно только в месяцы, названия которых содержат букву «р»...

Как настоящий филолог, Купряшин был краснобаем и, вместе с залом понимая, что вновь произошла какая-то накладка, несколько минут довольно живописно рассказывал о рыбах в русском фольклоре и в классической литературе...

Наконец боковым зрением он увидел, что официант выкатывает из-за кулис сервировочный столик с блюдом, прикрытым мельхиоровой сферой, и совершил резкий словесный вираж от «Мертвых душ» Гоголя к творению Горчаковского:

— На основании рецепта, описанного в романе-лауреате «Радужная стерлядь», шеф-повар фирмы «Boil and Carrot», обеспечившей наш праздничный фуршет, приготовил специально для автора, Игоря Горчаковского, стерлядь, фаршированную по-царски. Причем... — Купряшин хитро заулыбался, — одна рыбка там, на тарелочке, будет стерлядкой, а вторая — рыбкой ледяной... бывшей ледяной. И нашему дорогому Игорю предстоит определить, как говорится, ху из ху. Поверить, можно сказать, литературу жизнью!

В этот момент официант подкатил столик к Горчаковскому.

Кроме блюда под сферой, на нем стояли бутылка вина и одинокий бокал.

— Прошу прощения, — обратился Купряшин к присутствующим на сцене. — Хотя у нас торжественная церемония, она предельно демократична. Уважаемый Игорь Феликсович, вне сомнений, разделил бы с вами дегустацию описанного им блюда, но мы не можем устраивать застолье на сцене под взорами уважаемых гостей, которых внизу ждет обильное угощение. И тоже с приятным сюрпризом! Поэтому Игорь Горчаковский дегустирует стерлядь, фаршированную по-царски, сообщает нам о своих впечатлениях и мы все устремляемся к накрытым столам! Прошу, мастер!

Официант снял сферу, и Горчаковский уставился на блюдо, поигрывая ножом и вилкой.

Из-за кулис с большим бокалом красного вина вышел Димитров и, поскольку его кресло было занято собственным букетом и дипломом, сел в кресло Горчаковского. После чего сделал щедрый глоток из своего бокала.

Горчаковский, показывая на блюдо, стал что-то спрашивать у официанта, а тот что-то отвечал, разводя руками.

— Игорь Феликсович не требует, чтобы ему подсказали, он просто выражает восхищение искусством приготовления одного блюда из двух различных рыб, — пояснил Купряшин, но без уверенности в голосе.

Между тем Горчаковский наконец начал резать нечто на блюде — им в зале было не видно что, — а потом опять обратился к официанту. Тот пожал плечами.

— Игорь Феликсович полагает, что в этих обстоятельствах дегустации ему надо было подать не прекрасное французское вино, поставленное нашими спонсорами, а кувшин чистой воды, чтобы все же попытаться распознать стерлядь и ледяную рыбу, которую... вот наш друг подсказывает, — он кивнул на официанта, — правильнее называть белокровной щукой.

В это время Горчаковский, которому, очевидно, надоело играть в дегустацию, один за другим отправил в рот два куска придуманного им яства, осушил бокал вина и, все еще жуя, схватил у Купряшина микрофон.

Хотел что-то сказать, но закашлялся.

Продолжая кашлять, он показал пальцем на блюдо и что-то попытался произнести, но не удалось. Схватил бутылку, налил в бокал и кое-как стал пить.

Купряшин (вероятно, он виртуозно отключал микрофон в нужные мгновения) вновь попытался выяснить, что Горчаковский считает стерлядью, и тот наконец, кое-как подавив кашель, проговорил — микрофон был включен:

— Стерлядь — это! — ткнул вилкой не видно зрителям куда.

Зал, окончательно изнемогший от ожидания, взорвался овацией.

Но Купряшин поднял над головой сложенные косым крестом руки, и все смолкло.

Спросил что-то у официанта. Тот пожал плечами.

Горчаковский, окончательно откашлявшись, взял микрофон и четко произнес:

— Первый кусок, который я взял, был стерлядью. Второй — белокровной щукой.

И поклонился.

Взрывная овация — и вновь руки Купряшина, воздетые над головой в форме косого креста.

Тишина.

— Дамы и господа! Неожиданно выяснилось, что даже наш друг, доставивший на сцену стерлядь по-горчаковски, позвольте выразиться так, затрудняется с ответом, где что на блюде лежит. И это, полагаю, лучшая оценка как искусства нашего лауреата, так и его читателей — наших поваров! Через несколько мгновений в этом сможет убедиться каждый: в центре фуршетных столов стоит блюдо с тем же самым двойным кушаньем. Первые пять гостей, угадавших рыб, — думаю, разницы они не почувствуют, именно угадавших (главным экспертом, естественно, выступит шеф-повар), — получат роман «Радужная стерлядь» в подарочном оформлении и с автографом Игоря Горчаковского. А в завершение нашего праздника всем уходящим вручат замечательный сувенир — звуковую книгу. Главы из романа «Радужная стерлядь» читает народный артист Анатолий Пелепенченко. Он, надеюсь, как и обещал, после спектакля сразу приедет на наш фуршет.

Купряшин дождался аплодисментов и вновь поднес микрофон к устам.

— Торжественная часть нашей церемонии завершена, а праздник литературы продолжается! Приглашаю всех пройти к столам и поднять бокалы!

Оваций и даже аплодисментов уже не было. Под прощальные звуки фанфар и барабанный бой зрители устремились в пространство фуршета.

Однако Трешнев не торопился.

— Всем хватит! — почти лениво произнес он. — Ну что, Владимир Федорович, не пойти ли помыть руки, как нас учили в детском садике?

— Меня еще до детского садика этому научили, — степенно ответил Караванов.

— Где встретимся? — спросил Трешнев у Ксении.

«Неужели опять идет звонить Инессе?!» — мелькнуло в голове, но, понимая, что будет как будет, Ксения приняла решение:

— Я руки уже мыла, так что встретимся внизу. Пока то да се, попробую угадать рыбу и получить книжку!

— Да, Воля, это будет настоящая фуршетчица! — с восхищением воскликнул Трешнев.


Введение в фуршетознание

Фуршет был накрыт в просторном фойе, которое, однако, сейчас таковым не казалось. Среди столов с закусками теснились многие десятки, нет, сотни людей, уже вовсю выпивающих и закусывающих.

В первое мгновение Ксения растерялась, но единообразный пример активного поглощения пищи заставил встряхнуться, и она устремилась столам навстречу — вниз по широкой лестнице, пропустившей поток фуршетирующихся и теперь свободной.

Несмело подошла к ближайшему столу под белоснежной скатертью, уставленному клумбами тарталеток, канапе и других таких же сложных, но невероятно манящих на вид закусок, пронзенных разноцветными мушкетерскими шпажками.

— Закуски, — некто, возникший рядом, привел ее в чувство. — Хватайте за шпажки — и на тарелку! Тут надо глядеть в оба... Наш брат литератор не зазевается!

Когда же она увидела еще один стол — с крохотными блинчиками всех видов, сортов и начинок, валованами с красной икрой и бутонами ловко свернутых ломтиков семги и форели, — ей стало дурновато. И что, все это смогут съесть?

Назвавшийся, однако, братом литератором полагал иначе.

— Переходите в очередь за горячим! Скромность неуместна. Здесь только так: или ты толкаешь, или тебя. А сюда, — кивнул на кучки уже освобожденных от деликатесов шпажек, — скоро поднесут свежее. И мы еще вернемся за кебабами!

Взгляд Ксении перенесся на стол с алкоголем. Слабо разбиравшаяся в мужских напитках, она все же отличила стаканы с виски, многоствольными салютными установками смотревшие в потолок, расписанный сюжетами на темы научно-технической революции. Коньячные бокалы, взаимно согреваясь, прижимались друг другу пузатыми боками. Квадратами стеклянных сот выстроились стопочки с водкой. Сбоку радужными полосами скромно стояли фужеры с винами, соками и морсами. Ограждающим барьером возвышались бутылочки с минеральной водой.

Когда подходил жаждущий и выхватывал сосуд или сосуды, официанты мгновенно заполняли брешь. Здесь толпежки не было, только один человек, автор романа «Третья полка» (Ксения запомнила) Антон Абарбаров, методически сливал в фужер водку из стопок. Перетаптывавшийся перед ним с ноги на ногу парень-официант крутил в руках большую бутылку водки «Белое золото», тихо повторяя: «Позвольте, я вам налью, сколько вам надо!» — но Абарбаров молча продолжал свое дело под присказку стоявшего рядом, видимо, пьяного, небритого человека в мятой ковбойке, также воспроизводившего одну и ту же фразу: «Он, друг, сегодня финалист, ему все можно!»

Взяв тяжелый фужер с белым вином, Ксения вновь двинулась к столам с закуской. Здесь уже пришлось протискиваться, ибо народ, набрав еды, обычно и оставался у кромки стола на отвоеванном рубеже. Кое-как Ксения ухватила небольшую тарелочку и нагрузила на нее то, до чего дотянулась: маслины, черри, несколько канапе, рулетики сациви, валован... Своей пустотой притягивало взгляд большое белое блюдо в центре стола. Надо полагать, здесь пребывали стерляди и ледяные щуки, расхватанные жаждущими их дегустации и последующего награждения.

Ксения протиснулась на свободу в уверенности, что сейчас появятся Трешнев с Каравановым, а может, и с этим невообразимым президентом Академии фуршетов (фуршет ведь уже вовсю разгорелся!). Но академиков не было, зато поодаль, у колонны, неприкаянно стоял Борис Савельевич Ребров.

Это одиночество среди движущейся толпы вдруг тронуло Ксению настолько, что она ринулась к ветерану.

— Борис Савельевич, добрый вечер! — затараторила. — Я так рада оказаться здесь и увидеть вас, ваше чествование.

Писатель посмотрел на нее усталым, но с живым поблескиванием взглядом и протянул к ней руку:

— Постойте со мной, пожалуйста! Девчата сейчас придут. И Тамара, и Аринушка. Они за коньяком для меня пошли. А вы кто?

— Просто ваш читатель. До сих пор помню ваш военный рассказ «Снегопад перед атакой». Читала его на областном конкурсе школьников-чтецов и заняла первое место.

— Да, это из тех рассказов, которые сделали мне имя. Но я ведь много еще чего написал...

— Разумеется! Я обязательно прочитаю и ваш новый роман, о котором так тепло говорили сегодня...

— Вы знаете... Как вас зовут? — Ребров довольно крепко взял ее чуть повыше локтя.

— Ксения.

— Вы знаете, Ксения, сейчас я пишу вещь гораздо сильнее, чем все, что написал прежде. Дело в том, что мне совершенно случайно попал в руки трехтомник Владимира Сорокина, а вслед за ним и трехтомник Виктора Пелевина. Валялись на даче, у внучки в комнате... А я до своего трехтомника дожил только в 1984 году... Вместе с уходом на пенсию...

Ксения огляделась вокруг. Академиков нет, «девчат» нет. Кресел, диванов, стульев тоже не просматривается.

— Вы кого-то ждете? — грустно спросил Ребров.

— Совсем нет, — полусоврала Ксения. — Хотела, чтобы вы присели где-то здесь. А то неудобно как-то...

— Ничего, я пока постою, — бодрился старый писатель. — Ведь все стоят. А девчата мне коньяк принесут.

— Коньяк и я вам принесу! Одну минуту! — Ксения поставила свой фужер и тарелку на широкое перило балюстрады и рванула к алкогольному столу, едва не уткнувшись в тарелку с двумя виноградными гроздьями, янтарно-желтой и сизо-синей, прикрывавшими дольки манго, кубики ананасов, ломтики дыни, наверное, еще что-то... Но повезло — тарелка была в руке высоченного Дениса Димитрова, и он успел поднять ее над головой миниатюрной Ксении. Извиняясь, она отметила не только насупленное лицо плодовитого труженика слова. Ей удалось разглядеть на его широкой груди и значок, замеченный еще когда он взошел на сцену. «Пионерский лагерь “Артек”. 75 лет» было написано на большом овале с изображением красного галстука, Медведь-горы и морского прибоя.

Когда Ксения вернулась с коньяком, Ребров был не один. Перед ним стоял Антон Абарбаров с двумя фужерами водки и говорил довольно твердым голосом:

— Вы, Борис Савельевич, можете считать меня своим литературным учителем. На ваших книгах о войне я учился писать, ваши книги о войне помогли мне выжить... Прошу вас, выпейте со мной за ваше здоровье! — и он протянул Реброву один из своих фужеров.

Рядом с Абарбаровым покачивался, заложив руки за спину, уже примеченный пьяный в мятой полурасстегнутой ковбойке.

— А вот и коньяк! — опрометчиво провозгласила Ксения.

Ребров, который было взял водку у Антона, принял бокал с коньяком:

— Увы, со времен войны я изменил водке. По настоянию врачей. Но коньяк, молодой человек, я с вами задушевно выпью!

Они чокнулись, и, пока Ребров окунал губы в золотистый напиток, Абарбаров вылил в себя содержимое фужера.

Ксения ахнула, но затем подхватила свою тарелочку с перила и сунула ее новооткрытому литературному ученику Реброва.

— Закусывайте!

— Мы после второй не закусываем! — почти хрестоматийно возразил Абарбаров, выдохнул и опорожнил тот фужер с водкой, от которого отказался мастер.

— Спасибо! — вдруг проговорил пьяный в ковбойке, ловко загреб в горсть половину того, что было у Ксении на тарелочке, и отправил в недра своей слюнявой пасти.

Ксения совсем растерялась.

— Ой, дед, ты уже выпиваешь! — внучка и Арина Старцева появились возле них с большими, не то что Ксенино блюдце, тарелками, наполненными съестным... Там же было несколько подрумяненных кусков чего-то фаршированного.

— Да-да, — сказала Арина, — это горчаковское загадочное блюдо. Но я уверена, что распознаю. Все-таки родилась и выросла в Астрахани!

Абарбаров повертел в руках пустые фужеры и вновь отправился к столу с выпивкой. Пьяный, как привязанный, поковылял за ним.

— Надо бы посадить дедушку! — довольно строго сказала Ксения внучке и вновь осмотрелась. Показалось, что вдали мелькнул Купряшин, и она бросилась туда.

Действительно, Василий Николаевич с фужером красного вина, улыбаясь, подходил к тем дамам, которых Ксения в дамской комнате слышала-видела. Только эти дамы теперь стояли в группе себе подобных литературных матрон.

— Василий Николаевич! Извините, пожалуйста! Там... ваш финалист... писатель-ветеран... — Ксения отсекла координатора от этих индеек, уже загалдевших ему навстречу, но вдруг ее решимость свернулась под ласковым взглядом Купряшина. — Борис Савельевич...

— Что-то с Борисом Савельевичем? — перепугался Купряшин, и его чары мгновенно отпустили Ксению. — Где он?!

— За колоннами. Стоит! Неужели на фуршете не нашлось хотя бы одного стула, чтобы усадить почти вашего лауреата, ветерана...

— Успокойтесь, голубушка! — Купряшин тоже пришел в себя. — Вы же понимаете, что в этой круговерти могут случиться маленькие накладки. Сейчас все устраним. Как вас зовут?

— Ксения. Ксения Витальевна Котляр, — нехотя проговорила она.

— Где вы работаете? В какой редакции?

— Я не из ваших, к литературной жизни отношения не имею. Я из академического института... Но читать люблю. Меня...

— Это прекрасно! Нам нужны такие...

— Ксения! Смотри, Воля, где она! — Трешнев вырос как из-под земли. — Здравствуйте, Василий Николаевич! Чего Ксения от вас хочет? Интервью? Я ей...

— Ваша спутница, Андрюша, просто указала мне на небольшую недоработку... — Купряшин вдруг свободной рукой взялся за ладонь Ксении, поднес ее к своему лицу и поцеловал в пальцы.

— Я ее не с инспекцией сюда привел! — грозно сказал Трешнев.

— Она молодец! Мои помощники совершенно упустили из виду Реброва, и старик теперь где-то здесь стоит...

— Какие проблемы, Василий Николаевич! Наверное, он просто до кресел не дошел.

— Все равно, это недосмотр моих пепиньерок! Завтра устрою им выволочку! Пойдемте, я лично сопровожу Бориса Савельевича...

Обретя Трешнева и отчасти сама освоившись в этом хитросплетении многих десятков пишущих людей и так или иначе к этому причастных, Ксения наконец пришла в себя.

И в это мгновение кто-то уже знакомым истошным голосом прокричал в микрофон:

— Дамы и господа! Установлен первый гурман! Приглашаем всех заинтересованных лиц к роялю, где Игорь Горчаковский даст автограф счастливцу!

— Пойду посмотрю, — сказала Ксения Трешневу.

Что и говорить, руководители Академии фуршетов, несмотря на то что они меланхолически отправились мыть руки и не появлялись невесть сколько, каким-то образом ухитрились занять один из столиков и уставить его, кажется, всеми деликатесами, которые были предложены организаторами мероприятия.

— Ты бы поела сначала, — лениво проговорил Трешнев, отхлебнув виски.

— Не хлебом единым... — отшутилась Ксения и, затолкав в рот канапе, пошла к роялю, стоявшему у одной из стен фойе.

На опущенной клавишной крышке лежала довольно толстая книга Горчаковского, а сам писатель-лауреат сидел за инструментом с золотистой ручкой в пальцах. Изготовился для дачи автографа.

В сопровождении шеф-повара и официанта появился сухопарый мужчина с потрепанным дипломатом в руках. Подошел к Горчаковскому, и они обменялись рукопожатиями.

Вдруг откуда-то сбоку выскочил молодец с микрофоном и сунул его под нос награждаемому:

— Будьте добры, представьтесь, пожалуйста!

Мужчина то ли хмыкнул, то ли хрюкнул в микрофон и срывающимся голосом проговорил:

— Гатаулин Артур Спиридонович... — Помедлил. — Из города Нижний Тагил. Инженер теплоустановок. — Горчаковский медленно продолжал писать, так что самопредставление продолжилось: — В Москве проездом, из командировки. Пересадка. — Покосился на все еще трудящегося над словом Горчаковского. — Дело в том, что я тоже пишу стихи и вот зашел...

Горчаковский захлопнул книгу, встал и протянул ее Гатаулину. Под крик «Шампанское победителю!» официант на подносе вынес два бокала.

Ухнув, Гатаулин выпил до дна, а Горчаковский только пригубил...

Ксения поплелась назад, к Трешневу. Чувствовалось, что запал взвинченной торжественности начал угасать. Все сосредоточилось на жратве и питье.


Президент всегда появляется вовремя

— Ну что, получила впечатления? — с отцовской ласковостью спросил Трешнев. В его руках был стакан, вновь наполненный виски почти до краев.

— Слушай, — удивленно спросила Ксения, — у вас, кажется, лежала здесь эта самая... стерлядь по-горчаковски... Неужели съели?

— А ты что, тоже хотела поиграть в эту угадайку?! Ну, пожалуйста, сейчас принесу. Не ожидал, что заинтересуешься — отдал рыбок действительным членам нашего семейного стола.

— А вы что же с Владимиром, даже попробовать не захотели?!

— У Воли сегодня изжога, он, увы, почти на диете. Я при всей своей страстной любви к любой рыбе почему-то не переношу фаршированную. А президента нашего все нет, телефон его не отвечает.

— А эти... члены семейного стола... им-то что, подходит?..

— Конечно, подходит! Люди семейные, непривередливые. Да я тебя с ними познакомлю.

— А почему семейного стола?

— А как еще? В стандартной академии — отделения, а в нашей, фуршетной, разумеется, должны быть столы. Молодежный стол. Стол пенсионеров... Есть православный стол, его возглавляет Леша Бутырко...

— А он чем отличен?

— Он пресс-секретарь митрополита...

— Да не Леша, а православный стол!

— Понятно чем: постами. Во время постов его члены вкушают только постную часть фуршета. Правда, алкоголь они, в большинстве своем, себе позволяют. Очень просто: объявляют себя путешествующими, а путешествующим прерывать пост можно. Находят компромисс.

— Это им профессор Полоскухин Герман Гурьевич подсказал, — пояснил Воля. — Однажды к их столу прибился, увидел, что они страдают без пития, и промыслительно помог. Объяснил, что поездку на фуршет по Москве из дома, а тем более если живешь в Подмосковье, вполне можно считать путешествием.

— А кто это? — спросила Ксения. — Полоскухин...

— Сейчас мы тебе его покажем, — сказал Воля, осматриваясь. — Это наш постоянный и непременный член.

— Сегодня не покажем, — возразил Трешнев. — Он уже напился, и его увела жена.

— Увы! Однообразный финал. — Воля грустно посмотрел на парочкой стоявших Ксению и Трешнева. — Для Германа Гурьевича до банальности стандартный. Они с женой могли бы войти в наш семейный стол, но эта трагическая дама появляется на фуршетах только затем, чтобы депортировать своего охмелевшего супруга...

— Таких мы числим заочными членами Академии фуршетов. Соответственно, здесь только очные. В том числе члены семейного стола. Обычно они — по привычке — за одним столом и по соседству друг от друга. Но мы все между собою дружим. Дружим столами.

За одним из недальних столиков двое мужчин среднего возраста и соответствующие им дамы вели беседу, возможно как раз обсуждая, ху из ху на тарелке, переданной им Трешневым.

Ксения всмотрелась:

— Послушай, это же, по-моему, Верстовский.

— Естественно, Верстовский.

— Мне очень нравятся его романы о композиторах и путешественниках. А как здорово он выступал против ЕГЭ по литературе и свертывания литературного образования в школе!

— Ну, если ты думаешь, что все остальные здесь — сторонники ЕГЭ и сливания в один предмет русского языка и литературы, то — увы! Ты не на тусовке министерства образования!

— Это понятно. А рядом кто?

— Естественно кто: законная жена. Тоже филолог. Профессор МГУ. И ведут они беседу с такой же законной семейной парой... Хочешь, я тебя с ними познакомлю, тем более что жена другого мужа, Карина, по образованию зоопсихолог, доктор наук. Но зоопсихологию потеснила — хочет возвратить гнедичевско-жуковский гекзаметр в русскую поэзию и уже премного преуспела в этом. Получила премии «Киприда» и «Ромей», избрана почетной понтийской гречанкой.

— И муж ее — зоопсихолог?!

Ксении приглянулся рослый бородач, одетый, несмотря на жару, в какую-то странную куртку, похожую на телогрейку.

— Нет, Адриан, это тебе понравится, — лесничий. Они вообще до недавнего времени жили где-то в восточносибирской тайге, работали по долитературным специальностям, вырастили кучу детей. Благодаря Интернету стали посылать свои труды в Москву и вот — пробились.

— Адриан тоже пишет гекзаметром?

— Он полиглот. Знает то ли шесть, то ли семь... да, семь языков... Ну, словом, Карина рожала, а он изучал языки. Очередной ребенок — новый язык. Когда стало можно, Адриан начал подрабатывать на переводах всякой бывшей запрещенки, а теперь один из ведущих переводчиков с мертвых и новых языков.

— Интересные у вас здесь люди!

— В общем, случайных нет, — скромно потупился Трешнев. — У нас даже халявщики свои, постоянные.

— Что за халявщики?

— Ну, те, кто приходит сюда только затем, чтобы выпить и закусить. Ты что, ничего о них не слышала? Таких в Москве целые рои перемещаются, со специализацией. О них даже статья в Википедии есть... А Гриша Бурцевич взял на себя планомерность борьбы с халявщиками и неуклонно дает репортажи об их деятельности в массмедиа. Неужели не читала?

— Увы!

— Что ты! Гриша даже заслужил от халявщиков почетное, хотя и злобное прозвание Эспумизан. Действительно, при виде Гриши у них сразу аппетит пропадает. Он и сейчас где-то среди нас, на боевом посту...

— Но кто же здесь халявщик? Может, как раз ваш невидимый президент, который, как вы говорите, приходит только к фуршету?

— Воля, ты слышишь? Пожалуй, сразу исключим ее из нашей академии, не принимая туда. Запомни: халявщик — это тот, кто проникает на мероприятия без каких-то профессиональных оснований. А наш Алексей Максимилианович — старший научный сотрудник Института истории гуманитарной культуры. Воля заведует отделом в Ассоциации распространения научной информации. Я принадлежу к массмедиа. Попросту, как нас величают в народе, журналюга. Так что всюду свой, ибо собиратель новостей и фактов...

— Жареных тоже?

— Фаршированных! Ксюха, можешь издеваться надо мной сколько угодно: я толстокожий... Вон, кстати, прошел Амазасп Гивиевич... да-да, этот седой, благообразный джентльмен с пластиковым пакетиком от издательского дома «Бестер», уже порядком набитым... Полагаю, там упокоилась изрядная часть лотерейной стерляди... Сейчас мы тебе и Позвонка покажем... Воля, ты не видишь его?

— Я вообще давно его не вижу. То есть он промелькнул, когда мы еще у входа стояли... а потом... затерялся где-то... Вот Парасолька здесь... И Клара Кораллова...

— А это кто?

— Тоже халявщики!

— Парасолька — это же зонтик по-украински!

— И по-польски тоже... А Парасолька она потому, что на одном фуршете в Литературном музее, где подавали жареных поросят целиком, недолго думая, полураскрыла зонтик, который у нее был с собой, затолкала туда одного, а может, и двух поросят, сунула то, что получилось, под мышку — и сделала ноги! Но вот попала высокая профессионалка кому-то на язык. То ли она полячка-украинка, то ли тот, кто ее так назвал. Или песенку вспомнил, была такая... Про парасольку.

— А почему Клара Кораллова?

— Кто знает... Воля, ты не знаешь? Спросим у президента, когда придет. Всегда с диктофоном... старинным... Еще советских времен. «Репортер» называется... Громоздкий — хотя, как посмотреть, и вместительный тоже. Легко переделать в сумку-холодильник для сохранности выносимых продуктов. А внешне — она вроде как у вас интервью берет... Но кто эти интервью слышал или читал?!

Трешнев вновь отхлебнул виски.

— Впрочем, среди них много пенсионеров. Видно, что не бомжи. Опрятные, с парфюмом... Хотя можно и по пути на фуршет где-нибудь в магазине косметики под видом проб себя опрыскать... — Ксении почудилось, что здесь Трешнев зацепил какие-то свои личные воспоминания. — На пенсию ведь не погурманишь, тем более когда желудочно-кишечный тракт особых сбоев не дает. Но хочется, чтобы хамства не было...

— А бывает?

— Кхе! Не так давно в Доме Гоголя, на Никитском бульваре, где он умер, проводили конференцию по «Мертвым душам». На заключительном фуршете, натурально, в память о Собакевиче подали осетра. Но пока наши гоголеведы клялись в вечной любви к наследию своего кормильца, оперативная команда халявщиков подошла к столу, где блюдо с осетром стояло, и тут же отошла. От пустого блюда.

— Задержали?! — ахнула Ксения.

— Сейчас! Это мастера! Со своей разведслужбой, со своими людьми среди обслуживающего персонала... Хотя у нас есть свой летучий отряд энтузиастов борьбы с халявщиками, он выше статуса добровольной народной дружины пока не поднялся...

— Но ты же сказал про Бурцевича!

— Гриша в команде не работает. Увы, он — рейнджер-одиночка.

— А ваша Академия фуршетов?!

— Мы — научно-изыскательная организация и не можем позволить себе идти на перехват блюда или даже тарелки. А нам противостоят профессионалы!

Все тот же истошный голос воззвал:

— Дамы и господа! У нас второй счастливец, вернее, счастливица, познавшая толк в стерляди по-горчаковски. Приглашаем всех заинтересовавшихся лиц, а также Игоря Горчаковского и Василия Николаевича Купряшина пройти к нашему роялю.

— Наверное, что-то интересное на этот раз! — предположила Ксения. — А ваши супруги не угадали... — она посмотрела на продолжавшую беседовать четверку. — Все-таки схожу.

— Охота пуще неволи, — вздохнул Трешнев. — Пассионарность неофитства.

Предчувствия Ксению не подвели.

У рояля стояли улыбающиеся Арина Старцева, Купряшин и Горчаковский.

Василий Николаевич взял в руки микрофон:

— Милостивые сударыни и судари! Сегодня день невероятных совпадений, странных сближений и озорных поворотов... Если бы мы находились под гнетом банальщины, то, естественно, сочинили бы вот такую коллизию: финалистка угадывает блюдо, изготовленное по рецепту лауреата. Но ни один человек в этом здании, причастный к нашей премии, не может быть уличен в каком бы то ни было подлоге. Кто же мог представить, что наша славная Арина Старцева, безошибочно определившая заветных рыбок, — уроженка Нижней Волги, дочь речника и сама заядлая рыбачка! Ведь мы ее выбрали не за эти несомненные достоинства, а потому, что она написала превосходный роман о проблемах современной российской молодежи.

После этого были даже аплодисменты.

— Игорь, я надеюсь, ваш автограф на книге для Арины будет особенно проникновенным.

Горчаковский кивнул и пристроился писать прямо на крышке рояля.

Появился официант с бокалами на подносе.

Горчаковский передал Арине свой роман и уставился на фужеры. Потом что-то тихо сказал Купряшину.

— Игорь Феликсович, — пояснил тот в микрофон, — опасается, что, когда объявятся еще трое угадавших, он просто свалится от такого количества выпитого шампанского. Но мы пообещаем, что в последующие выходы он будет освобожден от заздравной чаши. Однако сейчас, когда перед ним волнительная Арина Старцева...

Арина легко вытянула микрофон из пальцев Купряшина:

— ...которая предлагает Игорю выпить на брудершафт, от чего он не сможет отказаться.

«Пожалуй, она постарше Горчаковского», — подумала Ксения.

Чтобы исполнить задуманное невысокой финалисткой, рослому лауреату пришлось присесть.

Но затем они, переплетясь руками, вполне успешно осушили бокалы и не менее успешно расцеловались.

После чего Арина с криком «За современную литературу!» (Ксении захотелось докрикнуть: «За Сталина!» — наверное, пока что не Горчаковский, а она перебрала) грохнула бокал о мраморный пол и, с картинной стыдливостью закрыв лицо руками, затиснулась в толпу.

Видно было, что Горчаковский растерялся, но, оглядевшись, и он швырнул бокал, почему-то прибавив: «Вычтите стоимость из моей премии!»

Народ захлопал, кто-то даже свистнул, а Ксения вернулась на исходные, где коротко пересказала старцевский дивертисмент Трешневу и Караванову.

Между тем медленно, но уже заметно число гостей начало редеть. Зато появились танцующие под звуки джазового оркестра, образовывалось все больше пар и группок беседующих людей. Было понятно, что многих после этапа первоначального насыщения потянуло поговорить, тем более что официанты продолжали выносить фрукты, сладости и свежегорячие закуски.

Подходили какие-то люди, здоровались с академиками, перекидывались полупонятными фразами и вдруг исчезали. Несколько раз куда-то уходил и Трешнев. Ксения почувствовала, что хмель вновь ударил ей в голову. И вспомнилось, что это не ее сопровождает Трешнев, а она его — потому что нет Инессы.

— Все-таки ты негодяй, Трешнев, и банальный бабник! — сказала она ему, допила вино и закусила люля-кебабом. Он оказался совершенно несоленым. — Как вы только их едите?! — обратилась она к Караванову, но ответа не получила, ибо к столику подошел профессор Георгий Орестович Беркутов со стопочкой водки.

Его лицо выражало крайнюю озабоченность.

— Воля, я, кажется, придумал, чем заинтересовать твоего белоруса. Я ему сделаю предложение, от которого он не сможет отказаться!..

Но в чем это предложение состоит, он не договорил. Мимо проходила маленькая брюнетка с довольно хорошей фигурой. Талия и бюст были при ней, а размер ног в желтеньких детских сандаликах, пожалуй, еще меньше Ксениного. Брови вразлет, густые ресницы, ярко-голубые глаза.

— Стойте, Эля! — повелительно проговорил Беркутов, хватая брюнетку за рукав ее легкого платья. — Что же вы от меня все прячетесь?!

— Как же я могу от вас прятаться, Георгий Орестович, — с испугом пропела брюнетка. — Я вся на виду. И вообще меня сейчас обидели! Какой-то халявщик, даже не наш, утащил прямо с моей тарелки оба шашлыка.

— Эля! — Беркутов не обратил на жалобу брюнетки ни малейшего внимания. — Я вас знаю не первый день и не первый год! Где журналы?

— Георгий Орестович! Вы же знаете, я болела и не ездила в Кимры уже три недели! Поеду в выходные и все вам привезу!

— Нет, теперь не только журналы! Вам придется отвезти в краеведческий музей...

Вдруг Эля почти что заверещала:

— Ой, Георгий Орестович, я на минуточку! Горчаковский один пошел, освободился наконец, я его обязательно должна увидеть! Он же мне рассказ посвятил, за который свою первую премию получил... Хочу договориться с ним об интервью для нашего портала!

Вырвалась из рук Беркутова и убежала за Горчаковским вверх по лестнице.

— Кто это? — спросила Ксения.

— Моя бывшая аспирантка, — раздраженно ответил Беркутов и выпил свою водку. — Элеонора Кущина. Талантливая, но авантюристка.

— Любая женщина должна быть немного авантюристкой, — возразила Ксения.

— А она много! Обманывает своего научного руководителя!.. Воля, ты куда? За соком? А мне захвати, пожалуйста, пару стопочек водки.

Беркутов подробно стал рассказывать про Элеонору и других своих аспирантов, желчно, но беззлобно жалуясь на каждого. Выходило так, что больше всего огорчений приносят ему самые талантливые из них — эта Элеонора Кущина и Гаврил Амиранов («Тоже член молодежного стола Академии фуршетов», — вставил Трешнев). Одна — авантюристка-динамистка, причем не в эротическом, а в служебно-бытовом смысле, другой — пьяница... Перевозил его книги из Тулы в Орехово-Зуево, дорогой выпил, упал, вывихнул колено... Пришлось брать такси. Книги испачкал...

Трешнев стал уговаривать Беркутова не быть столь суровым к научной поросли, но не успел развить доказательства, так как истошный голос объявил о появлении третьего знатока стерляди по-горчаковски и пригласил Игоря Феликсовича Горчаковского к роялю.

— Поди полюбуйся на Горчаковского еще раз, — ехидно предложил Трешнев Ксении.

— Насмотрелась! — сердито ответила Ксения. — Я лучше Георгия Орестовича послушаю.

Но тут зазвонил трешневский мобильный.

Разговор был коротким и деловым.

— Дамы и господа! — радостно сообщил академик-метр д’отель. — Президент Академии фуршетов Алексей Максимилианович Ласов вышел из метро и движется по направлению к нам. Через несколько минут будет. Спрашивал, осталось ли? Я его успокоил. Только пойду узнаю у Адриана, нет ли у них стерляди. Еще две позиции свободны, а для нашего президента определить сорт рыбы — не вопрос.

Он пошел к супружескому столу, а истошный голос вновь призвал Игоря Горчаковского к роялю.

— Пойду ко входу. Встречу Лешу, чтобы не блуждал, — сказал возвратившийся Трешнев и поставил на стол тарелку с несколькими кусками то ли стерляди, то ли щуки. — Проверим его на знание литературной ихтиологии.

— Пожалуй, я тоже попробую, — сказал Беркутов. — Вдруг выиграю. А книга с автографом Горчаковского мне не помешает. Обменяю на что-нибудь стоящее.

— Только не перепробуй — Леше оставь, — с этими словами Трешнев двинулся к выходу.

— Андрей, я с тобой. — Ксения решила оставить общество Беркутова и Караванова. Надо же хоть несколько мгновений побыть наедине с этой сволочью.

Игравший что-то эллингтоновское оркестр вдруг смолк. Несколько танцевавших пар растерянно застыли.

Трешнев с Ксенией подошли к лестнице, и Андрей радостно воскликнул:

— А вот и наш Леша!

— Дамы и господа! — раздался из динамиков знакомый голос. — Я — Ва-
силий Николаевич Купряшин. Администрация просит всех сохранять полное спокойствие. Никакой угрозы нашим жизням нет. Нет опасности пожара или прорыва канализации. Отравления газом. Нет террористической угрозы. Через несколько минут мы объясним вам причину технической накладки, а пока просим оставаться на своих местах, продолжать общение. Однако выход из здания пока приостановлен. Смею вас заверить, на очень короткое время.

Ксении, стоявшей у лестницы вниз, к выходу, было видно, что президент Академии фуршетов, плотный человек в светлом летнем костюме и в очках, на вид трешневского возраста, едва войдя, попытался объясниться с охранниками и тут же выйти, но они его не выпустили и настойчиво отправили к ним, наверх.

Мимо Трешнева с совершенно белым лицом пробежал брюнет с коком... из молодежного стола Академии фуршетов... Андрей схватил его за руку:

— Что случилось, Гаврила?

— То и случилось, Андрей Филиппович. Горчаковского мертвым в туалете обнаружили. Егор обнаружил.


Перепись посещения

— Многовато впечатлений для одного дня! — пролепетала Ксения.

— С кем поведешься, — с гордостью проговорил Трешнев. — Начинай, Ксюха, думать о своем алиби.

— Мое алиби — ты! — решительно проговорила Ксения. — Я от тебя ни на шаг не отходила.

— Зато я отходил. И, в частности, в ретирадное место. Его в верхнем нашли? — обратился Трешнев к Гавриле, застывшему возле них.

Тот кивнул.

— Таковой я и посетил... Правда, не далее писсуаров... извини, Ксения Витальевна, за подробности...

— А он... в кабинке... Кто-то увидел: нога торчит... заглянули... Егор тоже в это время там оказался...

— Значит, оставил отпечатки пальцев... Ну, наверное, здесь многих прокатают...

Тяжело поднимаясь по ступеням парадной лестницы, к ним приближался президент Академии фуршетов.

Бросил на Ксению растерянный взгляд, посмотрел на Трешнева.

— Я вместо Инессы, — произнесла она, понимая, что говорит не то.

— Это Ксения, — с голубиной кротостью пояснил президенту Трешнев. — А Инесса избежала этого аттракциона. Удачно задержалась на работе.

— Что за аттракцион? — спросил президент, пристально всматриваясь в сторону фуршетных столов. — Опять «Бестер» со своими сюрпризами чудит?

— Да, но на этот раз особенно круто! Если это не испортит тебе аппетита...

— Хотел бы я узнать, что может мне испортить аппетит!

— Убили Горчаковского. — Гаврила по-прежнему оставался неестественно бледным. — Нового лауреата.

— Ну, эту информацию я пока не переварил. Взаправду убили, или это у них хеппенинг такой?

— Леша, ты же знаешь, что я никогда про смерть не шучу! — Кажется, Ксения впервые увидела сегодня более или менее серьезного Трешнева. — Ну, разве что похороню кого-нибудь по ошибке в своих репортажах...

Вдруг он замолк и внимательно посмотрел на Гаврилу.

— А может, правда? Президент-то у нас мудрый. Точно не перформанс?

Ксения огляделась. Танцующие пары, после того как смолкла музыка, полузастыли, неслышно о чем-то переговариваясь. Музыканты отставили инструменты и, как видно, ждали новых распоряжений. Оставшихся фуршетирующих было не так мало, и они, вероятно, перешли на полушепот. На огромное фойе наползала нехорошая тишина.

— Так, — сказал президент Академии фуршетов. — Ежели они меня не выпустили, а предложили заниматься своим делом... То дело мне известно. У вас что-то осталось?

— Обижаешь, — протянул Трешнев. — И «Бестера», и нас. Все накрыто, Воля на карауле.

Они прошли к своему столику и коротко рассказали Воле и Беркутову о происшедшем.

— Вот и застряли, — более чем с досадой воскликнул Георгий Орестович, — а у меня в полночь поезд!

— Далеко? — сочувственно спросил Гаврила.

— Ближе некуда! В Питер! Я ведь только потому и торчу здесь, что домой ехать далеко. Думал: перекантуюсь до поезда... И сумка с собой, в гардеробе.

— Подожди отчаиваться. — Трешнев пришел в себя. — Купряшин же сказал: это недолго. Народу много. Скорее всего, перепишут нас... может, обыщут немного... Заодно халявщиков узнаем поближе!

— Амазаспа Гивиевича и Парасольку я встретил у метро, — меланхолически проговорил президент, тщательно пережевывая шашлык.

— Ну, молодцы! — с истовым восхищением воскликнул Трешнев.

— Нас ведь никто за штаны не держал, — заметил Караванов.

— Я пойду туда... — Гаврила неопределенно махнул рукой наверх. — Поддержу Егора. А то ведь всех, кто там был, местная охрана задержала и никуда не пускает.

— И вас задержат! — уверенно сказал Трешнев.

Все это время Ксения копалась в своей сумочке, ища паспорт. И не нашла его.

— Я паспорт забыла. — Она чуть не плакала. — Есть только пропуск в институт.

— Нет нужды волноваться, — с прежней размеренностью проговорил президент, принимаясь за салат «Цезарь». — Народу много, люди достаточно серьезные. Посмотрите, половина с мобилками у рта, что ж, думаете, они домой звонят? Это клокочуще горячая новость! Не то что шашлык, который я съел...

— Пришел бы вовремя — имел бы в кондиции, да и с собой прихватил бы. И уже домой ехал! — с ворчливой иронией вставил Трешнев.

То там, то сям раздавалось журчание мелодий мобильных телефонов.

— Не смог! — сокрушенно произнес президент, не отрываясь от «Цезаря». — Задержался на открытии персоналки в галерее «Бандан». Художники, особенно если это художницы, тоже, знаешь ли, бывают болтливы.

— Верно, и фуршет, судя по твоему аппетиту, там был не ахти!

— Я и не понял как следует. Перехватил что-то — и к вам!

— Прибыл успешно!

— Кстати, надо пойти еще вина взять. Этого маловато, а с минуты на минуту все свернут.

— Думаешь? — озабоченно спросил Трешнев, который, по наблюдениям Ксении, влил в себя не меньше двух стаканов виски. — А может, нам уже хватит?

— Ну, я еще, правду сказать, не начинал, а вы сами решайте. Как только появится полиция и сыскари — все, дело пропало. Проверка документов, обыск, дача показаний... Далее по сценарию. И — «Встать! Суд идет!».

Люди, находившиеся в фойе, после объявления Купряшина оставались — и это невероятно удивило Ксению — почти неподвижными, и было непонятно: то ли их так заворожила просьба председателя жюри, то ли они также разными путями узнали о смерти Горчаковского и теперь, в оцепенении, обдумывали происшедшее.

Вдруг снизу от дверей пошел шум, коротко и с достоинством прозвучал собачий рык.

— На помощь жегловым и шараповым приехали глазычевы! — вздохнул Беркутов. Достал телефон и посмотрел время. — Может, и успею на поезд.

— Надо оказаться среди первых на выход! — сказал Трешнев. — Чтоб шмон с нас начали.

— Но суетиться тоже не будем, — заявил президент, не прерывая процесса очищения тарелок от яств. — Они к суете относятся нервно.

— В конце концов, — возмутился Беркутов, — я им покажу билет! У них на торжественных церемониях лауреатов лущат, а я должен убытки нести! Я билет, между прочим, на свои деньги покупал и собираюсь не на крейсер «Аврора» любоваться, а в рукописном отделе Пушкинского дома работать!

— Кстати, — оживился Трешнев, — скоро ведь объявят лауреатов премии «Пушкинский Дом»! Господа, вы запланировали себе это мероприятие?

— Сейчас возьмут с нас подписку о невыезде, и все огребем в достатке, — произнес дальновидный Ласов. — А десерт был?

— Леша, в нашем возрасте уже не надо увлекаться углеводами! — наставительно сказал Трешнев. — Кушай фрукты!

— Меня от волнения всегда тянет на сладкое, — признался президент.

Мимо них уверенно-неспешным шагом прошли три человека в штатском с золотистой собакой на поводке.

— Дамы и господа! — вновь сверху на их головы понесся голос Купряшина. — К глубокому прискорбию, наша встреча омрачена трагическим происшествием, которое потребует вмешательства работников соответствующих органов. Просим всех отнестись к процедурам с пониманием.

Затем невидимый Купряшин объяснил, что для проведения следствия будут зарегистрированы все, кто находится в здании, и при необходимости досмотрены личные вещи.

Боковым зрением Ксения заметила, что после этих слов кое-кто за соседними столиками стал потихоньку выкладывать нечто из сумок и карманов.

Регистрация не займет много времени, продолжал наставлять Купряшин. Нужно приготовить паспорта или другие удостоверения личности и пройти к одному из двух столов, которые будут установлены у лестниц, ведущих на выход.

Ксения огляделась: столы, еще недавно заставленные напитками, теперь были перенесены к местам, обозначенным Купряшиным.

Вдали показался еще один кинолог с собакой, породу которой знают в России все, даже она, Ксения, — немецкая овчарка.

А Василий Николаевич вел свой инструктаж так, словно не занимался всю жизнь историей и теорией литературы, а руководил людьми в местах их массового скопления.

Возможно, высказывал он резонное предположение, у кого-то нет при себе никаких удостоверений личности. В этом случае следует подойти к столу в центре зала, желательно с кем-то из тех ваших спутников, кто таковое удостоверение имеет. Там же будут находиться он, Василий Николаевич Купряшин, и компетентные товарищи. Они помогут всем во всех проблемах и в свою очередь надеются на то, что присутствующие также помогут в расследовании трагического происшествия.

Ксения вдруг поняла, что Купряшин ни разу до сих пор не упомянул о том, что Горчаковский убит.

Оказалось, он оставил это для коды.

— Злодейски оборвана жизнь нового лауреата национальной литературной премии «Новый русский роман» Игоря Феликсовича Горчаковского, — загремел голос Купряшина, прежде мягко обволакивающий слух. — Любые наблюдения, факты, сомнения, которые есть у коллег, прошу незамедлительно сообщать при регистрации! Кто-то вел фото- и видеосъемку. Сейчас важно все! И, разумеется, в общих наших интересах — сохранение полного порядка.

Пока Купряшин говорил, Беркутов уже оказался у левого, ближайшего к ним регистрационного стола и нетерпеливо перетаптывался там, теребя в руках конверт с билетом.

— Ну вот, — сказал Трешнев. — Организация на уровне. Если им будет недостаточно твоего пропуска, подойдем к Купряшину. Он меня знает, я с паспортом и знаю тебя. Свой домашний адрес и телефон помнишь?

— Если ты пытаешься меня так успокоить, то у тебя не получается, — сказала Ксения.

Трешнев развел руками:

— Ну, что, акадэмики?! По последней, перед тем как сдаться властям...

У Гаврилы Бадова зазвонил телефон. Он ответил, стал слушать. Смугловатое лицо красавца брюнета вновь начало стремительно бледнеть.

Между тем как по заказу появился первый кинолог с ретривером, и золотистое чудо протащило его прямо к их столику, повертелось вокруг Караванова...

— Узнаёт друга... — неуверенно произнес Воля.

Гаврила опустил телефон и, заикаясь, спросил:

— Ч-что? Еще одно т-тело н-нашли?!

— Да, — спокойно ответил кинолог. — Женщину. По всему, удушение. Вероятно, шарфом.

Ретривер, оставив в покое Караванова, утащил своего хозяина в сторону Беркутова. И тут все увидели в левой руке кинолога прозрачный пластиковый пакет с маленькой желтой сандалией.

— Трешнев, это сон? — спросила Ксения. — Или надо просто упасть в обморок?

Здесь человек лишь снится сам себе. — Трешнев мигом выпил схваченную со стола стопку водки. — По снам у нас главный специалист Тима Почаенков. Но он редко появляется на летучих фуршетах. По твердому расписанию грузится дома... Стой здесь! Я сейчас!

И он неожиданно твердой походкой пошел к Беркутову, которого ретривер тоже оставил без особого внимания...

Дельнейшее запомнилось Ксении как сочетание провалов памяти с яркими картинками.

Вот Гавриле позвонил сверху удерживаемый там Егор и рассказал, что собака где-то в коридоре, за туалетом, нашла мертвую Элеонору Кущину.

Вот к ним возвратился совершенно растерянный Беркутов, уже переписанный и онумерованный, но не торопящийся на Ленинградский вокзал.

Вот они впятером — Гаврила Бадов никак не мог оставить своего завязшего друга — спускаются по лестнице. У каждого большой оранжевый ярлык с номером и печатью — свидетельство о том, что они переписаны, проверены и могут идти восвояси вплоть до приглашения к следователю. Если понадобится...

Если понадобится...

Возле самого выхода на столах возвышаются стопки ярких аудиокниг. «Главы из романа “Радужная стерлядь” читает народный артист Анатолий Пелепенченко».

Что-то не разбирают их уходящие...

Один только Георгий Орестович Беркутов подошел. Не теряя библиофилического самообладания, взял несколько штук.

— Я тоже возьму? — полуспросила Ксения у Трешнева.

Тот молча пожал плечами.

— Сейчас поеду на вокзал — сдам билет. — Беркутов засунул диски в сумку. — Все-таки не полностью стоимость потеряю... А завтра с утра — к следователю. Элеонора ведь одна в Москве. С мужем в разводе. А родители с внучкой, то есть с дочкой ее, в Кимрах... Так что придется мне всеми этими делами заниматься... Возьму с собой Гаврила Амиранова. Главное, чтоб он не напился по пути... И шарф откуда-то на ней взялся... Она же всегда только шейные платочки носила...

Сверху спускался Купряшин, сопровождая одного из двух строгих людей трешневского возраста, которые, сразу стало понятно, руководили всем и всеми.

Вдруг Трешнев шагнул им наперерез:

— Василий Николаевич! Извините, бога ради! — Это он уже к чину обратился. — Ведь сколько еды на столах осталось! Неужели ваших курсантиков не накормят?!

— Они на службе! — отрезал чин, продолжая движение к выходу.

— А мы здесь, по-вашему, гуляем! — и Трешнев совсем уже пьяно раскланялся перед кулаком Купряшина, который тот, спеша за начальником, все же высунул за свою спину.


Фуршет в рабочем порядке

Ксению разбудил звонок, и сквозь тяжелый сон она долго не могла сообразить: это разрывается не будильник, который поставила, чтобы не проспать после кошмаров накануне, и даже не ее мобильный, — это домашний телефон, от которого она уже начала отвыкать.

Все еще не разлепляя глаз, сняла трубку:

— Слушаю.

— Здравствуй, тетя!

— Кто это?! — Только вслушавшись в знакомый голос, наконец проснулась. — Борька! Племянничек!

В большой семье Забродиных у самой старшей дочери Марии родилась дочь Таисия. А она, Ксения, родилась у Екатерины, самой младшей дочери, шестого ребенка у деда и бабушки Забродиных. Но разница в возрасте между двоюродными сестрами, Ксенией и Таисией, была такова, что в год рождения Ксении Таисия как раз вышла замуж. А еще через три года родила сына, этого самого Борьку, как бы Ксениного племянника, а на самом деле лучшего друга отрочества и юности, с которым они проводили лето у дедушки и бабушки в Боровске, пока те были живы. Когда семьи большие, так бывает. Правда, теперь все реже.

— Ты знаешь, что Москва — это маленькая деревня? — спросил ее любимый Борька, а теперь подполковник юстиции Борис Томильцев.

— Догадываюсь.

— Ты что, меня там вчера не видела? — И сразу было понятно, где — там.

— Кого я вообще там видела?.. — потрясла головой Ксения, чувствуя, что вновь начинает погружаться в мир, от которого, казалось, спряталась в провальном сне. — Ты о чем говоришь?!

— Мне еще вчера показалось, что ты мелькнула на убийстве Горчаковского и Кущиной, но у нас была такая запарка, что сразу я подойти к тебе не смог, а потом ты исчезла...

— Исчезла! Унесла ноги! А только вышли, на нас еще и пресса набросилась. Сенсация! При большом стечении народа писателя убили! Воронье! Спасибо курсантам, кое-как оттерли этих папарацци...

— У каждого своя работа. Загляни в Интернет или телевизор включи! Убийство дня! А может, и недели.

— Ну, ты в своем ведомстве об этой новости больше всех знаешь.

— То, что всех нас, и полицию, и следаков, и даже ФСБ, на уши поставили, — это правда! Но мы же не Шерлоки Холмсы и даже не майоры Пронины...

— Ты не майор, ты — подполковник! Хвастался ведь, когда присвоили...

— Хвастаться всегда легко. Короче, я попал в следственную группу по этому делу, а поскольку дело, как нам уже сказали, взял под контроль президент, значит, головной боли у группы будет много...

Ксения, которая вчера весь вечер только и слышала о президенте Академии фуршетов, а потом увидела его в действии, опять затрясла головой, чтобы сообразить: речь идет о несколько ином президенте. Впрочем, много у нас теперь в России президентов!

— Я знаешь как обрадовался, когда просмотрел списки и твою фамилию увидел! Позарез нужны люди, которые помогут в тонкости влезть, а не будут мозги крутить!

— Ну, если считаешь, что я помогу...

— Конечно, поможешь. И потом, ведь ты, скорее всего, там не одна была. Ты как вообще туда попала? Ведь литераторы вроде не твой круг? Может, пригласил кто? С кем-то познакомилась на вечере?

— Ну, конечно, пригласил... Ну, конечно, познакомилась... Их что, тоже к тебе тащить?

— Ты забыла, что всех вас вчера переписали. Можно, конечно, повесткой вызывать или курьером ввиду важности дела. Но им это надо? А так просто поговорим для начала в неформальной обстановке... Где-нибудь...

— На фуршете! — вырвалось у Ксении.

— Что? — не понял Борька. — На фуршете?.. Слушай, прекрасная идея! И официоза не будет, и уединиться там тоже есть где.

— Где «там»?

— В Международном пресс-центре «Мультмедиа»! Рядом с метро «Парк культуры». У них «круглые столы», пресс-конференции, брифинги и видеомосты идут непрерывно. Соответственно, в сопровождении фуршетов. Ты выясни, кто с тобой придет, а я пропуска закажу.

— Но сколько их привести? У меня, наверное, с десяток визиток за прошлый вечер скопилось.

— Десяток не надо! Но ничего не выбрасывай! Обязательно потребуется... Сегодня прихвати двух-трех... тех, с кем ты больше всего на этом вечере общалась... Встречаемся у метро «Парк культуры кольцевая»...

Понятно!

Значит, надо собрать президиум Академии фуршетов.

У Ксении были визитки Караванова и Ласова, а Трешнев ей свой телефон продиктовал незадолго до рокового купряшинского объявления.

Воля согласился сразу.

Сложнее оказалось с президентом Академии фуршетов. Он ответил шелестящим шепотом:

— Ксения? Конечно, помню. Что-то срочное? Где?

Выслушав предложение Томильцева встретиться, президент вздохнул:

— Я сейчас на презентации. Фуршет скоро начнется. Они неплохо накрыли. Но если твой Томильцев приглашает в пресс-центр и там будет еще что-то, я должен соразмерить... Ведь во второй половине дня надо быть еще в двух местах... Кстати, пропуск в «Мультмедиа» для меня заказывать не нужно, я там аккредитован на постоянной основе...

Андрея Филипповича она, как видно, разбудила. Говорил он полусдавленным, хриплым голосом, и можно было догадаться, что ему плохо.

Впрочем, узнав, из-за чего звонит Ксения, тут же взбодрился, сообщил, что сейчас выпьет ряженки и будет на месте вовремя.

После путешествия по лабиринтам Пресс-центра они оказались в довольно просторном холле со столами вдоль стены, на которых было тесно от корзинок с пирожками разнообразной формы, блюд с бутербродами и круассанами, эклерами и безе. По краям стояли две многоэтажные вазы с фруктами и виноградом.

— Вин нет, — с порога произнес президент Академии фуршетов, пронзительным взглядом окинувший эту панораму.

— Ну, мне рановато, — сказал Трешнев. — Я начинаю не ранее семнадцати часов.

— Но в такую жару бокал холодного шампанского не помешал бы, — заметил Караванов. Действительно, как и накануне, жара расплющивала Москву.

— Там, — пояснил Борис, показав на широкие серые двери, — сейчас идет онлайн-конференция, это для них накрыли. Так что берите, кому что глянется, и пройдем в один кабинетик поблизости, где можно будет спокойно все обсудить...

— Конспиративное помещение? — деловито осведомился Трешнев, оглядывая окна с полузакрытыми жалюзи.

— Вроде того, — неопределенно ответил Борька. — Удобно для таких случаев. — Можете быть откровенны: все под контролем. Без утечки информации.

Трешнев понимающе улыбнулся, посмотрев на какие-то цилиндрики над дверью.

— Противопожарные датчики, — улыбнулся и Борька.

После коротких взаимных представлений (об Академии фуршетов пока не было сказано ни слова) и энергичного обсуждения шума вокруг двойного убийства, который неостановимо рос в Интернете и в массмедиа, перешли к делу.

Борис сомневался в том, что убийца или убийцы могли оказаться среди тех посетителей, кого они переписали. Разумеется, все будут тщательно проверены, но сейчас важнее собрать их свидетельства, привлекшие внимание детали, странности, реплики...

— Тогда идите от финалистов, — сказал Трешнев. Пренебрегши кофе, он жадно пил минеральную воду. — Не думаю, что все они были довольны решением жюри.

— Их алиби тоже проверяется. Димитров, перекусив на фуршете, через час уже был в прямом эфире радиостанции «Самострой», где он ведет авторскую передачу о разрушении исторического центра Москвы и других российских городов. Затем, как финалист премии, записал два интервью для каналов «Иерусалимское время» и «Аль-Джазира», после чего появился на экранах телевизоров и компьютеров среди пассажиров ночной подземки в качестве модератора ежедневного флешмоб-шоу «ДИМИТРОВское метро».

Ксения ошарашенно слушала и вдруг подумала о том, что, если бы этот великий человек задумал убийство, он бы и алиби себе выстроил безупречно.

— Борис Савельевич Ребров, Арина Старцева и ребровская внучка Тамара так и не расстались. Многие видели, что они вдруг быстро собрались и ушли с фуршета вместе, при еще живом Горчаковском, и вместе же уехали на автомобиле, вызванном Купряшиным, к Борису Савельевичу на дачу.

Вроде не было проблем с алиби и у Данияры Мальмет. В неотлучном сопровождении своих суровых спутников (сейчас их пробивают на принадлежность к нелегальным мигрантам или на связь с ними) она сразу после раздачи интервью уехала в «Президент-отель», где для нее был снят номер, а потом еще долго ужинала-завтракала в тамошнем ресторане в расширенной компании друзей и земляков.

Проблемы были только с Антоном Абарбаровым. Никто не видел, когда и как он ушел с церемонии. Все его телефоны, которые были у следствия, не отвечали, квартира, где он зарегистрирован, была заперта. Антон попросту исчез.

— Это нас тревожит, — сказал Борис. — Весьма тревожит. Тем более что, по первым выводам экспертов, убили Горчаковского профессионально — фуршетной шпажкой для маслин, фруктов и сыров.

— Как это может быть?! — изумилась Ксения, вспомнив кучки разноцветных игрушечных шпажек на белой скатерти.

— Может, — тихо проговорил Борис. — Не буду вдаваться в подробности. Вам, надеюсь, такой навык никогда не понадобится. А вообще-то человек человека может убить чем угодно. Вот вы, писатели, садитесь за стол, берете самую банальную пластмассовую шариковую ручку и не подозреваете, что это грозное оружие!

— Почему же? Подозреваем, — благодушно, несмотря на все произошедшее, возразил Воля Караванов. — Читали у Маяковского кое-что и про это.

— Нет. В буквальном смысле слова. Шариковой ручкой убить куда проще, чем фуршетной шпажкой.

— Мы в основном, как и все, сразу в ноутбук пишем, — сказал президент Академии фуршетов.

Борис сидел за столом перед раскрытым ноутбуком.

— Кстати, о ноутбуках. Есть десятки способов убийства посредством ноутбука! Это попросту агрегат смерти!.. А если по делу, то Абарбаров служил в горячих точках — на Северном Кавказе, и, думаю, там много чему научился... Поэтому нам надо поскорее его разыскать и во всем разобраться.

— Я ведь видела его вчера на фуршете! — наконец опомнилась Ксения и нервно отщипнула виноградину от трешневской грозди. — Пил не закусывая, а при нем был очень неприятный... навязчивый... и тоже пьяный.

Борис защелкал клавишами.

На экране прошли одна за другой три фотографии Абарбарова при пьянице в ковбойке. На одной со спины, с краю, виднелась она, Ксения.

Ничего себе! Выходит, они не только переписаны...

— Разумеется, мы еще вчера начали собирать все фотографии и видео с церемонии. — Борька словно услышал ее немой вопрос. — Там есть кое-какие юридические тонкости, но мы надеемся, что литераторы нас поймут правильно, а не будут по привычке кричать о возрождении тоталитаризма. Во всем мире так делают. Ведь убили ваших коллег, а многие вели свою съемку и могли снять то, что нам нужно.

— «Блоу-ап», — сказал Трешнев.

— Что? — не понял Борька. Она, впрочем, тоже не поняла.

— Есть такой фильм, — пояснил президент. — Там как раз это и происходит: фотограф снимает одно, а потом обнаруживает в кадре и другое — убийцу.

— Шел в комнату — попал в другую, — так же отрешенно произнес Трешнев.

— С вами не скучно, — улыбнулся Борька. — Что-то знакомое. А фильм я посмотрю обязательно.

У Трешнева неожиданно заиграла пахмутовская «Мелодия», всем, и Ксении в том числе, знакомая по песне в исполнении Магомаева. Академик-метр д’отель, извинившись, ответил, и его голос сразу приобрел бархатные оттенки.

Ему что-то говорили, он слушал, и его потрепанное вчерашним алкоголем лицо на глазах у всех разглаживалось.

— Конечно, знаю... Конечно, были... Вот как! Точно помнишь?.. Нет, я не сомневаюсь в твоих интеллектуальных способностях, просто дело очень серьезное... Я, кстати, сейчас беседую со следователем... Может, и ты приедешь?.. Ну, понятно... Договорились. Сразу позвони!

Своим сугубо женским чутьем Ксения поняла, что Трешнев разговаривает с Инессой.

Нажав на отбой, он посмотрел ей в душу своими зелеными глазами наглого кота и сказал как ни в чем не бывало:

— Звонила Инесса. У нее сейчас перемена, поэтому коротко...

«Убить Трешнева здесь же! Дайте ноутбук!»

— Очень важная информация. Конечно, Инесса уже слышала и про убийства, и про то, что вокруг. Но как раз про Абарбарова сейчас мне напомнила, что он учился в нашем колледже. Уже тогда начинал писать, показывал мне свои первые рассказы, а я посоветовал ему поступать в Литинститут! Ксюня, помнишь его, когда ты у нас работала?

От этого «Ксюня» Ксения окончательно онемела и вновь потянулась к винограду на трешневской тарелке.

— В лицо я-то его точно не помню... сколько времени прошло... — продолжал рассуждать Трешнев, а Борис внимал этому похмельному дискурсу. — А не помню его потому, что фамилия у него была тогда другая. Не Абарбаров, а Каценелебоген... И вот Эсса... то есть Инесса, утверждает, что я ему еще тогда посоветовал взять какой-нибудь псевдоним покороче и попроще... — Он горделиво посмотрел на присутствующих, приобщая себя к славе Абарбарова, достигшего славы знаменитой премии. — В самом деле и рассказы его как-то начинают вспоминаться... Что-то о любви и разлуке... Да... Меня тогда порадовала его наблюдательность... много живых деталей... Неужели я тебе не давал их читать? Или это было не при тебе?

— Да, это было не при мне! — опомнилась Ксения. — Абарбаров вчера и вправду был заметно расстроен. Но после того как поговорил с Ребровым, вроде бы смягчился...

— Да, Антон действительно был парень мягкий, — будто окончательно вспомнив, подтвердил Трешнев. — Вот, даже в педколледж поперся... хотя Инесса говорит, он его не окончил... забрали в армию... попал в Чечню... Но, по ее словам, в Литинституте он точно учился...

Ксении, которая наблюдала вчера, как напивается, не пьянея, Трешнев, пришло в голову, что и Абарбаров тоже мог в таком виде схлестнуться с Горчаковским в туалете и при этом невзначай прикончить его...

Но что тогда произошло с Элеонорой Кущиной?

Стала свидетельницей и была тем же Абарбаровым задушена?..

После чего он не видимо ни для кого исчез... Убил, задушил и исчез в совершенно пьяном виде.

Бред!

— Можно еще ваши фотографии с Абарбаровым? — попросил Бориса президент.

Он, словно принюхиваясь, стал всматриваться в них, затем повернул ноутбук к Караванову:

— Воля, по-моему, это Пахарь-Фермер!

Академик... как его... учреводитель тоже стал крутить фотографии...

— Да, Леша, конечно, это Пахарь-Фермер. Давненько мы его не видели.

— А мы его и не должны видеть. Он на наши фуршеты не ходит. И как раз это странно, что вдруг пришел.

Борис вопросительно смотрел на своих гостей.

— Мы с Владимиром знаем этого человека. Точнее, узнаем, — пояснил Ласов. — Это довольно известный конъюнктурщик-графоман, можно сказать, с трагической судьбой. Служил в пограничных войсках, начал перед самой перестройкой как комсомольский поэт в журнале «Молодая гвардия»... Но по причине особой бездарности даже с ними у него не сложилось. Одно время пытался уловить новые веяния, носился повсюду с поэмой «Пахарь-фермер», отчего и получил свое прозвище... Довольно навязчив...

— Это так! — подтвердила Ксения. — Более чем навязчив, попросту нахал. Он от Абарбарова не отходил, прилипал прямо. Хотя казалось, что они очень мало знакомы.

— Говорят, недавно он написал поэму к двадцатилетию КПРФ, но коммуняки его послали... — добавил Караванов. — Он и к Жириновскому подкатывался, но там дело чуть не закончилось мордобоем.

— Ну вот, — сказал Борис. — А говорите, не ходит на ваши фуршеты. Он, как видно, всюду ходит.

— Нет-нет. — Трешнев тоже стал рассматривать фотографии. — Этот товарищ действительно позиционирует себя как поэт-патриот, а почти всех остальных считает запроданцами США и Евросоюза... Хотя я, например, монархист-реформист и христианский фундаменталист... — И опять Ксении было непонятно, ёрничанье ли это или шутовское прикрытие чего-то серьезного. — Он на этой церемонии не должен был появляться. Не то чтобы там фильтры стоят и его бы не пропустили, просто потому, что он сам бы не пришел.

— По-моему, Андрюша, ты усложняешь! — возразил Ласов. — Человеку вдруг подперло выпить... или добавить... вот он и припер туда, где есть халява.

— А фамилию вы его не помните? — нетерпеливо спросил Борис.

— Кто ж ее вспомнит, — почти хором ответили члены президиума Академии фуршетов.

— Хотя, — Ласов поднял вверх палец, — я отсюда надеюсь успеть в библиотеку. Закажу там «Молодую гвардию», посмотрю его ранние публикации...

— Между прочим, — Трешнев был серьезен, — не хочу ни на кого бросать тень, но... вы же лучше меня понимаете, что все эти алиби личные. За каждым из лонглистников, подавно шортников стоит какое-то издательство. Победа Горчаковского — это поражение для этих издательств, потеря в тиражах. Финалист — не лауреат. Его можно раскручивать в короткий период между объявлениями шорт-листа и лауреата. А потом интерес у публики падает...

— Послушать вас, — сказал Борис, — так получается, что главное не хорошую книгу написать, а засветиться, попасть в какие-то таблоиды, в какие-то списки.

— Увы, — сказал Ласов, — реклама даже в советское время была отчасти двигателем торговли, а теперь это непреложная истина. Пушкин и не подозревал, каким новым смыслом наполнилось сейчас его выражение: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

— Андрей совершенно прав, когда говорит об издательствах, которые после очередного премиального витка начинают нести убытки, — заговорил Караванов. — Хотя я, честно говоря, не очень верю, что кто-то из издателей пролетевших разозлился до того, что незамедлительно заказал счастливого лауреата. А вот в какое-то аффективное убийство вполне верю. И, главное, я не стал бы забывать о самом Игоре Горчаковском.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Борис.

— Алиби ему, увы, не требуется, но надо обратить внимание на его, так сказать, творческий путь. Ведь Игорь не сразу стал лицом «Бестера». Раскручивать его начинало совсем другое издательство.


Мидас при «Парнасе»

И Воля рассказал историю, в которой, как оказалось, была заплетена не только творческая судьба Горчаковского, но отчасти и его собственная. Если не литературная, то редакторская.

Как множество российских издательств, «Парнас» возник в начале девяностых. Его создателем и бессменным владельцем стал Донат Авессаломович Камельковский, в советское время — директор одной из подмосковных типографий, где печатались книги могучего издательства «Советский писатель». Молодой тогда пенсионер Камельковский, не бедствовавший и при коммунистическом правлении, вдруг открыл, что его давно реализовавшийся талант извлекать максимум личного дохода при минимуме собственных издержек называется менеджер.

В течение нескольких лет, успев до дефолта, он превратил учрежденное им и поначалу хилое агентство, бравшееся за изготовление любой печатной продукции, в крупное издательство, выпускавшее справочники, собрания сочинений, серии детективов и фантастики, любовные романы и молодежные триллеры. Ему удалось оставаться в боевых порядках вплоть до кризиса 2008-го.

Вся литературная Москва знала «Парнас» Камельковского, и, кажется, не было здесь никого, кто хотя бы раз не имел с ним дело. Его улыбку добродушного крокодила из сказок Чуковского, его бережные объятия с неизменной, как бы шутливой присказкой: «Давай-ка я тебя обману!» — на всю жизнь запомнили десятки прозаиков и публицистов, литературных критиков и филологов, историков и театроведов, обозревателей и журналистов-международников, всякого рода литературных поденщиков, которых все чаще, не обращая внимания на предписания толерантности и политкорректности, зовут литературными неграми...

По словам Воли выходило, что этот организатор литературного процесса брал тем, что сразу со всеми заключал договор под пристойное роялти, давал аванс, хотя и микроскопический, но незамедлительно, книгу выпускал, тут же вместе с авторскими экземплярами вручал лицензиару (Камельковский любил юридически обездвиживающие словечки) базовый гонорар, столь же сиротский, но уже под будущие продажи... и на этом... На этом финансовые отношения между Камельковским и автором под разными предлогами и по множеству оснований заканчивались навсегда.

Эта бесстыдная скупость удивительным образом сочеталась с неукротимым сластолюбием Камельковского. Хотя здесь он тоже нашел наивыгоднейший вариант: его джунгли страсти всегда совпадали с местом работы. Прежде это были типографские, а затем издательские работницы, подпавшие под его начало.

Рассказ Воли был живописен, со многими подробностями.

Оживленно вставлял реплики Трешнев, и Ласов тоже вспомнил забавные факты вулканической деятельности Камельковского. Правда, Ксения никак не могла взять в толк, какое отношение имеет эта предыстория к убийству Горчаковского, но благоразумно помалкивала.

Разумеется, были у Доната Авессаломовича не только успехи, но и провалы. Главным его успехом была встреча с юристом Карлом Тихорецким, в семидесятые годы покинувшим СССР, но, когда стало можно, навестившим историческую родину, чтобы повидаться с детьми от первой и второй жен. На чужбине бывший работник прокуратуры и адвокатуры предавался писанию мемуаров о своей многообразной правоохранительной деятельности, а потом и детективов. Наблюдая за событиями в новой России, понял, что его сочинения могут найти применение. Притащил чемодан своей тогда еще машинописи к Камельковскому, знакомому ему по каким-то хозяйственно-уголовным делам советского времени.

У одного была фактура, у другого — хватка. Камельковский увидел, что принесенное ему совсем не безнадежно, однако нуждается в серьезной литературной обработке, и быстро нашел Тихорецкому соавтора — Роберта Пухова, журналиста, много лет специализировавшегося на литературной записи генеральских и чиновничьих мемуаров.

Первый роман-детектив о позднебрежневско-андроповских временах вышел под двумя фамилиями — Тихорецкий, Пухов — и был мгновенно раскуплен.

Во втором детективе, о периоде Андропова — Черненко, на обложке значилось: Пухов, Тихорецкий — эта рокировка отражала внутрииздательскую борьбу. Однако Пухов справедливо потребовал не просто подчеркнуть свой литературный приоритет, но и перераспределить гонорар в свою пользу. Что в глазах Камельковского, воспринимавшего себя как благодетеля-кормильца всех московских литераторов, выглядело разбойным нападением со взломом и стрельбой. С проклятиями и посыпаниями себя пеплом праведного гнева, недолго думая, он Пухова изгнал, а взамен залучил к себе бывшего редактора в прошлом всесильного «Воениздата», глубоко, но размеренно пьющего полковника запаса Валерия Нечетина. И работа закипела.

Давно известную систему литературного рабства Камельковский усовершенствовал применительно к новым условиям. Вместе с чемоданом Тихорецкого и Нечетиным он заперся у себя на даче, и в течение нескольких дней полковник-беллетрист, находясь на голодном алкогольном пайке, подготовил синопсисы двенадцати детективных романов о советском, а потом постсоветском прокуроре.

«У нас народ юридически безграмотный, законов не знает, так что дадим им ликбез и детектив в одном флаконе», — прозорливо решил Камельковский. Теперь надо было подобрать двенадцать поденщиков, чтобы они в течение месяца написали эти романы. Большего срока нетерпеливый Донат Авессаломович не давал и даже, для стимуляции, был готов несколько увеличить свои выплаты. Правда, чуть позже он пришел и вовсе к соломонову решению: разделил по-прежнему утлый аванс на три части, каждую из которых выдавал «негру» только после предъявления уже написанных глав.

Жаждущих литературной поденщины в голодные девяностые годы было в предостатке. Обаятельный и общительный пьянчуга Нечетин даже смог создать между ними обстановку конкурентного соперничества...

И дело пошло без сбоев, как фордовский конвейер. Нечетин был координатором-тамбурмажором, Тихорецкому отводилась роль юридического редактора — он следил за тем, чтобы в текстах не было профессиональных ляпов. А Камельковский, о чем Нечетин однажды рассказал Воле, несколько недель ходил, от гордости надувшись как индюк, потоптавший стадо индеек: он придумал название всего цикла детективов.

— «Прощение Славянского»! — завопил Камельковский однажды на рассвете, до полусмерти перепугав заведующую редакцией, мирно отдыхавшую в его постели после любовных услуг, накануне оказанных ею неистовому начальнику.

Не обращая внимания на ее возмущенные стенания, Камельковский тут же стал звонить Нечетину и едва не разбил телефонную трубку о стену, когда ответа не последовало (эпоха мобильной связи еще не наступила).

Но разысканному в конце концов тамбурмажору поначалу заглавие не понравилось.

— Банальная игра слов! — эстетски заявил Валерий Юрьевич, опохмелочно отхлебывая водку «Jelzin» из маленькой жестяной банки и закусывая чизбургером.

Камельковский стал попросту орать:

— А мне не нужны Пушкины и Гоголи! Я не собираюсь кормить читателей фуа-гра и хамоном! (Незадолго до этого у себя в «Парнасе» он выпустил справочник «Европейские деликатесы»). — Народ объелся зарубежным детективом! Ему нужен наш, милицейский детектив, только современный, ментовский! Место встречи изменить нельзя! И мы ему такой детектив дадим!

— А название должно быть... — начал Нечетин, продолжая жевать чизбургер, но Камельковский вновь его перебил. Надо заметить, наряду со скупостью и блудоманией он был в полной мере наделен страстью к громогласным истерикам и виртуозно режиссировал собственное их исполнение. — Название должно быть! И точка. Они схавают российский детектив про сегодня под любым названием так же, как ты сейчас хаваешь этот бургер, после которого на самом деле желудок и кишки попросту надо выбросить на помойку!

Удостоверившись, что он окончательно испортил Нечетину аппетит и настроение, Камельковский успокоился и пояснил примирительно:

— Это не банальная игра слов, а возбуждение у покупателей наших книг нужных нам ассоциаций. «Прощание славянки» все знали даже в советское время, а теперь подавно знают. И вот они читают: «Прощение Славянского» и думают: что это такое?! А перед ними стоит не один — сразу двенадцать романов этой серии, притом еще и у каждого романа свое заглавие... Вот здесь можешь изгаляться как угодно, сноб ты мой эстетский! Но только так, чтобы каждое заглавие — это я тебе говорю, каждое! — сквозило кровью, сексом или коррупцией...

— И кто же будет этот Славянский? — не сдавался Нечетин. — Ведь мы всё раскручивали под другого главного персонажа, под Шахнецкого. Он уже прописался в первых, соавторских романах Тихорецкого — Пухова, читатель к нему присмотрелся, может, он читателю даже полюбился...

— Шахнецкого, Тихорецкого, Турецкого... — Камельковский вновь начал заводиться. — Отредактируем. Перепишем Шахнецкого на Славянского. Но и Шахнецкого не забудем. Найдем ему коллизии — работа предстоит долгая... — И Камельковский вновь стал убеждать Нечетина и себя самого в лучезарности названия своего проекта. — Представь, такое название отразит неизбывные терзания главного героя. С одной стороны, он, глубоко понимая человеческую природу, имея адвокатский опыт, будет находить какие-то доводы, объясняющие деяния преступников, может быть, даже в чем-то оправдывать их, с другой стороны, как прокурор, он всегда будет твердо защищать дух и букву закона, стоять на страже прав потерпевших и пострадавших...

— Может, тогда сделаем не прокурора, а прокуроршу... — начал творчески отступать Нечетин. — «Прощение Славянской»... Тоже хорошо звучит.

Камельковский было задумался, устремил взгляд вдаль, глаза его потеплели и даже увлажнились... Но вдруг он вскинулся и почти выкрикнул:

— Нет! Бабу не надо! Не потянет. Запутается в мужиках, а нам надо — детектив!

Старый мошенник оказался прав.

Уже через два года книжный сериал «Прощение Славянского» бил рекорды по тиражам, а «Парнас» переехал из полутемного полуподвала, впрочем, удобного для шашней Камельковского, в особняк разорившегося, а некогда могучего издательства «Российская республика», где по распоряжению Авессаломыча при его кабинете незамедлительно оборудовали комнату отдыха с душем и туалетом...

— Так! — Борька, прежде молчавший, воспользовался тем, что Воля решил освежить пересохшее от воспоминаний горло соком, и взял слово. — Это все очень интересно, и, скорее всего, мы к этой истории еще каким-то образом вернемся. Но, к сожалению, у вас — у нас не так много времени. Хочу все же перевести разговор в конкретную плоскость. Как я понял, этот Камельковский организовал, так сказать, на своем «Парнасе» целое предприятие по изготовлению суррогатной литературы, в котором заняты десятки писателей, журналистов и ученых...

— У него даже учителя литературы в проекте пахали, — вставил Воля. — И неплохо получалось. Нечетин с бездарями никогда не работал. Настоящий полковник.

— И теперь этим макулатурным суррогатом завалены и магазины, и читатели... — продолжал Борька. — Но вы, Владимир, говорили и о провалах Камельковского. Как они связаны и с успехами его, и с нашим делом?

— Думаю, очень связаны. Во-первых, когда другие новые издатели увидели, как здорово модель Авессаломыча выкачивает деньги из карманов читателей, они тоже стали изготавливать продукцию артельным методом и разливать в яркую тару свои литературные помои. Началась конкуренция, появились какие-то клоны Славянского... Потом — все помнят, как трясло страну экономически, — это тоже доходы не увеличивало. А еще Камельковский, вместо того чтобы модернизировать свою типографию, взял да и продал ее... или еще что-то... в общем, остался без полиграфической базы. Но это полбеды. Книгу надо не только издать. Главное — ее продать, найти распространителя. Здесь он поначалу заключил договор с одним из наших гигантов — издательским домом «СТАН». Вначале «Парнас» сдавал «становской» службе распространения свои тиражи, а потом как-то потихоньку «СТАН» и печать взял на себя, а «Парнас» только изготавливал оригинал-макеты...

— То есть стал от «СТАНа» полностью зависим!

— Конечно же! И это понимали все, кроме Авессаломыча. Он, правда, предпринимал попытки сотрудничества с другими издательствами, но никому, кроме «СТАНа», его оригинал-макеты были не нужны. Все крутились сами...

— А почему они были нужны «СТАНу»?

— Ну, все же то, что гнал «Парнас», было разнообразным по тематике и жанрам. Не обошлось и без инерции... И то сказать: Авессаломыч действительно наделен нюхом на быстрые деньги и на книжные запросы. Не хватало путеводителей — он выпускал путеводители. Пошел по телевизору сериал по какой-нибудь классике — так порой до его окончания в книжных магазинах уже лежали эти классические романы в «парнасском» издании... Только начали глушить школу Единым государственным экзаменом — а «Парнас» уже готовит оригинал-макеты шпаргалок по ЕГЭ, как раньше выпускал сборники «золотых сочинений» и пересказов произведений школьной программы...

— А учителя литературы покушений на этого просветителя не организовывали?! — серьезно спросил подполковник юстиции, пребывавший, правда, в штатском.

— Вам лучше знать... Разумеется, не организовывали. Я же говорю: кое-кто из учителей тоже участвовал в производстве «парнасской» макулатуры... И я тоже засветился...

— И мы, — спокойно подтвердил Трешнев в сопровождении легкого кивка президента Академии фуршетов. — Без вины виноватые. Но и со «СТАНом» у Камельковского начались скандалы, ибо он решил, что ему по договорам с продаж недоплачивают. Благодаря публичным истерикам Камельковского об этом все знали. Это и в прессу просачивалось.

— Он всегда много судился, — продолжил Воля, — но в последние годы его юристы, кажется, из судов не вылезают. Все ему должны, все его обманывают. Вступил в эпоху старческого маразма!

— Но с Горчаковским-то его правда кинули! — сказал Ласов.

— Не согласен, — возразил Караванов. — Игорь ему в рабство не продавался и мог сам выбирать издательство. Зачем ему Камельковский в виде посредника, если можно работать с «Бестером» напрямую?!

— Но все-таки раскрутил его именно Камельковский!

— И что? Сидеть при молодых зубах на манной каше без масла у Авессаломыча?

— Стоп, стоп... — замахал руками Борька. — Опять вас понесло в романистику! Покороче, пожалуйста. Камельковский нашел Горчаковского и стал его раскручивать... Так?

— Не совсем так. — Воля явно был не расположен уходить от этого стола с легкими и приятными, по жаре, яствами и напитками. — Бригадное изготовление «Прощения Славянского» и новых детективных и фантастических самострочных серий Камельковский считал главным источником своего дохода. Да так оно и было. Однако он обнаружил, что есть голод и на другую литературу, то есть новую, современную литературу, не только зарубежную (с авторскими правами наш жлоб возиться не хотел), но и русскую. Заметил, что в России полно литературных премий...

— По недавним подсчетам известного историка современной литературы Сергея Чупринина, в нашей стране их, то есть литературных премий, пятьсот семьдесят девять... — вставил Трешнев.

— Ого! — воскликнул Борька, забивая число в свой ноутбук.

— В пересчете на фуршеты — более чем полтора фуршета в день, — оптимистически проговорил Воля.

— Однако крупных, весомых, заметных не так уж много... — вероятно, Трешнев был куда более реалистичен.

Как педантизм и раздолбайство сочетаются в этом человеке?! Ксения пребывала в полном остолбенении.

— И все же, — заговорил Ласов, высказывая свое особое мнение, — процедуры по присуждению заметного числа премий сопровождаются фуршетами.

— К счастью, кажется, в целом без кровавых последствий! — по-своему оценил информацию Борька. — И что извлек для себя из этого премиального марафона Камельковский?

— Естественно, решил погреться на нем и придумал серию «Литературные лауреаты». То есть вновь запустил и возглавил процесс — еще до того, как наши издательские гиганты расчухали выгоды в том, чтобы иметь при себе громкие премии. Издавать тех лауреатов, которых они сами и сделали...

— Горчаковский! — уже нетерпеливо потребовал подполковник Томильцев.

— Камельковский отдал приказ искать лауреатов, и его редакторы начали... Одна из них, Марина Сухорядова, наткнулась на рассказ Горчаковского, только что получивший премию «Лучший русский рассказ года».

— По версии Евросоюза, — добавил Ласов.

— Эту премию раскручивали какие-то наши новые иммигранты, живущие в Германии и получившие там деньги от какого-то благотворительного фонда... По-моему, беспримесные авантюристы. Все дело было связано с европейской отмывкой российских денег, где-то здесь уворованных... В итоге издавали — типография в Италии — рассказ лауреата на всех языках стран Евросоюза, ну и на русском, конечно... Через пару лет премия благополучно накрылась, но Горчаковский был первым лауреатом, а в следующем году получил уже две российские литературные премии — «Библиотечную» и «Рассказчик»... Там тоже было много интересного в процедурах присуждения, но получил он... — Воля с некоторым ошеломлением посмотрел на Борьку: не слишком ли он вдается в литературные обстоятельства? — и зачастил: — Марина Сухорядова среди других принесла его премированные сочинения Камельковскому, тот прочитал, был не в восторге, но тут же придумал антологию премированных рассказов «Жнецы лавров»... О ней много писали, был даже литературный скандал. Туда, помимо обычных рассказов, попали лауреаты маргинальных конкурсов: лесбийской прозы, психоделических сочинений и «Трехэтажной премии», вручаемой, если вы не знаете, за виртуозное владение матом в письменной речи. Но Горчаковскому повезло особенно. По недосмотру под его фамилией напечатали именно лесбийский рассказ, а его сочинение — под фамилией розовой лауреатки... Естественно, после каскада правомерных в данном случае истерик Камельковский Сухорядову из «Парнаса» изгнал, хотя она потом и устно, и печатно не раз заявляла, что ее подставили... Я не слишком подробен? — озабоченно спросил Воля у Бориса.

— Можете прибавить деталей, — поощряюще сказал тот. — И где теперь эта Сухорядова?

— Заведует редакцией серийной литературы в «Бестере», — ответил Воля. — Они ценят способные кадры, тем более прошедшие выучку у Камельковского. Этот скандал пришелся на руку всем. Камельковский, хотя громогласно орал и всех увольнял, под шумок напечатал несколько левых тиражей — и всё ушло! Сообщество перекошенных в сексе хватается за любой пиар. А Горчаковский, попавший в лучи скандала, встал в позу оскорбленной невинности, что не мешало ему раздавать интервью направо и налево, по всему спектру периодических изданий...

— Он, кажется, даже засветился в журнале для педерастов... — басом сказал Трешнев.

— Я не читал, — кротко и не без юмористической интонации парировал Воля. — Будь политкорректен, Андрюша. Это теперь называется гей-литература.

— Клал я на эту толерантность! — Трешнев пошарил по столу взглядом, будто надеясь увидеть сосуд с чем-то горячительным. — Содомиты они и есть содомиты, как бы ни старался перевести меня на иную оптику голубая звезда Серебряного века Михаил Алексеевич Кузмин.

— Так или иначе, Игорь Горчаковский потребовал от Камельковского моральной компенсации, и тот выпустил его сборник, а потом и роман, правда, ловко связав их издание со скандалом и на этом основании успешно впарив сочинения Горчаковского ошеломленному читателю. Но издать-то он издал, а с гонораром Игоря кинул... Поэтому неудивительно, что Горчаковский — это было несколько лет назад — плавно утек в «Бестер». Думаю, что не без консультативного участия Марины Сухорядовой...

— Здорово! Но Камельковский, наверное, этому не порадовался...

— Ну, что вы! Орал повсюду, что Игорь его разорил, что он графоман, бездарь, обманщик! А потом вдруг начал судиться с «Бестером» за то, что они издали горчаковский роман...

У Борьки зазвонил мобильный телефон.

Он коротко поговорил и развел руками, выключая ноутбук.

— Убегаю без оглядки! Начальство вызывает по делу Горчаковского. В администрации премьера требуют доклад... Я вот о чем вас попрошу. После этого сумасшедшего вечера я стал читать эту самую «Радужную стерлядь». Вы-то все, наверное, кроме Ксении, его конечно же давно прочли. Ну, тогда перечитайте... Экземпляры вот они. Хотелось бы обсудить. — Борька вытащил из стола толстые книги в ярких переплетах. — Всем позвоню обязательно. Служба!

Исчез за дверью.

— Твой родственник слишком хорошо о нас думает, — угрюмо сказал Трешнев, пробуя на вес «Радужную стерлядь». — Такое мы читаем только под заказ. То есть небезвозмездно.

— Ну почему, — возразил Караванов. — Будь здесь Георгий Орестович Беркутов, он бы взял не только свой экземпляр, но и у нас бы выпросил, а также потребовал, чтобы ему предоставили для полноты мониторинга все романы, вошедшие не только в шорт-, но и в лонг-лист.

— И, между прочим, был бы прав, — вдруг согласился Трешнев. — Я не раз слышал, что самая сильная книга в шорт-листе — роман Абарбарова. И даже фактура сочинения старика Реброва легко побивает болтовню остальных его соперников. Хотя в советское время он никогда не попадал в ряд крупных стилистов. Брал темой, попытками честно рассказать о войне...

Ксения, вспомнив о работе, засобиралась, и Трешнев устремился за ней.

В большом лифте пресс-центра с ним поздоровался высокий бородач. При этом его лицо было озарено щедрой улыбкой, которую у нас обычно называют американской.

Трешнев суховато ответил, но это не произвело на бородача впечатления.

Продолжая улыбаться со всей возможной доброжелательностью, бородач стал расспрашивать о происшедшем на «Норрке».

— А вы разве там не были? — удивился Трешнев.

— Увы, не удалось. Смотрел в Интернете.

— Ну, тогда вы знаете больше нас! — обрадованно сказал Трешнев, тем более что лифт остановился на первом этаже.

— Нам по пути? — спросил бородач, от приторной улыбки которого Ксению уже начинало мутить, как от гематогена в раннем детстве. — Представьте меня, Андрей Филиппович, вашей спутнице.

Веселый и находчивый Трешнев как-то напрягся.

— Это Ксения. А это — Андрей Владимирович Вершунов, — наконец скупо сообщил он. — Вы, Ксения Витальевна, вроде задавали мне тот же вопрос, коий Гаврила Романович Державин предложил служителю в Царскосельском лицее. Так это именно здесь, по коридору слева. Я вас подожду.

Улыбка на лице Вершунова приобрела конфузливо-смущенную конфигурацию, но в целом сохранилась.

Ничего подобного Ксения не спрашивала, но тем не менее покорно побрела к указанной Трешневым двери, за которой окончательно сообразила, что академик-метр д’отель желал во что бы то ни стало избавиться от переслащенного бородача, лицо которого уже казалось ей знакомым. Проведя в вынужденном отчуждении больше времени, чем потребовалось для того, чтобы тщательно вымыть руки и неторопливо накрасить губы, Ксения наконец вышла.

Трешнев был один — расхаживал нетерпеливо по холлу. Но приветствовал ее радостным:

— Молодец! Еле отлепил его от себя. Пришлось намекнуть, что у меня с тобой намечены трали-вали и третий должен уйти... А то бы он так и топтался здесь!

— Слушай, Трешнев! — Ксению особенно возмутило, что академик-метр д’отель, как видно, намекал Вершунову на их роман, ничего подобного в действительности не предполагая. — У тебя есть какие-то границы пристойности?

—  А чем тебе мною очерченная не понравилась? — искренне изумился тот.

Ну как с таким справляться?!

— Может, мне этот твой тезка понравился! Может, это с ним я хочу... трали-вали закрутить?

— Ксюша, кому ты это говоришь? Литератору, может, даже писателю, то есть практическому психологу. Что же, я не видел, как тебя обрадовало это неожиданное знакомство?! И потом, ты что, на молодежь решила перекинуться?

— Как молодежь?! — удивилась Ксения. — По виду этот Андрей Владимирович — твой ровесник. Ну, чуть младше.

— Ему не больше тридцати пяти, а то и меньше, — твердо заявил Трешнев. — Так что ты мне грубо льстишь.

— Нет, вправду я так подумала. Просто у него взгляд какой-то старый. Хотя и улыбается.

— Скажи еще, что именно улыбка морщинит лицо! — Трешнев хмыкнул. — Может, это из-за бороды?

— Нет-нет, надо подумать почему... Но чего мы стоим? У меня, между прочим, рабочий день.

И они двинулись наконец к выходу.

— Ты думай, — сказал Трешнев, — но я-то знаю точно: там, где появляется Андрюша Вершунов, обязательно пахнет бабками. Или хорошими бабками. — Он с театральной галантностью открыл перед Ксенией дверь. — А еще чаще хорошими бабками при очень хорошем пиаре.

На том, кое-как почмокавшись с никуда не торопившимся Трешневым, Ксения рванула на работу.

Зря торопилась!

В отделе никого не было: шефесса читает лекцию.

Ксения вытащила роман убитого лауреата. Ого! 638 страниц! Писал — не болтал, в отличие от краснодипломного литинститутца Андрея Филипповича Трешнева...

Раскрыла том.

«Порой, когда дверь бортового туалета открывалась, в салон вылетал кисловатый смрад, вобравший в себя дым сигарет без фильтра, запах застарелой несмываемой окаменевшей мочи в заветных углах стального унитаза и грубых освежителей воздуха, имитирующих сосновый бор; порой это был аромат какой-нибудь французской “Шанели”, полтора часа назад купленной в дьюти-фри и теперь примененной в отчаянной надежде удержаться от тошноты в дрожащей коробочке небесного нужника; порой оттуда наружу, к притихшим людям вырывался могучий, уже бомжеский дух перепревшего в джинсах или под колготками неутоленного вожделения; а однажды из раскрывшейся двери вдруг ударил свежий ветер, нет, не полярный ветер предстратосферных высот, на которых они все сейчас пребывали, — это был ветер той далекой, родной, той реки детства в пору, когда шла большая рыба...»

На второй странице Ксения стала клевать носом.


Под именем Инессы

На следующий день, в третьем часу, позвонил Трешнев:

— Ты где?

Ответила вопросом на вопрос:

— А ты, понятно, не на работе.

— Какая может быть работа, когда в пятнадцать ноль-ноль — «Фурор»!

— Какой такой «Фурор?

— Думаю, последний! Берестовского обложили со всех сторон, так что впредь он «Фурор» едва ли захочет финансировать... И у тебя есть неповторимая возможность присутствовать при пожаре Рима. Тем более что церемония награждения проходит в Музее изящных искусств. Так что давай: ножки в ручки и вперед, это совсем недалеко от вас. Успеешь даже пешком...

Он говорил таким тоном, будто она сидела, прозябая в ожидании его драгоценного звонка!

Вознеся благодарность судьбе за то, что она вновь меняет скучную повседневность гелертерского сектора на непредсказуемое общение с Трешневым и его кругом, Ксения помчалась к Музею изящных искусств.

Разумеется, она немало слышала о премии «Фурор», да и вообще в культурной части России о ней знали все. Еще бы! Ведь за двадцать лет «Фурором» поздравили множество российских знаменитостей: писателей, композиторов, художников, ученых, деятелей театра и кино... Самым трогательным в этой премии было то, что ее модераторы всегда объявляли о своей полной независимости от государства. Наверное, и общество в основном относилось к «Фурору» так же, как Ксения: хорошо, что хорошие люди в трудные времена получают хорошие деньги, а вот что кем украшается: «Фурор» своими лауреатами или лауреаты «Фурором» — это еще надо подумать...

Трешнев нетерпеливо расхаживал перед чугунной оградой музея.

— Пойдем!

На воротах стояли мордовороты, такие же суровые, как и на «Норрке», но, в отличие от «норрковских», они проверяли у всех входящих наличие больших кремовых конвертов.

Трешнев предъявил два, после чего их пропустили во двор музея. Перед зданием, к которому вела аллея, обсаженная московскими кипарисами, толпились нарядно одетые люди.

— Первый фильтр прошли! — объявил Трешнев. — Здесь, размахивая мороженым, не проскочишь. Только индивидуальные приглашения. — И он любовно поглядел на свои конверты.

Однако, когда они после некоторого стояния в очереди на ступенях наконец оказались перед серьезным дядей трешневского возраста, в черном костюме и однотонном галстуке, тот, вернув Трешневу его конверт, не раскрывая, а лишь безжалостно и глубоко надорвав его сбоку, конверт Ксенин распечатал, достал оттуда расписанный золотым голубоватый пригласительный билет, заглянул в него и с казенной вежливостью попросил:

— Будьте добры, ваш паспорт, Инесса Владиславовна!

Ксения даже не поняла, что с ней произошло.

Она уже провалилась сквозь мраморный пол этого вестибюля в гардероб?

Взорвалась, как китайская петарда — не вовремя и не так, как обещали?

Улетела, как ракета, пущенная генерал-полковником Поповкиным, — вместо зенита в безбрежное восточносибирское болото?

Окаменела, как скифские бабы, расставленные среди елок перед входом в музей?

Но в это время Трешнев уже орал на стражника, наверное, так же, как, по описаниям Воли, орал на своих сотрудников Камельковский:

— Да! Она не Инесса! Не Владиславовна! Да, она вам покажет паспорт на другое имя! Мы где находимся?! На погранпосту Шереметьево-2 или на культурном собрании?! Вас сюда поставили паспорта проверять? Или пригласительные билеты? Если одна коллега, достойный педагог, задерживаясь на работе, передает свой пригласительный билет другой своей достойной коллеге, почему это надо превращать в шмон?!

Трешнев замолчал, а страж вновь обратился к окончательно окаменевшей Ксении:

— Будьте добры, ваш паспорт!

Это вызвало у Трешнева новый приступ ярости.

— Где ваш старший?! — заорал он.

— Я старший, — коротко ответил страж, и Ксения поняла, что ее сравнение самой себя с камнем — ничтожная метафора. Камень-кремень стоял перед нею — и без всякой этой интеллигентской метафоричности.

— Пойдем отсюда! — прошептала она.

— Это он сейчас пойдет!.. — рявкнул Трешнев. — Стой здесь!

Он выхватил пригласительный билет из рук стража, стремглав бросился в толпу зевак, уже прошедших ритуал разрывания конвертов, но приостановившихся на звуки разгоревшегося скандала, и исчез в глубинах музея.

Пустой конверт страж сунул Ксении и продолжил свою проверку с разрыванием.

А Ксения опять оказалась в идиотском положении безвыходного выбора. С одной стороны, Трешнев вновь превратил ее в идиотский фэйк Инессы, но с другой — разве не он же только что едва не вцепился в горло этому серьезному дяденьке, наверняка принадлежащему к серьезной организации?! Ну, убежит она сейчас — и черный гад будет думать: как была эта интеллихенция прахом, так и осталась... А то, что Трешнев вернется с возмездием, она не сомневалась. В конце концов, проблема не в Инессе (это проблема только для нее, Ксении), а в том, что почему-то проход на вручение знаменитой негосударственной премии обставлен как спецоперация. Может, ждут президента? Но не Ласова, а...

Ксения невольно улыбнулась — и увидела Трешнева, который вел впереди себя миниатюрную даму в черном платье концертного вида. В руках дама держала Ксенин билет.

— Правильно улыбаешься! — громко сказал Трешнев, а дама, строго глядя на могучего стража глубоко снизу высоко вверх, стала выговаривать ему низким голосом профессионального руководителя.

Страж, повернувшись спиной к жаждущим войти, почтительно ее выслушал, произнес безлико: «На такие случаи мы инструкций не получали! Под вашу ответственность!» — и показал Ксении рукой, мол, иди пока.

Наконец они вступили под сень муз, причем дама мгновенно исчезла, даже не попрощавшись.

— Маришка, — с уже знакомым плюшевым теплом в своем бархатном баритоне пояснил Трешнев. — Моя однокурсница. Теперь здесь замдиректора по науке. Оторвал ее от норвежских парламентариев. Но она освободится и подойдет к нам на фуршете.

— К тебе подойдет! Проводи меня к выходу!

— С какой это стати! Чтобы получить эти билеты, мне пришлось съездить в Хаммеровский центр. Часа три потерял.

— Почему ты мне не сказал, что этот билет для Инессы?!

— А какое это имеет значение? Я получил эти билеты еще в марте! Извини, но сюда безличных билетов не дают! Мы провели соответствующую работу и виртуозно извлекли из рук организаторов-модераторов определенное количество билетов для членов Академии фуршетов. По именному списку! Войдешь в нашу академию, тоже обретешь именные билеты... И никак иначе.

— Не юродствуй!

— Я не юродствую, а привожу тебя в чувство.

— Где здесь выход?

— Выход лишь в том, чтобы не придавать двойного смысла простым событиям. «Фуроровская» тусовка довольно закрытая. Инесса не смогла прийти — я пригласил тебя. А не встреть тебя позавчера (очень рад, что встретил) — пригласил бы кого-то знакомого. Не исключаю, мужчину. И если бы этот бдительный идиот при входе повторил свои закидоны, я бы повторил свои нейтрализующие действия. И все! Можно пить шампанское.

Внимая монологу Трешнева, Ксения машинально нащупала в сумке шариковую ручку, вспомнив упоминание Борьки о неведомых ей до сих пор способах убийства канцелярскими и сервировочными предметами.

— Кроме того, ты, надеюсь, не забыла, что твой брат ждет от нас действенной помощи по расследованию двойного убийства! Надо смотреть в оба!


Громогласное признание Арины

И Ксения осталась, хотя пока что ничего привлекающего взгляд не было. Разве что, как и на «Норрке», среди пришедших неприкаянно слонялись официанты с подносами, собирая опустошенные бокалы.

Настроение было испорчено. Да и Трешнев выглядел не особенно радостным, хотя вскоре выяснилось, что его переживания связаны только с неутихающей яростью по поводу инцидента, происшедшего с охранником.

Он живописно пересказал событие появившемуся вскоре Караванову, а затем спросил того о впечатлениях по поводу нынешней церемонии.

— Фуршет накрыт в залах эллинизма и цезаризма, — четко сообщил Воля. — Вин на столах очень много. Говорят, Платон Адамович разрешил распечатать свои склады и поставить напитки сюда.

— Я слышал, у него огромные запасы грузинских и молдавских вин. — Трешнев мгновенно погрузился в обсуждение хозяйственно-государственных сплетен. — И запрет на их продажу в России во многом был связан с тем, чтобы и здесь вставить ему в задницу перо.

— Этих вин точно не будет. Он же понимает, как власти наблюдают за его премией и фуршетами при ней. Представляешь скандальчик: Берестовский напоил лит-арт-кинотусовку контрабандными винами!

— Ну, это как раз в его стиле марвихера, хотя было бы все равно пожиже, чем убийства на «Норрке».

— Но ведь недаром такие предосторожности при входе... Опасаются, наверное, повторения.

— Ага! Фуршет захватывают террористы, а наша Ксюха обращается к товарищу правительству с ультиматумом...

— У меня есть более привычное для меня имя, — самолюбиво вспыхнула Ксения.

— Извини, — как ни в чем не бывало бросил Трешнев. — Вообще, у них это скотство с сегрегацией нечистых всегда процветало.

«Нечистая» — это она, что ли? А они здесь, значит, все чистые? Да, третий только день со Трешневым, а уже в «нечистых» оказалась.

— Ну, отчасти их можно понять. Слить в одно помещение несколько столичных тусовок: литературную, театральную, научную, музыкальную... — проговорил Караванов.

— Если бы тот метеорит, что не так давно утоп в челябинском озере, влетел сюда, с прогрессивной российской культурой было бы покончено, — трагически прогудел своим баритоном Трешнев.

— И с литературой тоже! — подхватил Караванов.

— Точно! — согласился Трешнев. — Остались бы только писатели-аскеты и писатели-патриоты.

— Да, Комсомольский проспект, упади метеорит в этот зал, наверное, уцелел бы, — предположил Караванов.

— Но главное, остался бы в живых наш президент, встречающий сейчас жену в Домодедове! — с пафосом воскликнул Трешнев. — И он бы восстановил нашу Академию фуршетов... — Мигом перешел на гражданско-панихидный тон: — ...в память о всех нас, беззаветно здесь павших, даже не дойдя до рубежа последнего нашего фуршета...

— Ведь и халявщики тоже погибнут!

— Еще бы! У каждой тусовки свои халявщики, и сегодня все они устремились сюда! Кстати, ты из наших оглоедов кого-то видел? Я, куда бы ни пришел, первым встречаю Позвонка и успокоенно улыбаюсь: все будет в порядке!

— Не всегда это сбывается! На «Норрке» и Позвонок был, и все последующее было...

— Сегодня я его не видел.

— И я не видел. Значит, повезет не только нашему президенту, но и Позвонку тоже. Совместными усилиями они восстановят структуры и честных фуршетчиков, и хитроумных халявщиков!..

— Но Амазасп Гивиевич с нами...

— Да, все мы в одной лодке, на одной мишени безжалостного метеорита. Хотя, когда Амазасп сейчас мелькнул, я даже порадовался: как ни ставь преграды, они все равно просачиваются.

— Правда, если не появится метеорит, здесь особенно праздновать будет нечего — ни ему, ни нам. Берестовский перестал финансировать «Фурор», и эта церемония, как все говорят, будет последней. На нее давал не он... Или не только он...

— Чем ответить на это? Только известной истиной: можно грабить нескольких людей долгое время, можно грабить многих некоторое время, но нельзя постоянно грабить всех. Когда в середине девяностых стали взбивать пену вокруг «Фурора» как самой-самой премии для самых-самых в нашей культуре, я, разумеется, разглядел, что из-за премиальных статуэток выглядывает свинячье рыльце с рожками, принадлежащее Платону Адамовичу Берестовскому. И химическим элементом под названием «сера» тоже заметно попахивает. Но, думал я, хрен с ними, с моими ваучерами, которые я отдал Платону Адамычу под его обещания вознаградить меня двумя «жигулями» на ваучер. Шесть «жигулей» на семью — неплохо, да? Все-таки он не совсем жулик, если решил поддержать отечественную культуру, хотя бы в лице ее отдельных, достойнейших представителей... Может, грезил я, когда-то и нашим «жигулям» придет очередь ко мне приехать, а я ими распоряжусь разумно и, может, сделаю даже добровольное пожертвование школе, где учился... Например, в пользу старшей пионервожатой или как она теперь у этих посткоммунистов-скаутов называется... Пущай раскатывает по своим служебно-личным делам... Или автокружку ДОСААФ, который вместе с аттестатом выдал мне права водителя третьего класса... Эх! — лицо Трешнева отуманилось личными воспоминаниями. — Но представь себе, Воля, с тех пор я сменил три автомобиля, однако же среди них «жигулей» ни разу не было, и Адамыч на мое автоперевооружение не прислал мне даже рубля... Вместо этого уехал... Отправился с семейством по примеру Карла Маркса и Владимира Ильича Ульянова вкушать черствый хлеб политической эмиграции в Лондон... Ты не задумывался, Воля, почему их всех так тянет в Лондон? Начитались Конан Дойла и хотят посетить музей Шерлока Холмса на Бейкер-стрит?.. Вижу по отсутствию реакции — ты не задумывался. И я пока не задумывался...

— Притом что, по общему мнению, английская кухня — худшая в мире, — заметил Воля. — Самая невкусная.

— Верно! Представляю, что там за фуршеты. И тем не менее покинул нас. Надолго, навсегда...

Вдруг в мягко льющуюся культурологическую болтовню-сплетню академиков среди шелестящих шумов, создаваемых прогуливающимся бомондом, ворвался грубый женский хохот:

— Я после «норрковского» фуршета шампанское боюсь пить. Продристалась капитально!

Ксения в состоянии возвращающегося ужаса обернулась на это резюме, произнесенное знакомым резким голосом.

Арина Старцева!

Финалистка «Норрки», автор романа «Вечер без тусовки», сегодня была в том же темно-фиолетовом берете, но в сочетании с золотистым комбинезоном и прозрачными босоножками на плексигласовой платформе. Даже внешним видом Арине удалось создать контраст со старинной живописью и скульптурами, наполнявшими музей. Что ж сказать о ее громогласной реплике — сопровождающем аккорде экстравагантного одеяния!

Увидев Ксению, Арина вдруг опешила и пробасила:

— Ой, я ведь вас, кажется, знаю!

Вероятно, за этой репликой стояло признание, что всех других в этом зале Арина не знает и потому позволила себе вспомнить в столь экспрессивной форме недавнее происшествие с собственной перистальтикой и громогласно сообщить о нем своим спутницам. Это были также Ксении знакомая Тамара, внучка писателя-ветерана Реброва, и какая-то невзрачная женщина, смущенно улыбавшаяся.

Продолжения разговора не получилось, ибо Трешнев, в локоть которого вцепилась Ксения, очевидно, никого не слыша, кроме себя, тащил ее дальше.

Огромный зал с картинами по стенам был заставлен мягкими стульями и превращен в место торжественного заседания. Впереди просматривалось капище действа — голый авангардный стол президиума с черными трубками-ножками, нелепо выглядевший в этом средоточии сокровищ веков, давно канувших в вечность.

— Где стол был яств... — вздохнул Воля. — Нет, не увидать нам за ним достославного Платона Адамыча! Только и остается, что утешиться прощальной трапезой...

— Как бы не подавиться! Видел, какое лицо у Александра Абрамовича?

— Трагическое. У А.А. всегда трагическое лицо.

— А я тебе скажу: нет! Обычно у него лицо диалектично трагическое, а сегодня в лице у него трагизм, я бы даже сказал, трагично инфернальный. Наверное, его уже предупредили... В том смысле, что этот стол, блистательно отполированный, — генеральная репетиция подхода к такому же столу фуршетному.

Они прошли совсем близко мимо маленького роста человека, впрочем, вполне атлетического сложения. Это, шепнул Воля, и есть знаменитый Герман Гурьевич Полоскухин. Тот самый, который, как на «Норрке» рассказали Ксении, помог православным фуршетчикам преодолеть противоречие между постами и застольями во время оных.

Теперь Полоскухин, при видимом отсутствии жены, вел разговор с маститым критиком Бенционом Матвеевичем Трудновым, автором телевизионных передач о литературе, которые не раз видела Ксения. Точнее, говорил Полоскухин, и Ксения остановилась, удерживая за локоть Трешнева и делая вид, что разглядывает картину «Сатурн, останавливающий свой бег в объятиях Венеры» неизвестного художника восемнадцатого века.

— ...она меня спрашивает: «Как же ты идешь на фуршет, когда на таком же только что убили двух человек?!» А я ей отвечаю: «Во-первых, я иду не на фуршет, а на “Фурор”, куда не проникнут отморозки с улицы, как на “Норрку”...» Если бы вы видели, Бен, сколько там было всяческого сброда — от явных бомжей до клофелинщиц! «А во-вторых, — спрашиваю я ее, — что ты предлагаешь? Остаться дома?! Я помолился об убиенных, но это жизнь. Она не останавливается...»

Ксения, так и не разглядевшая картину как следует, потащила Трешнева с Каравановым дальше.

— Я стоял поблизости от Полоскухина в очереди на проход сюда, — сказал Воля, — там он рассказывал кому-то с душераздирающими подробностями об убийстве Горчаковского и Элеоноры... Но откуда он знает? Его же позавчера, ты говорил, упившегося увела домой жена...

— Ну, правильно. Убил. Напился. Увели... — Трешнев улыбнулся. — Считай, это моя неудачная шутка. Но, так или иначе, у Гурьевича особая слава. В литературных кругах всегда знали: если надо быстро распространить какую-то новость или слух, расскажи Герману. Через день это вернется к тебе уже из уст довольно условно знакомых людей...

— Правда, сильно преображенным... — вставил Воля.

— Увы! Что есть, то есть. Таковы издержки при курьерской скорости распространения информации. Вообще, он рассказчик блистательный. Много лет проработал в центральной прессе и набит всяческими историями из жизни газетчиков и литераторов.

— Только что имела радость услышать одну из них, — вставила Ксения.

— Что ты! Начнет вспоминать — поэма экстаза.

— Чего, правда, не скажешь о книжке его мемуаров... — заметил Воля.

— Да, здесь он, увы, поблек — и очень сильно. Все-таки полусплетни не выдерживают испытания бумагой.

Кроме Полоскухина, здесь было полно деятелей российской литературы и искусства, прекрасно знакомых Ксении по телеэкрану.

Евгений Попов, жестикулируя, рассказывает что-то Сергею Юрскому, слушающему его с еще более энергичной жестикуляцией. Вон Виктор Васильевич Ахломов с расчехленной фотокамерой, оснащенной устрашающих размеров объективом, ходит и запечатлевает историю фуршетов, так сказать, к суду истории. А это... ну конечно же Михал Михалыч и Владимир Владимирович горячо что-то обсуждают. может быть, «Добрый ли впереди вечер, страна!»?

— Кто это? — спросила Ксения, показывая на человека средних лет, с лицом и взглядом советского киноподростка, принимаемого в пионеры. — Мне кажется, одно время я часто видела его по каналу «Культура»...

— И еще увидишь! Это же Константин Александрович Кедров! Поэт и философ. Его дважды или даже больше раз номинировали на Нобелевскую премию...

— По философии?

— Темнота! Философам Нобелевку не дают. А вот поэтам дают. У нас на нее из года в год три главных претендента: Евтушенко, Егор Исаев и Константин Александрович Кедров.

— И Алина Витухновская, — добавил Караванов.

— Пожалуй, Татьяна Данильянц, — после раздумий то ли уточнил, то ли возразил Трешнев.

— У тебя получается как в анекдоте: «...а вторых много», — возразил Воля.

— А это Смелянский? — спросила Ксения.

— Это Смелянский. А вон — видишь? — обводит пространство зоркими очами гроза халявщиков Гриша Бурцевич.

— Которого они обозвали Эспумизаном? — вспомнила Ксения.

— Точно. Подойдем.

Подошли к широкоплечему брюнету в тенниске, поздоровались. На этот раз Ксения была представлена как социолог, изучающая проблемы трудовой миграции.

— Это меня не интересует. Я отслеживаю нетрудовую миграцию на фуршетах, — сурово заявил Бурцевич, внимательно всмотревшись в Ксению: не халявщица ли она. Но, очевидно, авторитет Трешнева распространялся в этих горящих глазах и на его спутников, так что далее разговор пошел в мягких тонах.

— Но, как видно, сегодня у тебя, как и у халявщиков, маловато работы, — с уже замеченной Ксенией вкрадчивостью профессионального репортера заговорил Трешнев.

— Вовсе нет! — возразил Бурцевич. — Именно здесь можно наблюдать изощренность мысли халявщиков. Она у них всегда работает на стратегию выноса. А поскольку сегодня, кроме вина, выносить нечего, сейчас они обсуждают, как сподручнее это сделать, притом что все бутылки уже откупорены и находятся под относительным присмотром официантов...

Вдруг взгляд этого бескомпромиссного санитара фуршетов устремился куда-то в глубь роящейся толпы.

— Извините, господа! Надо кое-что заметить!

Бурцевич исчез как не бывало.

— А он тоже... литератор? — спросила Ксения.

— Журналист, наверное. Из газеты «Пищевая промышленность». Уточнишь у президента.

— Добрый вечер, господа! — услышала Ксения певучий тенор.

Перед их компанией стоял Андрей Вершунов с источающей патоку улыбкой.

— Здорово, Андрюха! — вдруг с кучерской разухабистостью пророкотал Трешнев. — Держи фанерку! — и сунул Вершунову свою немаленькую ладонь.

— Как вижу, Академия фуршетов в полном составе, и Ксения Витальевна с вами...

«Надо же, и отчество мое запомнил!»

— Ну, во-первых, Андрюша, с нами нет президента, так что кворум... увы! — одернул приторноголосого Трешнев. — А во-вторых, странновато что-то здесь видеть вас. Вы вроде не фуршетчик.

На Трешнева выплеснулось не ведро — бочка патоки.

— Ну, какой здесь фуршет... Просто я, если помните, Андрей Филиппович, лауреат молодежного «Фурора», и нам приличествует присутствовать на церемониях... Так сказать, отдаем дань уважения...

— Ах да... — Трешнев почесал в затылке. — Ритуалы, ритуалы... Чайно-кофейные церемонии. А мы прибыли сюда с рутинными обязанностями — проинспектировать фуршет в рамках постваучерных компенсаций. Но, как видно, инспекцию можно завершать. Сейчас обсуждаем, в каком кафе поблизости пообедать.

Он развернулся корпусом к Воле и Ксении, показывая Вершунову, что общение закончено.

Тот, в отличие от прошлой встречи, сигнал воспринял сразу — отошел.

— Надо подумать, — сказал Трешнев, — почему этот мальчик появляется в обстоятельствах, обычно ему неинтересных.

— Он же сказал, что лауреат, — напомнила Ксения.

— Да чхал он на это свое прошлое лауреатство, с которого сразу содрал все, что можно. Он всегда на перспективу работает.

— Пора сесть! — воскликнул Воля. — Народу много, и три места подряд уже надо поискать.

Но чтобы с этими академиками да не найти!

Уселись, хотя и далековато от линии президиума с авангардным столом. Но таково было пожелание Трешнева, против которого Воля не возражал. Пожалуй, со своей стратегической точки зрения они были правы: ведь с задних рядов было ближе и удобнее идти к пространству фуршетов. Возглавить, так сказать, шествие.

Но пока что надо было пересидеть церемонию, взирать на которую, после уже пережитого, у Ксении не было особого желания. Тем более что, в отличие от «норрковской» церемонии, продуманно срежиссированной, где даже накладки оказались к месту (убийства-то произошли уже во время фуршета!), здесь все было довольно монотонно, почти скучно.

Объявляли новых «фурористов» и «фурористок», полузнакомых и почти незнакомых Ксении. «А еще считаешь себя интеллектуалкой!» — пристыженно подумала она.

Они выходили на сцену, по очереди произносили задушевные или пафосные речи, принимали то ли демократично, то ли равнодушно одинаковые премиальные букеты, смеялись и плакали, плакали и смеялись, а потом спускались в зал и становились похожими на обычных людей.

— Смотри, Воля, — вдруг заметил Трешнев, — всегда им — демонстративно и громогласно — давали и конверт с чеком! Неужели Адамыч так обнищал, что ограничился лишь сердечной благодарностью за вклад в его былое благосостояние?

Но Ксению его замечание не тронуло. «Может, — подумала она, — дело не только в моем кислом настроении, но и в том, что все мы тут знаем, что произошло позавчера, и, хотя никто не произнес ни слова, особой радости ни у кого нет и быть не может?»


Горячего не было

Заздравные звуки наконец смолкли, и публика, гремя стульями, поднялась, с тем чтобы направиться в залы эллинизма и цезаризма. Однако Трешнев и Караванов вновь к застолью не рванули — стали оглядываться.

— А разве мы сюда не покушать пришли? — ядовито произнесла Ксения, с особой силой упирая на слово «покушать».

— Это от нас никуда не денется. И тебя накормим. Члены Академии фуршетов приходят на мероприятия не затем, чтобы выпить-закусить, а затем, чтобы повстречаться с нужными людьми. Кроме того, ты, наверное, позабыла: твой брат просил нас оказать ему информационную поддержку. А по-ихнему — содействие следствию.

— А что мы можем здесь увидеть? Не хочется думать, что при таких проверках и здесь кого-то убьют! Что касается просьбы Бориса... Он попросил прочитать «Радужную стерлядь», я и читаю... Вот вы читаете?

— А где я провел первую половину дня?! — почти возмутился Трешнев. — Пошел в, прости господи, эту вечную «Ленинку» и заказал все книги, которые вошли в лонг-лист «Нового русского романа».

— Предчувствия тебя не обманули? — спросил Воля.

— Ничего нового! Лонг-лист даже при беглом просмотре куда интереснее и богаче шортика. Я даже начал составлять свой, и в него пока что не попало ни одно из тех сочинений, которые были нам представлены позавчера «Норркой». Даже Абарбарова, которого Инесса уже объявила моим учеником. Раздумываю и над шоферской исповедью Реброва: что это — мое человеческое почтение к поколению моего отца и ко всем воевавшим? Или все же старик поднялся над стандартно-добротным описательством советской литературы к высшему лиризму человека, всю жизнь проторчавшего на семи ветрах?..

— А роман Горчаковского?

— С этим сразу все понятно. Разве я не говорил тебе, что это не литература, а проект? Не поленился — заглянул по пути сюда в Дом книги. Стенды с «Радужной стерлядью» встречают тебя сразу за детекторными рамками. Хватай, оплачивай и беги, счастливый, приобщенный к мейнстриму продаж.

— То же самое я видел вчера в «Библиоглобусе», — сказал Воля.

— Если ты думаешь, Ксения, что в магазине «Москва» сейчас каждому посетителю по символической цене навязывают «Записки охотника» или хотя бы переиздание «Китай-города» Петра Дмитриевича Боборыкина — жестоко ошибаешься. По Москве и по всей России разворачивается продажа «Радужной стерляди». И никак иначе!

— Андрей! — окликнул Воля. — Академик Стахнов! И Клюшников.

— Прекрасно! — воскликнул Трешнев и стремительно бросился вперед, в объятия двух мужчин примерно его возраста или чуть постарше.

— А это кто? — спросила Ксения у Караванова.

— О, это гусарский стол Академии фуршетов!

— Но они вовсе не похожи на гусаров.

— Гусары берут не внешностью, а удалью. Это Аркадий Клюшников и академик Лев Стахнов. Могут выпить столько, сколько есть. А кончится, найдут еще.

— Интересные у вас академические критерии.

— Объективные. Тем более что Лев — академик трех академий: нашей, академии «Клюковка» и литературной академии «Тридцать восемь попугаев».

— Странные названия... Ну, «Клюковка», догадываюсь, это что-то на почве любви к высокому градусу... Но «Тридцать восемь попугаев»... Детский сад какой-то!

— Понятно, официально она называется по-другому... Но ее учреждали именно тридцать восемь литературных деятелей, и потому на нашем внутрилитературном жаргоне она называется так.

— Так называются знаменитые советские мультики!

— А мы что говорим?! Только учрежданты об этих мультиках забыли... или не интересовались, что их дети-внуки смотрят. Не могли довести число учредителей хотя бы до сорока...

— Это вы на себя со Трешневым намекаете? — на этот раз Ксения с удовольствием своим ядом дезодорировала Караванова.

— При чем здесь мы?! У нас своя академия, без лимитных списков! И вообще, нас неразъемно изначально не двое, а трое! Всегда помните про Алексея Максимилиановича Ласова. Он — наш первый и пожизненный президент, и все мы сплотились вокруг него, как некогда советский народ вокруг родной коммунистической партии, ее любимого центрального комитета, ленинского политбюро и лично...

— И чем это сплочение закончилось?..

— У нас так не окончится. Мы — организация мобильная и ультрадемократическая, если вспомнить наше... как эти биофизики говорят, Воля? Да, то-ле... рантное отношение к халявщикам. А вот у тридцати восьми попугаев дела сейчас — увы и ах! Подвели спонсоры. Переключились на Олимпиаду в Сочи. А ведь была могучая организация. Учредились под раздачу одной из самых денежных премий — «Москворечье». С тремя номинациями: «Аполлон», «Иван» и «Александр»... Но позвольте, Ксения, экскурс на этом закончить. Нас Андрей зовет.

Подошли к тройке академиков. Воля вслед за Трешневым также отдал должное дружеским объятиям, а Ксения была представлена как сочувствующая фуршетному движению и «входящая во вкус».

— Тем паче, дама и господа, посмотрим на последний горизонт «Фурора», — предложил с широкой доброжелательной улыбкой академик Стахнов.

Да, предварительное заключение Караванова было точным.

Вина было много. Даже излишне много. Какие-то полуофицианты в фартуках выносили лишнее бутылками.

Вина было много, но ничего больше, собственно, не было.

Маленькие розеточки, вероятно поначалу с сухариками и арахисом, уже были опустошены.

— Вот, полюбуйся! — сказал Трешнев. — Фуршет только начался, а уже все кончилось. Закуска в отсутствии, а при этом народ заставили сдать сумки в гардероб. Когда у вас нечего выносить — зачем же их сдавать? А с другой стороны, если бы я сейчас был с сумкой, мы бы перекусили пребываемыми там пирожками, апельсинами и даже шоколадкой.

— Хочу шоколадку! — оживилась Ксения.

— Придется потерпеть до исхода отсюда. Посмотрим на эту драму. Драму, неостановимо развертывающуюся. Лети-лети, метеорит! Убей нас всех, голодных и непьяных...

С бокалами вина они встали поодаль, и Трешнев продолжил свой разговор с академиками.

— Значит, траур в «Бестере» сочетается с кипучей деятельностью? — Андрей с презрением посмотрел на блики света, играющие на поверхности вина, и сделал щедрый, совсем не гурманский глоток.

Академик Стахнов с неменьшим самопреодолением проглотил свое красное вино и недоуменно посмотрел на Трешнева и на Клюшникова, который, как и Трешнев, пил белое.

— Как ваше?

— Моча молодого поросенка, по классическому определению, — отозвался Трешнев, сделав еще глоток, а Ксения, с таким же белым вином в бокале, следовавшая его примеру, едва не захлебнулась. — И что у вас за кипучая деятельность? — не отступал он от Стахнова.

— Ты нас с Аркадием на «Норрке» видел? — уныло спросил только что улыбавшийся Стахнов. В его руках вновь был бокал с вином, на этот раз белым. Как видно, сравнение Трешнева его не только не отвратило, а даже раззадорило.

— Не видели они нас на «Норрке»! — горько произнес Аркадий Клюшников. — А не видели потому, что нас не было!

— А не было нас потому, что мы, как папы Карлы, сидели в редакции и гнали к сдаче сборник горчаковской прозы!

— А гнали мы сборник горчаковской прозы потому, что наутро его должны были начать печатать!

Все это Стахнов и Клюшников говорили с нарастающим драматизмом.

— А должны были его печатать потому, что вы уже тогда знали: именно Горчаковский будет лауреатом! — вдруг выпалила Ксения.

— Тоже мне тайна! — выдохнул Стахнов. — Спонсорство премии связано с «Бестером», от него и лауреаты.

— Из шестерки финалистов три книги изданы «Бестером», — добавил Клюшников.

— А роман Данияры Мальмет напечатан в средневолжском филиале «Бестера», хоть именуется он совсем по-другому, — сказал Воля.

Все знают эти академики!

— А горячее будет?! — вдруг раздался позади них отчаянный в своей девичьей наивности голос, обращенный, вероятно, к официанту.

Ответ прозвучал окончательным приговором:

— Нет, горячего не будет! Все на столах!

Между тем на столах были только стопки бумажных салфеток и множество стаканчиков с усовершенствованными зубочистками. Которые могли понадобиться только именно после горячего. Или жарено-горячего.

— Меня не перестает восхищать интуиция нашего президента, — сказал Трешнев. — Он, правда, жену встречает, но, когда я говорил с ним накануне и призывал приехать сюда из аэропорта, он твердо сказал, что не приедет. И прибавил: «Ничего там не будет». Это точная цитата.

— За то мы его и назначили пожизненно, — отозвался Караванов.

— Возьмем еще хотя бы вина, — почти со скорбью в голосе предложил Стахнов Клюшникову, и они поплелись к слабоалкогольным этим столам.

— А что, Аркадий и Лев — редакторы Горчаковского? — спросила Ксения.

— Нет, основным редактором у покойного была и, думаю, остается Мариночка Сухорядова. Воля про нее вчера рассказывал. А эти крепкие парни — как раз литературные негры, о которых ты тоже уже слышала.

— Как?! Академик-негр?! — изумилась Ксения.

— Твоя правда. При возможной необходимости получить в посольстве США гостевую визу и мне, и тебе, вероятно, откажут на основании употребления этнонеполиткорректного слова. Спроси по-другому. Академик — литературный афроамериканец... — Трешнев иронически улыбался. — Ты же не вчера на свет родилась! Аркашка — прекрасный поэт, его стихи с лету запоминаются... Хочешь, прямо сейчас прочту про ласточку... Впрочем, подождем его возвращения, ему будет приятно. Но стихи не кормят. Вот он и сидит переделывает чужую графоманию, переписывает, а чаще просто дописывает...

— А трижды академик?

— Он стихи не пишет. Хуже. Пишет миниатюры в прозе. Одну в месяц, не чаще. Лауреат нескольких премий, в том числе международных, для литературных миниатюристов. Но это не кормит совсем, а фуршеты... Видишь, как они кормят... — Клюшников и Стахнов медленно брели вдоль пустых белых столов в тщетной надежде найти что-то съестное. — Так что и ему остается только негритянство-афроамериканство... Конечно, это конфиденциальные труды. Всем нам в договорах прописывается особый пункт на этот счет...

К ним подошел уже замеченный прежде Герман Гурьевич Полоскухин. Поздоровался, бросив особый взгляд на Ксению. Судя по рассказанному о нем, профессору было странно видеть незнакомое лицо в родной среде.

— Хотя и отношусь я к Берестовскому как к политэмигранту и моя святая обязанность шестидесятника поддерживать тех, кого пинает власть, — он все же идиот. Если ты сам пьешь только вино, поинтересуйся у своих помощников: может, они тебе расскажут, что в стране, где ты родился и прожил много лет, большая часть взрослого населения пьет не вино, а водку! Это же надо было такое отчубучить: ни одной бутылки! Форменный идиот!

При этом Полоскухин держал в руке полувыпитый бокал с красным вином, и по характеру речи было понятно, что этот бокал для него — не первый.

— А может, Герман Гурьевич, это не идиотизм, а садизм? — с кротостью во взгляде предположил Трешнев. — Выпьете, мол, на халяву и вино!

— Может, и так, — задумчиво проговорил Полоскухин. — Хотя на вино он не поскупился.

— Сбрасывает залежавшееся-застоявшееся, — гнул свое Трешнев.

— И не говорите, Андрей, — махнул рукой Полоскухин. — Выпью еще с академиком Стахновым и с Аркашкой да и пойду...

— Ну, если даже Полоскухин без принуждения уходит... — протянул Воля.

— Пойдемте, ребята! — попросила и Ксения.

— С Маришкой так и не повидались! — с тоской произнес Трешнев. — А ведь договаривались...

— Ну не видно же твоей Маришки! — с раздражением воскликнула Ксения. — Наверное, прячется от этого позора со своими норвежскими парламентариями!

— Вот это ты совсем зря! — возмутился и Трешнев. — Она, что ли, за это безобразие отвечает?! Музей Берестовскому только площадку предоставил, небось под его щедрые посулы. А когда Маришка накрывает, гостей на машинах развозят: своими ногами сил нет — от переедания. Подтверди, Воля!

— Да... — вздохнул Караванов. — Сюда бы хоть одну тарелочку с ее фуршета. Нам бы хватило!

— В конце концов, у меня кое-что есть в сумке! — взбодрился Трешнев. — Пойдем поскорее!

— Андрюша, вы что, уже уходите?! — легка на помине, трешневская однокурсница Маришка стояла перед ними.

— Мариша, а где же норвежцы? — ответил Трешнев вопросом на вопрос. — Может, привезли с собой хотя бы норвежской селедки, а то здесь совсем закусывать нечего?

— И не говори! Стыд кромешный! Норвежцев потихоньку увезли восвояси кормить в какой-то ресторан. Норвежцы уже в прошлом. — Дама оглядела пустынные столы. — И ведь народ подумает, что это мы жлобимся! Хорошо, у нас Берестовский проводит в последний раз...

— Говорят, что эта церемония у него вообще в последний раз...

— Как знать? Он ведь как саламандра и феникс в одном лице... Ну, ладно... До следующего года еще дожить надо...

Воля поднес даме два бокала вина — белого и красного, на выбор.

— Мое — это виски, джин, текила, — отмахнулась Маришка. — И те — по настроению. Андрюша, это с Полоскухиным вы говорили только что?

— С ним, сердечным.

— Ведь он пушкинист, хотела у него спросить. Недавно была в Англии, и там мне попалась статья, где утверждалось не что иное, как: да, Сальери повинен в смерти Моцарта, однако он не травил его, а попросту постоянно таскал по тогдашним фуршетам. Но здоровье у Моцарта было не самое крепкое, и австрийская кухня не самая легкая. Так Моцарт и с рабочего ритма сбивался, а потом от постоянных перееданий и перепиваний вовсе загнулся. Вот и хочу спросить у Полоскухина: знает ли он эту версию? Как его величать по отчеству?

— Можно, я тебе за него отвечу? — Трешнев поискал глазами Полоскухина и убедился, что он по-прежнему пытается достичь необходимого для него алкогольного качества количеством выпиваемого. — А потом, если захочешь, подойдешь и сравнишь наши ответы. Во-первых, Герман Гурьевич скажет, что эту версию он давным-давно знает. Во-вторых, заявит, что это полная чепуха и что ее автор сошел с ума, правда, автора не назовет. Наконец, спросит тебя, почему на фуршете нет водки.

— А он что, меня знает? Знает, что я здесь зам?

— Мариша, тебя знают, однако он про водку у всех спрашивает. Такой метафизический вопрос. А про Моцарта очень интересно и правдоподобно. Я это называю — непротиворечивая версия. Прочитал бы глазами...

— Принесу. Заходи как-нибудь чаю попить...

У Мариши уже вовсю звонил мобильный телефон. Она посмотрела на вызов.

— Увы, друзья, убежала! До встреч! — улыбнулась всем, исчезая среди фуршетчиков, разочарованно скитающихся вокруг, не имея сил расстаться с надеждами.

— Пойдемте! — призвал Андрей. — Вино без закуски распаляет аппетит.

— Слушайте! — Ксения остановилась перед лестницей, ведущей к гардеробу, где томились сумки Трешнева и Караванова. — Как я не сообразила! Ведь Арина Старцева сказала, что у нее... после выпитого шампанского на фуршете... случилось... — Она подбирала слова. — ...расстройство желудка! Но шампанское она пила вместе с Горчаковским... И бокал о пол шваркнула... И Горчаковский следом шваркнул... И вскоре Горчаковского обнаружили в туалете...

Видя изумление на лице Трешнева — совсем девка рехнулась в мире искусства и литературы! — Ксения поспешила рассказать академикам о том, что они пропустили мимо ушей. Да и она поначалу тоже.

— Так, — сказал Трешнев. — Сейчас выйдем, сядем где-нибудь поблизости в тихом месте... Немедленно позвонишь своему Борьке. Может, пригодятся ему эти брызги стекла и шампанского.


Президент в ранге Аллы Пугачевой

Как ни жаловался Трешнев на нерегулярность и скудость фуршетов, оказалось, что и на следующий день они не будут прозябать по своим домам наедине с «Радужной стерлядью». Отправятся вначале в Дом литераторов, на обсуждение новых детских книг Анжелетты Шутовой, а потом в Евро-Азиатский литературный клуб, где пройдет презентация книжки одной бывшей трешневской студентки.

— Там, наконец, и с Инессой встретишься! — нахально пообещал он в завершение разговора по телефону. — Она все же надеется вырваться из своего пространства, пропахшего мелом и промокашками.

Выходило, как обычно, два варианта: принять информацию к сведению или разбить о стенку сотовый, по которому это было услышано. Но модель была недавно куплена, недешевая, а телефоны о стену, по рассказу Караванова, уже бил Камельковский. Нет, не будет она уподобляться истеричным мужчинам!

Вчера она рассказала Борису об экстравагантном признании Арины, и он — как иначе? — решил немедленно проверить работу судмедэкспертов по трупу Горчаковского. Во всяком случае, они ничего подобного в своем заключении не дали. Ни о каких признаках отравления и речи не было.

И Ксения, накануне вновь заснувшая с «Радужной стерлядью» в руках, сидя на службе, предавалась криминологическим фантазиям, с нетерпением ожидая — нет, не трешневского, а Борькиного звонка, чтобы узнать, что же обнаружили эксперты.

Но вновь позвонил Трешнев. Это уже входило в традицию.

— В Доме литераторов фуршет едва ли будет, там детская литература, к тому же ведет Юра Ничепуренко. Этот большой человек по совместительству с писательством — биофизик, доктор наук и, наверное, знает тайну извлечения фуршетных радостей из воздуха. Я бы не пошел, но нам с президентом надо поддержать Анжелетту Кимовну. Так что, если хочешь, приходи сразу в Евро-Азиатский клуб, это в самом центре, рядом с Сандуновским переулком... Там будет всё.

— Нет, — сказала Ксения. — Я вошла во вкус твоих фуршетов, хотя ем я мало. И почти не пью. Мне как раз очень интересно, какая она, современная детская литература. Дочь растет.

Так она с Трешневым и Ласовым оказалась в Малом зале большого Дома литераторов.

Едва войдя, академики обменялись удивленными взглядами.

Слева и справа от входа располагались столы. На правом, поменьше, разложили для продажи детские книги Ничепуренко, Шутовой, Евгения Клюева и Артура Гиваргизова. Стол слева был довольно большим, на нем стояли упаковки с соком и минеральной водой, картонные разнокалиберные коробки и какая-то большая бутыль темного стекла, оплетенная лозой.

— Андрюша, неужели Юра внял твоим наставлениям и наконец вырос, вырос фуршетно? — спросил Ласов.

— Ласкаю себя надеждою, — важно сказал Трешнев. — Косвенное подтверждение тому — присутствие здесь Амазаспа Гивиевича.

На предпоследнем ряду Ксения высмотрела седого, благообразного джентльмена, ставшего почти родным со времен первого фуршета. Правда, выглядел он довольно понуро.

— С другой стороны, мы вновь констатируем отсутствие Позвонка. И Парасольки нет...

— Появятся! Зато уже вся в работе Клара Кораллова. — Трешнев кивнул в сторону также знакомой Ксении благообразной дамы, совавшей свой допотопный микрофон под нос Анжелетте Шутовой. — Думаю, все пройдет нормально. Но наедаться не будем! У евро-азиатов нас ждут плов с осетриной и береки, дотур, боурсаки, ботишал, гаплама, кавурдак...

— Ты что, поваренную книгу народов СССР выучил? — иронически спросила Ксения.

— Запомнил на практических занятиях! И ты все это и увидишь, и отведаешь. Правда, халявщики о нашем предстоящем пире не знают. Евро-азиаты умеют шифроваться, да и пространство там интимное... Так что уходить будем по одному, чтобы на наш след не напал Амазасп Гивиевич!

Увидев обескураженное лицо Ксении, пояснил:

— Профессиональная шутка. Смотри на сцену!

Пока они вели перерегистрацию халявщиков, Ничепуренко успел открыть заседание.

Начал он его с сообщения о том, что тираж детской книги Дениса Димитрова «Грибы и огурцы», переведенной в истекшем году на китайский язык, перевалил за миллион экземпляров, в связи с чем представитель министерства культуры Китая вручит автору особую грамоту в виде шелкового свитка. Но поскольку Денис Денисович задерживается на записи культурно-просветительского ток-шоу «Сам не дурак», вручение будет произведено перед фуршетом (академики многозначительно, словно авгуры, переглянулись), к которому Димитров обещал приехать. А пока товарищ из Поднебесной может познакомиться с другими достижениями современной российской детской литературы... И Ничепуренко приглашающе указал на стенд рядом с ним, где стояли книжки «Ярмарочный мальчик», «Помощник царям», «Начальник связи», «Смеяться и свистеть», а также что-то еще, размещенное пониже, из рядов не разглядеть.

Затем приступили к обсуждению трилогии для подростков Анжелетты Шутовой «Настоящие пионеры».

Ксения открыла бордовую книжицу Moleskine и по привычке начала вести свой приватный протокол.

Ее поначалу удивило архаичное название трилогии, но, послушав вступительное слово автора, она осознала панораму ее замысла.

Прежде ей приходилось видеть Анжелетту Кимовну только по телевизору, но часто. В советское время она была известным историком литературы, а также издала для детей несколько биографических повестей о писателях — Чехове, Зощенко, Булгакове, Расуле Гамзатове... В годы перестройки Шутова вместе со своей университетской подругой Мариэттой Чудаковой стали выдающимися общественницами, и однажды кто-то из коммунистов, то ли Полозков, то ли Зюганов, назвал их вместе с Валерией Новодворской «валькириями контрреволюции».

Ксении всегда нравилась Шутова за чистую, богатую речь с мягким старомосковским произношением. Правда, то, что говорила политизированная ученая дама в своих многочисленных телеинтервью и беседах, лингвист с университетским дипломом Котляр не всегда понимала.

Однако сегодня Анжелетта Кимовна излагала четко и внятно, как лектор с таким стажем, которого с лихвой достало бы на выписывание максимальной пенсии.

Ксения отдалась скорописи.

Несколько лет назад Шутова задумала приключенческий роман для подростков. Но, заметив, что тяга к приключениям у современных детей сочетается с политической малограмотностью, профессор-филолог решила обратиться к жанру политического триллера, который бы: а) развеял у молодежи превратные представления об одном якобы совершенно счастливом государстве — СССР; б) объяснил логику и смысл проводимых после падения коммунизма экономических и политических реформ. Было еще и «в», но...

— Чудесный замысел! — отвлек от конспектирования Трешнев. — Объяснить в детской книжке то, что, кажется, не может понять даже Владимир Вольфович Жириновский, — это, я вам скажу, смело!

— Признаюсь, поначалу я не представляла, что моя первоначальная задумка разрастется до трех книг, — Шутова вещала с интонациями председательствующего в общеизвестной «тройке», — и роман превратится в трилогию. Первая часть — «Инфант», написанная в жанровой форме рыцарского романа, посвящена Егору Гайдару. Вторая — «Рыжий», жанровая форма — плутовской роман, — Анатолию Чубайсу. Завершающая часть трилогии, со всеми признаками готического романа, но русского, под названием «Крокодил», имеет своим главным персонажем Геннадия Бурбулиса.

Сказав еще несколько слов о структуре своего сочинения и заявив о желании очистить слово «пионер» от коммунистической копоти, Шутова умолкла, пообещав ответить на все вопросы после завершения обсуждения.

Затем, вытащив из сумки толстый блокнот и ручку, она поместилась рядом с Ничепуренко и приготовилась записывать.

Первым получил слово усатый пожилой джентльмен с белоснежно-седой шевелюрой, в белой же рубашке с коротким рукавом, украшенной большим галстуком-бабочкой, переливавшимся, словно оперение фазана. Его аристократический облик поддерживался и увесистой резной тростью. Джентльмен был представлен как профессор консерватории. И профессор, потрясая тростью, будто огромной дирижерской палочкой, начал с того, что справедливо проклял всех чиновников министерства образования до седьмого колена. Затем он потребовал немедленного включения трилогии «Настоящие пионеры» во все школьные программы с последующим написанием по ней диктантов, изложений, сочинений и проведением интеллектуального тестирования на знание содержания.

Осушив своевременно поднесенный Юрием Ничепуренко пластиковый стаканчик с водой, профессор вернулся на свое место в первом ряду и бурным шепотом продолжил обсуждение высказанных им предложений с соседями.

Затем перед публикой появился рослый брюнет неопределенного возраста, с челюстями, в банальных описаниях называемых бульдожьими.

— Замысел прекрасный, — начал он голосом, похожим на рев заводского гудка, — но не доведен до объединяющей точки. Четвертая часть тетралогии должна называться «Белый дом», и писать ее нужно в духе ориентально-колониального романа. Советую посмотреть на предмет творческого переосмысления «Альгамбру» Вашингтона Ирвинга и «Погоню за наживой» Николая Каразина.

— Василий Кромский, — пояснил Ласов, махнув рукой в сторону брюнета. — Бывший участник команды Ельцина — Бурбулиса, а теперь меценат. Издает журнал «Европеец». Обычно несет ахинею, смешанную с проблесками гениальности при порывах к стихийному францисканству. Знаменит с той поры, как еще в девяностом году в институте, которым руководил, организовал сбор партбилетов как макулатуры. Всем сдавшим вручал в обмен первое отечественное издание поэмы «Москва — Петушки», но вынужден был свернуть дело, так как запасы книжки кончились, а обещанный «Петушкам» на замену «Архипелаг ГУЛАГ» задержался где-то в типографии.

Да, признаки бессистемной начитанности в речи Кромского были налицо. В течение десяти минут он дважды смог вознести деятельность Егора Гайдара до высот Гоббса и Адама Смита, титуловать его спасителем России, а затем с мощью торнадо обрушиться на гайдаровскую концепцию перехода к рынку и обозвать ее такой же авантюрой, что и деятельность агронома Лысенко, только всероссийского масштаба.

— Способный сотрудник журнала «Коммунист», Гайдар не имел никакого представления о реальной экономике... — иерихонский голос Кромского, отбросившего микрофон, сминал пространство продолговатого Малого зала. — В то время как Бальцерович уже провел в Польше провальную «шоковую терапию», Чубайс, не вынеся из этого никаких уроков, отверг программу постепенного, щадящего население перехода к рыночным отношениям, включая справедливую систему именных чеков в твердой валюте, позволяющих молодежи получить хорошее образование, старикам — хорошие пенсии, а предприимчивой части населения — задел для бизнеса. Вместо этого — фантики ваучеров, подарок для авантюристов типа Березовского и Берестовского...

— А Бурбулис... — подала голос Шутова, едва различимый в кромском реве, но он расслышал.

— И преподаватель марксизма-ленинизма Бурбулис тем более ответствен за то, что произошло!

Шторы на окнах колыхались все сильнее.

И вдруг буря Кромского, свернувшаяся в какой-то невероятный смерч, состоящий из разнородных цитат, имен, статистических выкладок и стихотворных отрывков, распрямилась в умиротворяющую кисею.

— Переходный период, о котором за последние двадцать лет сказал и написал так много мудрого и прозорливого Егор Тимурович Гайдар, продолжается. И мы будем продолжать собирать, изучать и пропагандировать его наследие...

— Алексей Максимилианович, как полагаешь, хороши ли фуршеты на Гайдаровском форуме? — спросил Трешнев, по сегодняшним ввалившимся щекам которого было видно, что он уже проголодался.

— Общий там только в первый день. — президент, как всегда, ответ дал точный. — Но, говорят, достойный.

— ...и достойное место в этой пропаганде среди российских матерей и юношества займет не только трилогия, но, надеюсь, и тетралогия, а то и пенталогия нашей уважаемой Анжелетты Кимовны.

Кромский покинул линию огня.

Поблагодарив оратора, Ничепуренко дал слово какому-то художнику-мультипликатору в бейсболке с пышным гербом непонятного города или учреждения, в майке, выглядевшей так, будто она скроена из огромной газетной полосы, а на малиновых брюках зеленого шитья арабская вязь сплеталась с желтыми японскими иероглифами.

«Интересно, что у него написано на обуви?» — подумала Ксения, но таковой у разноцветного мультипликатора с ее места было не разглядеть.

Художник, подтверждая представление о том, что красноречие не самая сильная сторона мастеров кисти, довольно гундосым голосом, заикаясь без заикания и повторяя слова, стал размышлять вслух о проблемах визуальности в современном мире и о клиповом мышлении...

— Эдак мы здесь пионерскую зорьку встретим! — заерзал на своем стуле Трешнев. — Надо поторопить Юру!

Он быстро написал несколько слов на извлеченной из сумки глянцевой карточке и передал по рядам ведущему.

Ничепуренко прочитал и развел руками, показывая и Трешневу, и всему залу стандартный лист, весь исписанный.

— Ну, предупреждение вы получили! — зловеще проговорил Трешнев. — К евро-азиатам я опоздать не могу: Гиляна просила меня вести презентацию. Если не даст слово после этого расписного — уходим!

— Может, я позже подойду? — ровным голосом проговорил президент, не отрывая взгляда от косноязычного художника. — Там ведь фуршет сразу не начнется, а мне не только выступить, но и с Юрой нужно еще кое-какие дела обсудить.

Нет слов, Ласову необходимо было проинспектировать фуршет и здесь.

— Что ж, — согласился Трешнев, — это милосердно по отношению к Анжелетте Кимовне и снисходительно по отношению к Юре: ему еще много придется совершенствоваться в ведении дискуссий и «круглых столов». Пора бы драматизировать действо! Почему к барьеру не выходит находящаяся среди нас Марианна Бессарабова или хотя бы Мария Порядина?

Между тем художник стал показывать какие-то рисунки, и Ксения кое-как, не без помощи Ласова и Трешнева, поняла, что невнятный маэстро предлагает перевести для начала трилогию Шутовой в комиксы, а потом на их основании сделать многосерийный анимационный фильм.

Это предложение зал встретил аплодисментами, хотя Анжелетта Кимовна вновь порывалась что-то сказать. И вновь Ничепуренко этого ей не позволил.

Он предоставил слово худой, но при этом грудастой девице в больших очках, обозначив ее как докторантку педагогического университета, пишущую диссертацию о шутовских произведениях для детей. На левом фланге зала довольно шумно задвигали стульями.

— Там сидят главные нападающие на трилогию, — пояснил Трешнев. — критикессы Оксана Охотнорядская и Марианна Бессарабова.

— Дамы и господа! — начала девица, заглядывая в довольно толстенькую стопку бумаги, удерживаемую на весу. — Тема моего доклада обозначена следующим образом: «Травестирование постмодернистских стратегий в соцреалистическом контексте как художественный принцип в трилогии Анжелетты Кимовны Шутовой “Настоящие пионеры” при видоизменении дискурса жанровой формы и социокультурного нарратива персонажей».

— Выступление на защите репетирует, — уверенно определил Ласов.

— У тебя тоже таким волапюком написано? — спросил Трешнев Ксению.

— Вам сдам на проверку! — огрызнулась она.

— Не помешает. — Вдруг Трешнев встрепенулся. — Что же он с нами творит! Ведь эта душегубка зарядила на полчаса, а при безвольном ведущем и на все сорок минут.

Легкой молнией, чего никак нельзя было ожидать от его комплекции, Трешнев бросился сквозь зал к столу с Ничепуренко и Шутовой. Не обращая внимания на громкий монотон докладчицы, стал вести свои переговоры.

Наконец вернулся.

— Стратег! Зная, что здесь хотят устроить Анжелеткиной трилогии вселенскую смазь, решил вначале потрепать недругам нервы апологетическими выступлениями... Но за истомной филологиней у него записаны Охотнорядская, Бессарабова и Арсений Замостьянов.

— Юра что, совсем в детство впал?! — спросил Ласов. — Эта тройка от сочинения камня на камне не оставит! А потом — мы?

— Не мы, а ты! Мы с Ксенией к тому времени уже будем ловить взволнованными ноздрями аромат плова с осетриной, открывая презентацию Гилянкиной книжки. Тебе пока некуда торопиться: далее там в списке стоят Ксения Молдавская и Мария Порядина...

— И что же, он думает, они ее обласкают?!

— Навряд ли. Потом еще что-то хочет сказать Мария Веденяпина, ну а дальше напалм самой Анжелетты Кимовны в виде ее ответов на вопросы и тезисы, прозвучавшие в течение обсуждения. Возможно, он будет усилен Мариэттой Чудаковой, которая при мне сбросила Ничепуренко эсэмэску, что пребывает где-то в пробке на пути сюда. Следом... — зал озарился молнией фотовспышки, впрочем, уже далеко не первой сегодня. — Следом выступление директора издательства, а это человек крепкий, хотя драйва Камельковского ему не хватает. Затем...

В этот момент Шутова встала и повелительным жестом остановила докладчицу.

— Юрий Дмитриевич, ведется ли хотя бы аудиозапись нашего заседания? — требовательно вопросила она.

По растерянности Ничепуренко было понятно, что об этом ему ничего не ведомо. Но вдруг неожиданно пришла на помощь Клара Кораллова, с места помахав штоком со своим винтажным микрофоном.

— Конечно же ведется, уважаемая Анжелетта Кимовна!

Доброжелательность вновь сменила испуг на лице Ничепуренко, Шутова успокоенно уткнулась в свой блокнот, грудастая докторантка вновь забубнила, а Трешнев бросил Ксении:

— Позвони сегодня же Борису и скажи, чтобы побеседовали с Кларой Коралловой. Вдруг эта старшая сестра Майи Пешковой и на «Норрке» записала что-то представляющее для них интерес? — После чего вновь повернулся к Ласову. — Продолжаю. После директора дадут слово одному из вон тех сереньких Серенек (я их так любя зову, они тезки, Сергеи, иногда меня печатают на своем диске с книжными обзорами): это главный редактор и шеф-редактор журнала «Литература» издательского дома «Первое сентября», Волков и Дмитренко. Кто-то из них или оба, по обстоятельствам, разовьют контрудар. Волков с позиций политкорректной толерантности или толерантной политкорректности, а Дмитренко в качестве либерального консерватора православно-традиционалистского извода. А потом выйдешь ты, Леша, и резюмируешь все произошедшее, добив врагов Анжелетты в этом логове детской литературы. Делегирую тебе весь свой боезапас.

— Ты бы лучше остался! А кто после меня?

— После тебя — только фуршет! Алексей Ласов, как интеллектуальный тяжеловес, гуру культурологии и третейский судья, наконец явится собранию под занавес. Это, кстати, нормальный прием. Может, заметил, что Примадонна, то есть Пугачиха, Алла Борисовна, на концертах всегда выступала последней. Выше — только небо! Так что не посрами Академию фуршетов и свой ответственный титул первого и пожизненного президента ея!

— А что ты хотел сказать о трилогии?

— Какая разница! Они перескубутся между собой так, что любое твое умиротворяющее слово будет для всех благом. Кстати, ты, надеюсь, заметил, докторесса эта... — Трешнев устремил взор вперед, — ...явно не ограничивает свое бытие эксплицитностью и деконструктивизмом...

— Пожалуй, ты прав, — оживляясь, потянул Ласов. — Может, ее с собой захватить?

— Сам не опоздай, Лавлейсов! Кстати, я бы на твоем месте содрал с Юры деньги на такси... За стратегическую звездность надо платить!

— Сейчас же пробки! Я пешком быстрей перейду к вам, переулками и бульварами. Можно и метро...

— Чудак человек! Возьмешь на такси — а сам в метро! Как мы сейчас. Впрочем, Юра по Москве ездит на велосипеде, так что одолжи у него — и прикатывай! А он пусть, когда все здесь наконец разрулит, приходит за велосипедом к нам!

— Ты, Андрюша, столько идей нафонтанировал, что я ими захлебнулась! Пойду-ка я домой! — Ксении наконец удалось вставить в этот бурный поток несколько слов.

— Вот те на! — Трешнев выхватил ее из ряда и потащил к выходу. — Леша! На связи!

У дверей, увидев на столе все ту же огромную бутыль, оплетенную лозой, притормозил:

— Промочим горло! — И к парню с девушкой, раскладывавшим по тарелочкам печенье и конфеты: — Ребята, нельзя ли нам по полстаканчика, а то горло от этих докладов пересохло!

— Почему же нет? — радостно улыбнулся парень. — С удовольствием! Молоко свежайшее, сегодня утром надоенное. Юрий Дмитриевич сам из Озер притащил!

Трешнев дернул Ксению от стола так, что она хотя и не упала, но ногу подвернула.


«Лада-Надежда»

— Молоко перед фуршетом, тем более с осетриной — это что-то! — не мог успокоиться Трешнев, когда они уже спускались от метро «Кузнецкий мост» вниз, к Неглинной, по направлению к Евро-Азиатскому центру. — Повторить нежданную негаданность Арины Старцевой как-то слишком банально.

Пока они заседали в Доме литераторов, на Москву пролился дождь, и теперь приходилось шагать по нескончаемым лужам.

— Честно говоря, я не пойму, зачем вообще собралось это заседание, — наконец заговорила Ксения. — По-моему, у каждого там были свои цели. Жаль, что мы не послушали оппонентов!

— Я же тебе предлагал остаться! Пришла бы с Ласовым...

«А ты в это время нес бы свою словесную пургу уже Инессе — и не только...» — с досадой подумала Ксения. А вслух сказала:

— Хотя я, конечно, уверена: даже психологически делать Бурбулиса, Чубайса или хотя бы Гайдара положительными героями книг для детей — это что-то другое, отличное от писательской смелости...

— Спросишь об этом у Анжелетты в приватном порядке. Она нередко бывает на фуршетах. Но девчата будут бить ее не за то...

Свернули на Неглинную. Здесь луж было еще больше.

— Посмотри, — сказал Трешнев. — На улице, где располагается здание главного банка России, мостовая немногим лучше, чем на картинах художника Рябушкина, изображающих Москву семнадцатого века... И так круглый год! Я здесь в марте, в оттепель, поскользнулся на ледяном надолбе так, что рухнул между двумя джипами на колени, словно мусульманин при намазе... Несколько дней хромал. После титанических усилий мэра и гастарбайтеров по замощению Москвы плиткой даже центр стал непроходимым — но при этом фуршетное движение вовсю развивается, социальный оптимизм власти нарастает. Великая страна!

— Ты про девчат не договорил, — напомнила Ксения.

— Девчата работают по несокрушимому принципу: главное — не уметь, а знать, как надо. Они знают, как надо в детской литературе. Готовые рецептурные книги: сколько чернухи, сколько толерантности, сколько рефлексии и какой, сколько нонсенса и абсурда и сколько психологизма... Новые Крупские!

— Как ты их!

— А как еще? Что, книжки эти для них пишутся?! Я все детское теперь на внучке проверяю...

— А у тебя что, и внучка есть?!

— Конечно, есть. Если есть сын, ведь может быть и внучка? Вероника Глебовна есть! А рецептов детской литературы нет! Но надо, чтобы было интересно. Вот и Анжелетта рассказывает истории, а не выдумывает сюжет... И у нее хоть и не все, а получается... Девчонки злятся: тетка срывает немаленькие тиражи, а их сальерианские потуги — в отвал... Детей не обдуришь.

— А «Настоящие пионеры»?!

— Ты знаешь, это не трэш. Я смотрел довольно внимательно: написано хорошо. Анжелетта не умеет писать плохо. Персонажи, понятно, еще те, но все же это заряжает на скандал и может увлечь многих взрослых. И тогда они попали! Дочитают до конца. Анжелетта действительно написала триллер, психиатрический триллер... Про всю нашу длящуюся жизнь. Могла бы взять эпиграф из «Записок сумасшедшего»: «Что это у тебя, братец, в голове всегда ералаш такой?..» Черт!

Последнее междометие относилось, однако, не к Гоголю, а к тому, что Трешнев погрузил свою летнюю туфлю в какую-то коварную лужу едва ли не по щиколотку.

— Ну вот! — сокрушенно сказал он. — Гайдар с Бурбулисом нам виноваты! Поналивали здесь луж...

Ворча, поплелся дальше.

— Инесса тоже куда-то пропала. Не звонит... Наверное, опять крокодил директор в школе задержал...

— Еще бы! Такую красавицу... — съязвила Ксения и тут же нарвалась.

— Что есть, то есть... Я же ей подробно объяснил, как идти! И бывала она здесь! Но, как все натуральные, коренные москвички, наделена географическим дебилизмом... А мы уже почти приплыли.

Зазвонил его телефон.

Трешнев выхватил «моторолу» из кармана, раскрыл, приложил к уху.

— Где ты?! Что? Видишь меня? А я не вижу! С какой бабой? Это Ксения! — Трешнев повертел головой и обратился к Ксении: — Говорит, что нас видит! Ты ее видишь?

— Не помню, сколько не видела... Могу и не узнать!

— Вот же она! — радостно заорал Трешнев.

Всего в нескольких метрах от них, на островке в разрыве бульвара, у довольно большого автомобиля оливкового цвета, стояла Инесса.

— Чего звонишь?! — закричал Трешнев, бросаясь к ней через проезд и таща за собой Ксению.

— А что же мне — горло драть через улицу?! — возмутилась Инесса. — Увидела вас — и позвонила. Ксения, это ты?

— А ты что подумала?

— Приди в мои объятия! — Трешнев произнес эту свою фразу, уже слышанную Ксенией ранее и однажды обращенную к ней. Наверняка подхватил у кого-то и вооружился.

— Как я, нормально припарковалась? — спросила Инесса, не размыкая объятий после традиционного троекратного трешневского поцелуя. — Не эвакуируют?

Трешнев осмотрелся:

— Здесь вроде можно. Пойдемте, девчата!

— Рюшик, ты сегодня уже пил?

«Рюшик»! Ксения чуть не упала на проезжей части.

— Что я мог пить, майне либе?! Юра выставил только молоко... совсем погрузился в младенчество... а сюда мы пока не дошли... Да я и вчера, на «Фуроре», почти не пил...

— Вот и прекрасно! Отгонишь мою «Надежду» со мною вместе, а я выпью.

И она протянула Трешневу ключи от авто.

— Сейчас в машине слушала новости... Федор Бондарчук объявил, что будет продюсировать экранизацию этой вашей «Радужной стерляди» и видит в главной роли Алексея Воробьева...

— Как ты все успеваешь?! — с уважением воскликнул Трешнев.

— Для этого, Рюшенька, надо вставать в шесть утра, — наставительно проговорила Инесса. — Ежедневно. А про Лешу Воробьева мне рассказывают ученицы.

— Скоро вы увидите праздник бескорыстия! — Трешнев мгновенно переключался с одного на другое. — Это будет презентация фуршета, а книжка выступит чем-то вроде аперитива.

— Ты хоть скажи, что за книжка! — с учительской требовательностью произнесла Инесса. — Неудобно получается...

Только теперь Ксения стала соображать, что сразу ошеломило ее в облике этой автомобилистки. Платиновая блондинка Инесса — ростом, пожалуй, не только померяется с Трешневым, но и выиграет у него пару сантиметров — была в стильных песочных бриджах до середины икры и в бледно-бирюзовой блузке, сильно открывающей грудь («Впрочем, второй размер, — отметила Ксения, — здесь паритет!»). Кожаные сандалии, явно купленные не на рынке при Савеловском вокзале, а ногти на руках и на ногах покрыты темно-синим, до черноты, лаком.

Все это вместе наверняка разило Трешнева наповал. Они рядом всего несколько минут, а ощущение приближающейся опасности нарастает со скоростью метеорита. С какой собачьей готовностью подхватил-поймал Трешнев пожалованные ему ключи от машины! Правда, Ксения представить себе не могла, как в таком одеянии можно вести уроки в каком-нибудь восьмом, подавно в одиннадцатом классе...

А Трешнев разливался стаей соловьев, если, конечно, эти птицы способны петь хором! Про книжки они пусть не беспокоятся — все получат по экземпляру с сердечным автографом Гиляны. Кому надо, она даст дополнительно...

— И что нам потом с этой книжкой делать, даже с одной? — желчно спросила Ксения, наслушавшаяся в эти дни от Трешнева всяких рассказов об агрессивности графоманов и о трагедии современной русской словесности, стонущей под их игом.

— Как что?! Читать! — удивился Трешнев. — Гиляна хорошо пишет!

— По-русски? — деловито осведомилась Инесса.

— Конечно! Всегда по-русски. Вы на ее имя и фамилию не смотрите. У Гиляны не фамилия даже, а псевдоним. Гиляна Шавдал.

— А что он означает? — спросила Ксения.

— Да, Андрон, что он означает?! — подхватила Инесса.

— Сейчас видно, девчата, что вы совсем молодые и учились в университете после распада Союза. Это же героиня калмыцкого эпоса, знаменитая ханша. Неужели вам не читали спецкурс «Фольклор народов СССР»?!

— Мы прогуливали, — со значением произнесла Инесса. — Как раз с представителями народов СССР и дальнего зарубежья.

— Ну, тогда у вас с представлениями об этнических достоинствах многоликого человечества все должно быть в порядке. Фамилия в студенчестве у Гиляны была то ли Манджиева, а то и Лиджиева... Вот и поменяла, понятно, для звучности. Восток, как отмечено в одном общеизвестном трюизме с претензией на афоризм, — дело тонкое. Студенты у меня зачетом к экзамену сдавали физиологический очерк о дне сегодняшнем, и Гиляна так расписала свою работу сторожихой на автостоянке, что я ей автоматом пятерку на экзамене поставил.

Обе, и Ксения, и Инесса, столь пристально посмотрели на Трешнева, что тот даже опустил свои неукротимые глаза яркого огуречного цвета.

— Это не то, о чем вы обе подумали, но не хотите спросить! — воскликнул он. — Слухи о моей безнравственности несколько преувеличены. Просто люблю талантливых людей, а талантам, как заповедал нам Лев Адольфович, надо помогать... Между прочим, Гиляна уже после Литинститута защитила диссертацию по проблемам переформатирования региональных элит, работает в геологоразведочных компаниях, и книжку ей профинансировали они... Я вообще противник издания книг за свой счет, считаю это самостроком, но здесь не самострок! Увидите...

— Кстати, воспитатель литературных талантов, — перебила Трешнева Инесса, — ты не разыскал еще Антона Абарбарова?

— Честно говоря, и не разыскивал. Я его ни в чем не подозреваю, а если к нему есть какие-то вопросы у Ксениного брата, — ты, наверное, знаешь, Борис в группе по расследованию убийств на фуршете «Норрки», — то он и разыщет.

— Жалко, если парень ни за что пострадает, — задумчиво произнесла Инесса.

Они свернули в переулок, потом в какую-то зарешеченную подворотню с полуоткрытой, однако, калиткой.

В небольшом дворике, образованном двух- и трехэтажными обшарпанными хибарками, теснились дорогие автомобили. Разумеется, лужи простирались и здесь.

Пробрались к поцарапанной стальной двери, выкрашенной в грязно-серый цвет. Зато большая медная вывеска справа от нее выглядела яркой протезной заплатой на этом покосившемся памятнике центральномосковского самостроя тех времен, когда окрестности Трубной площади входили в тройку самых злачных мест первопрестольной.

«Евро-Азиатский литературный клуб», — прочитала Ксения.


Последний ужин Позвонка

Трешнев нажал кнопку, и, после того как он представился, встав под малоприметный глазок камеры на уровне второго этажа, им открыли.

Внутри попытки евроремонта сочетались с вполне советским сиротским дизайном. Поднялись на второй этаж и здесь, в комнате, предназначенной, очевидно, для гардероба, стали свидетелями явно скандальной ситуации, причем одной из его сторон был не кто иной, как деликатнейший Владимир Караванов. Сейчас он был от возбуждения красен, щетина на его щеках топорщилась, и он наступал на человека предстарческого возраста, но сложения могучего, с мясистым лицом и тяжелыми губами. Последний пребывал в единоборстве с собственной летней курткой — пытался ее то ли надеть, то ли снять.

— Я бы на вашем месте, Донат Авессаломович, не расхаживал по литературным сообществам в рассуждении, чего бы у них безвозвратно слопать, — наступал Караванов, — а почаще, вместо утренней молитвы, смотрел, например, на ведомость ваших задолженностей. До какой низости надо дойти, чтобы зажулить зарплату матерям с малолетними детьми...

«Камельковский!» — догадалась Ксения.

— Не я их делал матерями, не я их делал одиночками! — шамкал верблюжьими губами владелец издательства «Парнас», ловя рукав куртки.

— Зато вы их дурили, изначально недоплачивали за сдельную работу, а потом и вовсе перестали платить. И еще имеете бесстыдство судиться с ними! Но я вам обещал и подтверждаю: вы и ваш чудесный юрисконсульт из судов не вылезете! Ждите новых исков — теперь от тех, кого вы обдурили с гонорарами...

— Гонорары! — воскликнул Трешнев. — Я слышу слово, которое как на товарища Камельковского, так и на меня производит завораживающее действие. Неужели вы, дорогой Донат Авессаломович, пришли сюда, в эти славные стены, с тем чтобы наконец не стяжать, а платить?! И конечно, помните, что должны мне даже в чистом выражении, без процентов за просрочку, тысячу евро, это если в пересчете на европейскую валюту. Хотя я, разумеется, согласно принятым в России финансовым правилам, готов получить российскими рублями по курсу на день обещанной выплаты. Правда, это было два года назад, и курс евро тогда...

Последние слова Трешнев произносил уже в спину Камельковскому, который, кое-как облачив себя в собственную куртку, убегал по лестнице со впечатляющей прытью.

Трешнев пожал Караванову руку:

— Молодец! Действительно, надо и мне подать на него в суд. А то, как вижу, этот жулик-альтруист продолжает искать новые объекты для секвестирования.

— Представляешь! — Лицо Караванова принимало нормальный цвет. — Приперся сюда с предложением сделать «Парнас» базовым издательством Евро-Азиатского клуба. При этом стал врать, что такие же договоренности на этот счет у него есть и с российским ПЕН-центром... Но Бог шельму метит! Я как раз пришел на вечер к Гиляне и услышал, как он парит мозги Омару и главбуху. Вот и ввязался... Не думаю, конечно, что Омар на его брехню повелся бы, но все-таки избавил его от ритуальных формул сожаления и намеков на будущие туманные перспективы...

— Молодец! — повторил Трешнев. — Пока что забудем это и пройдем к месту праздника.

В небольшом зале с ковролином на полу было уютно, причем примерно четверть площади занимал огромный овальный стол, сплошь заставленный яствами и бутылками. Но столь страстно воспевавшегося Трешневым плова с осетриной не наблюдалось.

Народу было человек двадцать, ну, двадцать пять. Начались взаимные приветствия.

Гиляна Шавдал оказалась такой же яркой, как и ее книга «Амулет Лагани», разложенная повсюду. Ксения, взяв экземпляр, села на один из диванов. Инесса не чинилась — опустилась рядом.

— Пожалуй, разуюсь, — сказала она вдруг. — Весь день на ногах, да еще в туфлях!

Увидев вопросительный взгляд Ксении, пожаловалась:

— Директору нашему не в школе работать, а в старшины роты определиться! Ханжа! Заставляет даже в такую жару ходить в блайзерах, блузках с шейными платками и в колготках! Не в чулках, только в колготках!

— Он что, проверяет?!

— Глаз наметанный! Я же говорю: настоящий старшина! Мне папа рассказывал, у него в дивизии был такой... Курощук...

— У тебя отец военный?

— Был... Увы... Генерал-майор... Умер.

Отец у Ксении был полковником в отставке, правда, дай бог ему здоровья, жив — сидел сейчас с матерью и с ее Стефанией в Реутове.

Трешнев, как и говорил, посмотрел на часы и начал презентацию.

Явно в этом человеке, несмотря на его громогласные заявления о приверженности пещерному, а может, и зоологическому антикоммунизму, погибал большевистский демагог-агитатор.

Вперив взгляд в изобильный стол, располагавшийся у противоположной стены зальчика, Трешнев предсказуемо начал с цитирования пушкинского стихотворения, но тут же заявил, что, в отличие от «солнца нашей поэзии», он не говорит: «Прощай, любезная калмычка!» — а, напротив, приветствует Гиляну Шавдал, которая некогда была его лучшей студенткой в Литинституте, а теперь, спустя годы, вновь появилась в пространстве столичной литературы, с тем чтобы порадовать всех присутствующих и вообще всех читателей своей новой книги результатами неудержимого творческого роста!

Каким-то образом, даже не заглядывая при этом в «Амулет Лагани», Трешнев вдруг провел сравнительный анализ двух редакций какого-то рассказа виновницы торжества и доказал, что главная творческая проблема автора — только в выборе из нескольких прекрасных вариантов ею написанного одного, наипрекраснейшего...

Ксения, может быть, и послушала бы эти трели и даже кое-какие головокружительные фразы записала бы, но рядом сидела Инесса, блаженно пошевеливающая босыми пальцами с воронеными ногтями, и присутствие этой уверенной в себе амазонки аппетита не прибавляло.

«Интересно, что она думает обо мне?» Ксения искоса посмотрела на лицо Инессы, но та, казалось, была полностью загипнотизирована трешневской речью.

Вообще, как видно, вся презентация имела предварительно-заздравный характер, и выступающие, без какого-либо исключения, не сводившие глаз с накрытого стола, состязались только в метафорической вычурности похвал, возносимых книге и ее создательнице.

За время выступлений Ксения несколько раз открывала «Амулет Лагани» на разных страницах и получала подтверждение слов Трешнева: писать девушка действительно умеет, и никто бы не доказал, что русский язык был для нее неродным. Да, наверное, он был родным. Тем более оказалось трудно понять, почему эту точную прозу, иногда жестковатую по стилю, но с особой, степной живописностью нужно заваливать коврами и расшитым войлоком орнаментальных похвал, столь же завораживающих, сколь и безличных...

Наконец дали слово самой Гиляне. Она с некоторым надрывом поблагодарила выступавших и стала читать отрывок из своего рассказа.

В этот момент в дверях появился президент Академии фуршетов. То, что он сюда очень торопился, было понятно по его лицу, покрытому мелкими капельками похожего на щучью икру пота. Но в лице этом было еще что-то неизбывно тревожное, не исчезнувшее даже после того, как Ласов бросил взгляд на нетронутый пока что стол и понял, что главное не началось.

Трешнев, вероятно, ничего этого не заметил. Он с радостью указал президенту на стул рядом с собою. Тот, разумеется, сел, и вновь Ксения разглядела в его взгляде пробивающую даже толстые стекла очков не только стойкую тревогу, но и черные тени мистического ужаса.

Не затягивая дело, Гиляна закончила свое чтение, встреченное предвкушающими аплодисментами.

Но Трешнев вдруг продемонстрировал склонность к садизму, впрочем, возможно, извинительную и даже приятную для Гиляны.

— Дорогие друзья! — с воодушевлением воскликнул он. — Я очень рад, что наш дружный хор поклонников Гиляны обрел мощное пополнение. Как видите, пришел всеми нами уважаемый филолог-культуролог Алексей Максимилианович Ласов. Прибыл он с жаркого ристалища в Доме литераторов. Мы знаем, что лишь благодаря умиротворяющим словам Алексея Максимилиановича, сказанным там в завершение дискуссии, она не перешла в рукопашную. Здесь у нас атмосфера всеобщего взаимопонимания, но и эта атмосфера требует озонирующего ласовского слова, с тем чтобы достичь кристальной чистоты кастальских вод...

Поняв, что немного запутался, Трешнев взял продолжавшего сидеть Ласова за плечи и немного приподнял его.

Но президент все не мог выйти из ступора.

К счастью, вновь распахнулась дверь и в зал вошел высокий красавец восточного обличья с огромным блюдом весь вечер прогнозировавшегося плова с осетриной.

Мистический ужас во взоре Ласова достиг черноты ночи и вдруг упокоился в рисовых недрах экзотического кушанья.

— Друзья мои, — сказал он придушенным голосом, — рад, что я здесь, среди вас! Как исследователь локальных текстов, теперь твердо знаю: «каспийский текст» с появлением прозы Гиляны Шавдал обретает классические черты. — Жалобно посмотрел на несколько ошеломленного Трешнева, затем шагнул к столу, плову и к создательнице этого фуршета:

— Гиляна! Можно, я тебя расцелую?

Поцелуи эти были похожи на удушение нового классика в объятиях вознесшего ее ученого. Но Ксения видела: Ласов по-прежнему не может окончательно прийти в себя.

Так и есть! Все в зале, не исключая босую Инессу, наконец двинули к столу, и только Ласов, Трешнев и подошедшая к ним Ксения оказались отдельно.

— Что там произошло? — Трешнев наконец сообразил, что президент пребывает в полуобморочном состоянии. — Неужели ты напился у них молока и теперь опасаешься есть рыбу и овощи?

Ласов помотал головой.

— Оксана Охотнорядская вцепилась в волосы Анжелетте Кимовне?

Отрицательное качание головой.

— Марианна Бессарабова вцепилась?!

Полное молчание.

— Ты выступил?! На фуршете перехватил?

Ласов выдохнул, обнял их обоих за плечи и тихо произнес:

— Позвонок умер.

— Как?! Его же не было! Пришел на фуршет и умер?!

— Нет, — твердо сказал президент. Как видно, поделившись принесенной им вестью, он обрел некоторое спокойствие в данных ему ощущениях. — Умер ночью, после фуршета, на котором погибли Горчаковский и Элеонора.

— Так... — Трешнев тоже взял себя в руки, тем более что к ним приближалась Инесса с тарелкой плова и рюмкой водки в руках. За ней следовал, также не с пустыми руками, академик-учреводитель Владимир Караванов. — Давай выпьем... То есть ты с ребятами выпьешь — и расскажешь все, что узнал на этом душераздирающем празднике современной детской литературы.

И Ласов, осушив стопку водки вместо обычного для него вина, рассказал.

После завершения большой баталии в Малом зале начался этот детский фуршет с молоком и чаем.

Президент перед уходом решил подойти к Амазаспу Гивиевичу и немножко покуражиться. Высказаться в том смысле, что стареем, брат, стареем, интуиция, мол, уже не та, и вместо того, чтобы идти, как прежде, на тучные фуршеты, довольствуетесь лишь ничепуренковскими коржиками. Вот Позвонок-то небось давным-давно пребывает на фуршете правильном.

Как самокритично признался Ласов, он с февраля не мог забыть Амазаспу Гивиевичу рейдерского захвата капустного кочана, сплошь утыканного шпажками с королевскими креветками, — фирменного блюда ресторана «Александр Грин», где проходил фуршет молодежной премии «Бригантина».

Но вдруг Амазасп Гивиевич жалобно посмотрел на президента и сообщил, что Позвонок смертельно отравился рыбой в ту же роковую ночь «норрковского» фуршета.

Несмотря на изначальное противостояние Академии фуршетов и халявщиков, — впрочем, президент время от времени называл недружественное соединение Высшей школой халявы, а Позвонка ее научным руководителем, — на этот раз Амазасп Гивиевич, неожиданно, может быть, впервые в жизни осознавший бренность всего сущего, и президент, также понявший, что не всегда спасет даже гастроэнтеролог, обменялись информацией и мнениями.

По информации Гивиевича, Позвонок в тот вечер торопился куда-то по срочным побочным делам (но явно не на другой фуршет), а потому не мог дождаться того, зачем пришел. Но каким-то образом проник за кулисы зала, где шла церемония «Норрки», и, помимо прочего, спер оттуда стерлядь с сервировочного столика. Вернувшись домой ночью, он этой стерлядью начал ужинать и тут же рухнул замертво.

Его обнаружила только через сутки дочь, жившая с семьей отдельно и встревоженная тем, что отец второй вечер ничего не несет им с фуршетов.

История попала даже в массмедиа: о ней рассказали «Московский комсомолец» и телепрограмма «ЧП», но никто не связал ее с происшедшим на «Новом русском романе».

— Туман сгущается! — воскликнул Трешнев. — Если Позвонок умер мгновенно, значит, это было не простое отравление рыбой в жару или, например, по причине ботулизма. Блюдо было с ядом?

— Теперь понятна эта заминка с вывозом стерляди на сцену... На место украденной принесли новую... — вспомнила Ксения.

— Позвони поскорее Борису! — резонно напомнил Караванов. — Пусть разбирается и с этим... Ведь получается, что Горчаковский должен был умереть прямо на сцене!

— А вдруг он бы стал угощать стерлядью и Купряшина, и Галину Сошникову, и финалистов?! Что бы получилось!

— Вряд ли! — возразил Трешнев. — Скорее всего, яд был мгновенного действия... Леша! Гивиевич не говорил: Позвонка уже похоронили?

— Кажется, нет. Все-таки в подобных случаях проводят какое-то расследование... Это все к Борису. Весь аппетит у меня отбила эта история!

— Ну, не превращайся в пуганую ворону! — Трешнев схватил с тарелки Инессы кусок рыбы и отправил в рот. — Ты что, здешней осетрины боишься?! — И распорядился: — Ксения, закусишь и ступай в коридор — там потише, позвони Борису. Расскажи эту историю с Позвонком. И про записи Клары Коралловой не забудь...

Ксения разрезала его, трущегося о плечо Инессы, лазерным взглядом:

— Так и сказать: Позвонок отравился стерлядью?

— Конечно, у Позвонка есть имя, — оживился президент. — Я по пути сюда посмотрел по айфону ссылки. Его зовут Владимир Феофилов, а подробности твой Борис найдет на сайте «МК»...

Пока Ксения дозванивалась Борису и говорила с ним, фуршет разгорелся вовсю.

Чествования Гиляны продолжились в формате бесконечных тостов. Инесса, вероятно уже утолившая голод, дремала в кресле, а ее роскошные сандалии разбросанно валялись в разных углах зала.

Трешнев, поневоле оказавшийся трезвенником, вел беседу с дамой, очень похожей на Гиляну, очевидно ее матерью.

Увидев Ксению, подозвал ее:

— Вот, Валентина...

— Можно просто Валя, — вставила дама.

— Валентина Бююрчиновна рассказывает, что Антон Абарбаров одно время ухаживал за Гиляной... Они у нас в Литинституте на разных курсах учились...

— Да, — подтвердила «Валя». — Так и было. Он однажды меня встретил и жаловался, что Гиляна его всерьез не воспринимает, потому что он наполовину еврей. Дурачок такой! Я над ним посмеялась тогда. Да, говорю, плохо, что наполовину! Был бы чистый еврей, обязательно воспринимала бы... Мы — интернационалисты! Гилянка Антона уважала, по телефону с ним часами болтала, но тогда в своего туркмена влюбилась... Видели его, он плов внес... Много ей крови попортил, бабник проклятый... Жаловался, что Курбанбаши их туркменский его преследует, а сам!.. Теперь узнал, что она со своим вторым мужем развелась... этот у нее португальцем оказался... и вот приперся... Плов стал готовить...

Было видно, что Трешнева мало интересует матримониальная история Гиляны, он думает о другом.

— Скажите, Валя, — Трешнев улучил момент, когда словоохотливая мать отхлебнула вина и стала закусывать, — может, Гиляна знает, как у Антона потом на личном фронте сложилось? О каких-то подругах его...

— Конечно, знает! — обрадовалась Валя. — И сейчас расскажет! Да это и я знаю. Кое-что по секрету от Гилянки. Сейчас поймете почему. Когда она за этого туркмена вышла, вскоре с Антоном где-то пересеклась. И он ей сказал, что наконец встретил настоящую женщину — Гилянка даже обижалась на него, не виновата же она, что этот туркмен меж них всунулся... В общем, эта женщина — врач из госпиталя, где он лежал после ранения в Чечне. Тогда был просто пациент, а когда в Москве ее встретил, случилась любовь...

— А как этого... эту... врача найти?

— Это Гилянка может знать...

Под конец фуршета удалось поговорить и с Гиляной. Она вспомнила только, что медицинская возлюбленная Антона работает в одной из подмосковных больниц, но пообещала прозвонить литинститутские цепочки и выяснить, где теперь Антон может находиться.

Наконец они втроем выползли из пространства Евро-Азиатского литературного клуба в предполуночное пространство Москвы.

Сейчас Трешнев увезет захмелевшую Инессу на ее же машине в отвратительную неизвестность, а она вновь останется наедине со своим для нее самой малообъяснимым чувством.

— Тебя подвезти? — спросил Трешнев. — Мы едем через Ордынку и Люсиновскую, потом на Варшавку, так что давай...

«Он вообще знает, где я живу?! Нет! Довольно мазохизма! Надо побыть одной! Посидеть хотя бы сутки в домашней тишине...»

— Спасибо! Мне надо ехать к дочке в Реутово...

— Ты живешь в Реутове? — удивилась Инесса.

— Дочка с моими родителями живет. Там школа хорошая... — Вдруг Ксения оживилась. — Кстати, Инесса! Не хочешь ли применить свои профессиональные знания? Ты ведь писала диплом по текстологии? — «И как она это помнит с тех давних пор?» — Может, прочтешь профессиональным оком роман-лауреат?

Ксения вытащила из сумки кирпич «Радужной стерляди» и протянула Инессе.

Та, словно ожидая в предложении подвох, осторожно взяла книгу.

— Не знаю, будет ли время в выходные... — протянула она. — Но постараюсь...

Бери, бери, молча и в упор смотрела Ксения на Инессу. Тут же спрашивала себя: и не стыдно?! Сама ведь не прочитала... Но ничего, успокаивала она свою совесть, Инесса на машине, груз сумку, как ей, не оттянет. Потом Трешнев донесет до квартиры.

Ксению передернуло от этой мысли.

А она в выходные послушает, как читает роман народный артист Пелепенченко.


Убийство становится романом

Пелепенченко Ксении послушать не удалось.

Посмотрев вослед Инессиной «Ладе-Надежде», ведомой Трешневым и его увозившей, она поспешила в метро и уехала в Реутово — к дочке и родителям. В субботу всласть выспалась — и уже до понедельника не пилила опилки, а вообще постаралась забыть обо всем, чего никогда бы в ее жизни не было, кабы Трешнев не болтался туда-сюда по фуршетам.

Но он болтался.

И когда в понедельник у Ксении знакомо заиграл телефон (она, не мудрствуя, поставила на номер академика-метр д’отеля brindisi из «Травиаты»), вопрос звонившему был наготове:

— На каком фуршете встречаемся?

— Ух ты! Вошла, значит, во вкус и политику Академии фуршетов и лично ее президента, направленную на круглосуточное фуршетирование, понимаешь правильно! А новости есть?

— Я думала, у тебя новости.

— Это не мой, а твой брат занимается расследованием, получается, уже тройного убийства. Мог бы, кстати, собрать нас — провести летучку. Вернее, мы его сами можем пригласить — сегодня в два часа дня фуршет у дяди Пети.

— Что за дядя Петя? Не раз тобою всуе помянут.

— Не всуе! Дядя Петя — это премия «Эволюция»!

И Ксения получила еще один урок фуршетознания.

Культурно-просветительская премия «Эволюция» появилась всего несколько лет назад, но за это время стала одной из самых заметных. Не только из-за денежности: по миллиону рублей каждому победителю, а таковых было четверо, плюс трое удостаивавшихся почетного знака «Искра божья» в сопровождении символического конверта с чеком на отнюдь не на символическую сумму.

Среди прессы, членов Академии фуршетов и, понятно, халявщиков «Эволюция» почиталась более других именно за фуршетный размах. Все этапы премиального процесса здесь, включая публичные заседания жюри, сопровождались щедрейшими и длиннейшими фуршетами, проводимыми в заметных московских местах поглощения питья и еды.

На этот раз причиной или поводом для фуршета, кому как нравится, стало объявление длинного списка «Эволюции» в известном кафе «Лит-Fak», недалеко от Литературного института.

Единственным требованием Трешнева было прийти без каких-либо опозданий. Дело в том, пояснил академик-метр д’отель, что учредитель премии, профессор Петр Павлович Веснин, долгое время трудился над проблемами прикладной метрологии в разработке единой теории поля, то есть в оборонке. А занявшись бизнесом и даже окончательно перейдя в сферу благотворительности, сохранил любовь к точности и начинал все заседания именно в то время, на которое их назначал. В этом его не могла сломить даже упорная московская традиция участников на такие мероприятия опаздывать.

Дядя Петя, как с сыновне-дочерней любовью называли его в фуршетно-журналистской среде, боролся с этим разгильдяйством очень просто: все мероприятия начинались предфуршетом.

Вот и сегодня Трешнев и Ксения вошли в банкетный зал «Лит-Fak’а» без одной минуты четырнадцать часов, а ровно через минуту официанты подали на столы горячие закуски — закуски холодные и напитки, пока безалкогольные, были уже в наличии, а прибывшие прилежно, как малыши в детском саду, сидели за столиками в ожидании. Кроме Караванова и Ласова, здесь было немало уже знакомых Ксении членов Академии фуршетов. Молодежная секция, особенно сплотившаяся после гибели Элеоноры, занимала большой стол, ближайший к сервировочным. Среди них Ксения углядела и бородача Вершунова. Посмотрела на Трешнева. Тот на сей счет не высказался, а повлек их всех — Ласова, Караванова и Ксению — к укромному и уютному столику в углу зала.

— Сегодня мне надо быть осторожным, — то ли с озабоченностью, то ли с важностью проговорил он, аккуратно, вне своего обыкновения, опускаясь на стул. — Я с холтером.

— С чем? — не поняла Ксения.

— С холтером. Портативный аппарат. Снимает с меня суточную ЭКГ.

— Тебе-то зачем?

— Врачи велели. Что-то их насторожило в работе моего большого, доброго сердца.

— Ты сердечник?

— Хотелось бы оставаться только сердцеедом, однако кардиологи переквалифицировали... Представляешь, у нас, оказывается, по-прежнему есть бесплатная медицина. Конечно, пришлось подождать в очереди, но прицепили эту коробчонку бесплатно. Правда, взяли расписку о возмещении ее стоимости в случае утраты или порчи.

— Может, тебе надо было посидеть дома?

— Ага! И пропустить дяди-Петин фуршет! Наоборот, даже интересно, каким сердцебиением отзовется мое сердце на эти валованы с форелевой и кижучьей икрой, на эти рулетики хамона с неаполитанским черносливом и тянь-шаньским миндалем...

Пока прибывшие утоляли голод, естественный в обеденное время, на большом экране крутился ролик, посвященный премии «Эволюция». Ксения узнала, что у оной четыре номинации: «Пламенный эволюционер», «Про-Эволюция» (синоним — контрреволюция, вручавшаяся за труды, обосновывающие тупиковость и пагубу любого революционизма), «Культурная эволюция» и специальная номинация «Дарвинист от Бога». Последнюю номинацию, как пояснил Трешнев, придумал сам дядя Петя, разумеется здесь присутствовавший, высоченный мужик в возрасте, со староверческой бородой, но в джинсовом костюме и хромовых сапогах, в которые были заправлены джинсы.

О дарвинизме он сам рассказал в одном из интервью. Однажды дяде Пете попалась на глаза работа Игоря Клеха о Чарлзе Дарвине. Прочитав историю без пяти минут священника, обернувшегося лучшим другом атеистов, дядя Петя сделался страстным дарвинистом. Он рассматривал автора труда «Происхождение человека и половой отбор» как мыслителя, сумевшего примирить строгое научное знание с инстинктивным богоискательством, свойственным большинству людей и ему самому.

«Я молю Всевышнего, — сказал дядя Петя, выступая на фуршете по поводу объявления новой номинации, — чтобы в обозримое время среди невнятицы множества книг об эволюции появилась такая, которая бы раскрыла эволюционный процесс так же убедительно, как в физико-математических науках единая теория поля раскроет единство материи при всем многообразии ее форм».

— Но поскольку ни о единой теории поля, ни о сколько-нибудь внятной теории эволюции жизни на Земле пока что ничего не слышно, — заключил пояснения к премии Трешнев, — постольку лауреатов в этой номинации будет еще много, и остается только пожелать крепкого здоровья ее спонсору, Петру Павловичу Веснину.

— Вот оно что! — восхитилась Ксения, поглощая нежнейшие блинчики с красно- и белорыбными, мясными и овощными начинками. — Поначалу мне показалось, что у Петра Павловича борода как у старообрядцев, а теперь вижу, что она на дарвиновскую похожа.

— И на бороду Фридриха Энгельса тоже, — добавил Караванов. — Читали «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека»? Также любимая книжка дяди Пети.

— Воля привирает, — твердо заявил справедливый Ласов. — В лице профессора Веснина мы видим выразительный пример нередкого сейчас компромиссного деизма на основе стихийного неокреационизма, порождаемого как реакция на диффузию ригидной толерантности в сферу научных коннотаций.

Выдав это единым духом, президент пригубил грушевого сока и посмотрел на собеседников, ожидая вопросов.

Но и так все было понятно, что подтверждалось наличием у премии «Эволюция» особой награды — почетного нагрудного знака «Искра божья». Его как раз крупно показывали в ролике «Эволюции». Это нечто, похожее одновременно и на золотистую шестеренку, и на солнечный диск с вылетающими из него лучами, как пояснил Трешнев, было стилизацией под известную модель вечного двигателя.

— Обрати внимание, слово божья дано не с заглавной буквы. Так дядя Петя усмиряет свое богоискательство. Иногда называет себя православным атеистом, но все воспринимают это как шутки мецената. Человек он щедрый, и это ты сейчас чувствуешь на собственном желудке. Я, например, уже переел, а это ведь всего предфуршет.

— Да, человек он широкий! — с уважением проговорил Воля. — Не щедрый, а щедрейший. Порой мне думается, что дядя Петя намеренно так обильно финансирует этих эволюционистов. Вот, мол, ни в чем себе не отказывайте, только работайте. И докажите наконец с вашей этой самой научной точки зрения полное торжество эволюции, это превосходство креветки над эмбрионом...

— Может, и так, — протянул Трешнев. — Но знаешь любимый анекдот дяди Пети?

Воля кивнул:

— На прошлом фуршете он его вице-президенту РАН под микрофон рассказывал.

— Я не знаю, — сказала Ксения.

— Полезный анекдот. К Богу в его покои входит апостол Петр, стоящий, как известно, у райских врат.

«Господи, там атеисты пришли. К Тебе просятся».

Господь поднимает голову от своих трудов:

«Скажи им, что меня нет».

Ксения посмотрела на Трешнева.

Тот был как-то почти торжественно серьезен. Она хотела спросить его о том, как сочетается в нем раздолбайство с метафизикой, но тут хозяин фуршета и поклонник точности решил, что собравшиеся уже готовы выслушать членов жюри премии.

Процедура объявления длинного списка началась. Так как Ксения, что называется, с ходу врезалась в премиальный процесс «Эволюции», ей не все удавалось воспринимать на слух. Затем официанты споро занялись приготовлением основного фуршета, хотя Ксения понимала, что после предфуршета она сегодня вообще есть не будет. Но теперь они ждали появления Бориса, и уйти она не могла.

Академики с уже не удивлявшей ее виртуозностью и с дружеской помощью Гаврилы Бадова и Егора Травина (Трешнев со своим холтером пребывал в непривычном покое) щедро обновили ассортимент их столика.

Егор, как один из непосредственных свидетелей обнаружения тела Горчаковского, дал показания еще роковой ночью. Им он рассказал тоже — рассказывая, словно освобождался от виденного, — как поднялся в туалет, просто помыть руки, так как случайно вляпался пальцами в ткемалевый соус. Когда мыл, в туалет вошли еще трое: официант и двое незнакомых ему молодых людей, один из которых прошел к кабинкам. Он-то и увидел, что из-под двери торчит нога. Присвистнул, позвал их. Толкнули дверь — он, Егор, и толкнул, все остальные сробели, а он, по своим прикидкам, постарше всех, решился.

— Видим, неподвижно полулежит между унитазом и стенкой Горчаковский, голова набок, а из шеи торчит загнанная по рукоять фуршетная шпажка. «Удар в сонную артерию», — сказал кто-то из незнакомых парней. «Наповал», — сказал другой.

— Кровищи небось было!.. — при этой своей реплике президент Академии фуршетов смотрел на мясное ассорти, собственноручно им созданное на тарелке.

Трешнев заерзал на своем месте: наверное, представял, как реагирует холтер на эти подробности.

— Как раз нет, — возразил Егор. — Совсем немного, хотя, сами понимаете, мы не вглядывались. Я вслед за официантом тоже побежал звать охрану, а они тут как тут. Задержали и меня, и парней, и еще одного, как раз в туалет вошедшего.

— И кто эти парни оказались? — спросил Караванов.

— Осветители из телевизионной группы, стопроцентное алиби, как и у меня. Хотя нет, у меня не совсем. Ведь когда эта тройка вошла, я руки мыл. Так что и отпечатки пальцев у меня сняли, и про то, как я в соус на тарелке Гаврилы влез, письменные показания давал... И ребята мое алиби подтверждали.

Так как официальная часть собрания была завершена, включили большой плазменный телевизор, висевший над залом. Шли новости, и блок событий культуры открылся сообщением об объявлении длинного списка премии «Эволюция».

Дядя Петя, уже полчаса спокойно склоненный над чашечкой эспрессо, улыбался в бороду, довольный такой расторопностью журналистов. Ксения неожиданно увидела, что она тоже попала в хронику фуршетно-премиальной истории: репортеры показали не только членов президиума Академии фуршетов, но и ее с надкусываемым блинчиком на вилке.

Затем в кадре появилось знакомое всем россиянам лицо Дениса Димитрова с какой-то газетой в руках.

Димитров с деловитой обстоятельностью, переходящей в обстоятельную деловитость, рассказал о том, что решил обновить традицию, которую во времена Николая Первого в России насаждали реакционные журналисты Булгарин и Греч. Как и они, он взялся за нравоописательный роман-фельетон, который с грядущего вторника, то есть с завтрашнего дня, начинает печататься с продолжением в номерах «New-газеты». Но, в отличие от охранительных сочинений, его новый роман «Смерть на фуршете» будет иметь ясно выраженные социально-критические черты, основанные на традициях антисамодержавной сатиры Салтыкова-Щедрина. С усталой монотонностью капли, падающей из неисправного крана, Димитров попинал напоследок верховную власть и сгинул с экрана, но лишь для того, чтобы возникнуть на другом канале, в своем авторском цикле для пенсионеров, и поведать слушателям-зрителям об антисталинском подтексте в либретто советских опер.


Обед с Инессой

Борис, в легких джинсах и майке, ничего официального, появился точь-в-точь в ту минуту, когда, после прослушанного о свершающихся творческих планах Димитрова, академики Трешнев, Караванов и Ласов ошарашенно смотрели друг на дружку.

— Что опять стряслось? — Борис, поцеловавшись с Ксенией, переводил взгляд с академиков на нее и вновь на академиков.

— Димитров начинает публиковать роман «Смерть на фуршете», — пробормотал первым пришедший в себя Караванов.

— А, это... — махнул рукой Борис. — Его с утра показывают. Я уже послал к нему своего помощника с повесткой. Интересно будет узнать, как это сочинение связано с убийствами.

— Но про отравление Позвонка он не знает, — не без горделивости произнес президент.

— Да. — Борис сел за стол. — Чем кормят фуршетчиков сегодня?

— Стерляди, во всяком случае, ни в каком виде нет, — заметила Ксения. — Но зато остальное!.. Приятного аппетита!

Борис взялся за приборы:

— Со смертью этого... Позвонка много интересного. Он действительно отравился стерлядью, принесенной им с фуршета. Но почему она оказалась отравленной? Причем особым ядом...

— Каким? — спросил президент.

— А вам это надо? — Борис удивленно посмотрел на Алексея Максимилиановича. — Лишняя информация обременительна. Поэтому коротко. Рабочая информация. Яд очень специфического происхождения и не менее специфического действия. Профессионального действия. Пока что мы точно знаем, что Владимир Феофилов, или, как вы его называете, Позвонок, ушел до фуршета.

— Прихватив стерлядь! — уверенно заявил президент. — Мне же сказал Амазасп Гивиевич.

— Она что, валялась на пути его следования? — Борис, въевшийся в яства, предложенные дядей Петей, произнес это невнятно, — рот набит — но с твердостью следователя, знающего, зачем он задает вопрос.

— Очень просто, — не смутился президент. — Порой даже мы не можем уйти с мероприятия безвозмездно. А для халявщика это вообще дело славы, доблести и геройства. Халявской доблести и геройства. Как я понял из рассказа Амазаспа, Позвонок воспользовался тем, что официанты зазевались, и утащил стерлядь. Со столов-то в зале не потащишь: там и людей много, и все блюда до начала прикрыты... А Позвонок — высокий профессионал, нашел слабое звено. Только на этот раз не повезло...

— Ребята, — воскликнула Ксения, обращаясь к Трешневу и Караванову, — а помните, перед тем как на сцену должны были вывезти стерлядь, Димитров ушел за кулисы?.. Потом произошла заминка... И вернулся он на сцену с бокалом вина, когда стерлядь уже вывезли...

— Замечательно! — воскликнул Трешнев. — Денис-то при чем? Если он еще и в криминале участвовать успевает...

— Что вы! — удивился Борис. — Ксения совершенно права: он мог видеть что-то важное за кулисами...

— Верно! — кивнула Ксения. — Димитрова довольно долго не было, вернулся он с вином, то есть где-то раздобыл его...

— У них могло быть накрыто за кулисами, — заметил президент. — Для своих.

— А мне еще интересно, — сказал Трешнев, — не Позвонок ли это и конверты с именем лауреата им перетасовал?

— Или Димитров? — предположил Воля.

— Нет, Димитров вошел за кулисы позднее. — Ксения точно помнила это.

— Позвоню-ка я Димитрову. — Борис достал телефон.

Как ни странно, номер великого литературного труженика оказался свободен.

Борис представился и попросил немедленной встречи, после чего довольно долго молчал, слушая, потом произнес:

— Вам нужна официальная повестка?

Долгое молчание внимательно слушающего человека.

— У нас есть право в необходимых случаях оперативно получать показания свидетелей... Даже свидетелей.

Долгое молчание.

— У меня создалось впечатление, что вы из простого обсуждения некоторых обстоятельств убийства хотите сделать какой-то площадной спектакль.

Вновь Борис погрузился в слушание.

— Коротко: по телефону это я с вами обсуждать не могу, но готов немедленно выехать туда, куда укажете. Записываю адрес...

На этот раз Димитров был намного лаконичнее: уложился в минуту с немногим, после чего Борис взялся за ручку.

— Все. Через два часа ждите.

Спрятал телефон.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Трешнев. — Прослушали полный текст Всеобщей декларации прав человека?

— А также Билль о правах, историю тоталитаризма в России — краткий курс — и много другого интересного. Проблема не в этом. Поначалу Димитров решил, что я звоню по поводу каких-то его общественных дел. Как видно, думает, что только они на островке, все в белом, а мы вокруг — бараны и шариковы.

— Так вы себя поставили, — проговорил себе как бы под нос, но отчетливо Трешнев.

Борис посмотрел на Андрея исподлобья, но взял себя в руки:

— Мы не ангелы, но в данном конкретном случае я перед Денисом Денисовичем чист и непорочен. В конце концов он это понял и согласился встретиться со мною после записи передачи «Денисийство». Разогрею его самолюбие расспросами о романе «Смерть на фуршете»... Вы ведь, литераторы, на лесть покупаетесь куда быстрее, чем женщина на комплименты. Прости, Ксения... Так что скоро я вас покину. Подкреплюсь еще немного перед, так сказать, мужским разговором и...

В этот момент перед их столиком как из-под земли выросла, под самый потолок, Инесса.

Сегодня она была в дымчатых очках в модной оправе, в очень открытой блузке и в юбке хорошо выше колена.

Инесса поздоровалась со всеми, а на Трешнева, оставшегося при ее появлении сидящим, посмотрела вопросительно.

— Я с холтером, — кратко сообщил он, но Инесса поняла.

— Поставили?! Бедненький! Покажи!

Трешнев радостно расстегнул рубашку, предъявив обществу свою широкую грудь, заклеенную датчиками с проводами.

— И волосы сбрил! — с горечью проговорила Инесса.

— Потребовали, — так же сокрушенно отозвался обследуемый, но с жаром успокоил страдалицу: — Отрастут как на собаке!

Затем он опалил подругу, или кто там она ему была, своим лазерным взглядом и наконец взаимно представил ее и Бориса. Тот вскочил и чуть ли не раскланялся, а Инесса подняла очки наверх, в надлобье, бросила свою огромную сумку на свободный стул и объявила, что пойдет вымыть руки.

— Она что, тоже из ваших? — спросил Борька с однозначной мужской интонацией.

— Из наших, — как можно безразличнее сказала Ксения. — Инесса. Учительница. Неплохо выглядит, да? Хотя старше меня на несколько лет.

Но, как видно, возрастом Инессы младшего братца было не пронять.

— Надо же! Учительница... Но на горчаковском убийстве ее не было...

— Из школы не вылезает, — с досадой сказал Трешнев.

— Кстати, Боря, пока ты не ушел... — Ксения попыталась вернуть брата к исполнению служебных обязанностей. — Надо же поговорить и с той халявщицей, которая бегает с микрофоном, с Кларой Коралловой. Вдруг она записала что-то интересное...

— На контроле, — кивнул Борис. — Вы всё с шуточками своими, а ее, как мы установили, зовут совсем по-другому... — Задумался, но не вспомнил. — Завтра с утра встречаемся. Пригласил ее в «Мультмедиа», она была счастлива. Надеюсь, мадама не столь многословна, как Димитров, зато более конкретна.

— Дионисия никто не переговорит, — с печальным уважением произнес президент.

Вернулась Инесса.

— Сейчас немного перекушу, — пообещала странная учительница, — и расскажу вам, что я у Горчаковского вычитала.

Вдруг в зал влетел Гаврила Бадов.

Он был явно возбужден.

— Господа, там, в баре, радио включено, радиостанция «Долгое эхо»... Только что выступил Денис Димитров и в блиц-интервью сообщил, что его повесткой вызвали к следователю по поводу убийства Горчаковского. Хотя свое видение происшедшего, как объяснил Денис, он изложил в романе «Смерть на фуршете», первая глава которого завтра поступит к читателям «New-газеты».

Надо признать, это сообщение ошарашило Бориса куда больше, чем появление Инессы.

Прежде пивший только сок, он схватил трешневскую стопку, наполненную водкой, и одним махом вылил ее в себя.

— Ну вы... писа-атели... — произнес он вместо традиционного выдоха. — Писатели! Ведь когда я с ним говорил, мой помощник еще повестку ему не доставил. Получается, он, зная, что вскоре просто встретится со мной, получил повестку — и бросился к микрофону!

Борис вновь стал звонить по мобиле.

— Ну да, — пояснил Бадов. — Это же очень просто! Сегодня его очередь вести на «Долгом эхе» передачу «Жить в пробке!», так что он просто перешел в студию новостей и сообщил городу и миру...

Борис дозвонился. Ксения поняла, что это разговор с помощником.

Он был недолгим.

— Когда мой медлительный коллега — у Димитрова бы поучился, как надо работать! — вручил Денису Денисовичу повестку, тот заявил, что нужда в ней отпала, ибо вот-вот увидится со мной. А когда наш потребовал все же за повестку, как положено, расписаться, стал кричать, что мы забюрократизировались и скоро потонем в бумагах при катастрофически растущей преступности. Вот, мол, стали убивать уже на фуршетах! А власть даже не чешется.

— И тут же вышел в эфир, — подвел итог Караванов.

— И тут же вышел в эфир, — эхом повторил Борис.

Инесса отодвинула от себя тарелку, опустошенную до первоначального беломраморного сверкания, и Ксения вспомнила, что рассказывал Трешнев.

Академия фуршетов зарождалась в далекие, еще не богатые разносолами и попросту продуктами девяностые годы. Когда пошли первые волны литературных застолий, они, три академика-основателя, даже учредили особые, свои ведомственные награды: медали «За взятие жульена» и «За освобождение шампура». Но после того как Ласов быстро и заслуженно стал полным — двенадцатикратным — кавалером обеих наград, титулование ими прекратилось явочным порядком. Хотя, пожалуй, для Инессы за ее скорость поглощения богатейшего ассортимента закусок и блюд следовало бы учредить еще одну медаль: «За фуршетную доблесть».

— Пока достаточно, — сказала Инесса. — Передохнём перед фруктами.

Она достала из своей необъятной сумки роман Горчаковского, несколько распухший от въедливого чтения и торчащих из тома закладок. «Истинная учительница!» — усмехнулась Ксения, профессионально оценивая количество разноцветных стикеров.

— Как справедливо отметил профессор Владимир Новиков, многие современные писатели пребывают в оковах эгоцентризма, что выражается в создании произведений, которые практически не поддаются прочтению. Их относят к так называемой элитарной прозе, они отмечаются различными премиями, но в круг чтения большинства читателей практически никогда не попадают...

Инесса говорила довольно долго. И, надо признать, это был не застольный разговор о повсеместно пиарящемся романе, а въедливый филологический анализ «Радужной стерляди» на фоне современной литературы. Почти со всеми выкладками этого анализа Ксения вынуждена была согласиться. Хотя речь Инессы, на ее взгляд, была тяжеловата даже для протокольщика-следователя, перенасыщена терминами, в главном она была права.

Инесса упирала на то, что писатели пишут для своей литературной тусовки. Для них по барабану, читают их или нет, важно засветиться. Критики, не сговариваясь, пришли к выводу, что затрудненное восприятие якобы многомудрого текста, — на слове «якобы» лекторша сделала безжалостное ударение, — в основе которого иллюстрация общих мест посредством хаотического нагромождения переживаний автора до полной невозможности сквозь них продраться, стало знаком якобы — еще одно ударение — настоящей литературы. Увлекательный сюжет — побоку, авторы почти никогда не заботятся о динамичной композиции, им наплевать на речь персонажей, все могут говорить одним и тем же языком, представляющим тяжелую смесь жаргона, канцелярита, советизмов и вычурных банальностей...

Ксения отметила, что не только Трешнев, но и Борис слушают Инессу с таким вниманием, будто она устроила им вечер классического романса.

— Однако, — скромно заметила Инесса, — ничего особенно нового в том, что я сказала, нет. Критика об этом говорит давно, просто не очень громко. А количество таких сочинений растет, давно превысив кулуарно допустимые нормы. Могу сказать, что это уже не устраивает наших полиграфических монстров, которым надо не просто гнать тиражи, но — продавать их. Издатели наконец поняли, что, кроме производства масскульта, всяких разных донцовых-марининых-шиловых, они должны выпускать такие книги, на которые бы раскошелились читатели более взыскательные — и более прижимистые. Для таких когда-то раскрутили проект «Акунин» — но и он уже выработанная штольня. Нужны новые идеи... И вот они решили слить в один флакон эту, кхе, «новую русскую классику» со старой доброй беллетристикой.

Инесса отхлебнула из стакана грейпфрутового сока.

— Я читала первые романы Горчаковского... Ну, можно сказать, долго держала в руках. И «Варакушка», и «Знак Митридата» как раз такие вот, дюже интеллектуальные. Чтобы разобраться в их сюжетах, нужно взять лист бумаги побольше и долго все, что написано, туда переносить. И то не уверена, что полностью разберешься. Начальный сюжет Горчаковский может оборвать и схватиться за другой, потом завязать третий... Невероятной длины монологи сменяются какими-то историями, будто вытащенными из путеводителей и журналов для любителей гламурной старины... Скорее рано, чем поздно, у него обязательно появляется какой-нибудь писатель — так во всех трех романах. В «Варакушке», правда, писательница...

— У нас в Литинституте еще в советское время романы о писателях, которые половина студентов начинала кропать уже на втором-третьем курсе, называли хроническим последствием упражнений в литературном онанизме, — вставил холтероносец, после чего с видимым удовольствием влил в себя очередную стопку.

— В конце концов начинаешь понимать, — продолжила аналитический доклад Инесса, — что сюжет автору и в «Варакушке», и в «Митридате» в общем не нужен. Довольно простенькие воспоминания о детстве семидесятых–восьмидесятых годов (совпадает со временем жизни Горчаковского, который ведь и до сорока не дожил) начинают чередоваться почему-то с юридическими, орнитологическими и даже геологическими текстами разного рода, стихотворными и драматургическими цитатами, а то и целыми непрозаическими сочинениями. В «Знаке Митридата» герой вдруг начинает рассуждать о России как стране аборигенной культуры, а об Америке, то есть о Штатах, как о месте, куда стекаются авантюристы всего мира и тем создают этому государству, а значит, и стране особый драйв, которого России ни при какой власти никогда не достичь... Потом про это словно забывает и пускается в рассуждения о богатствах славянской речи... Словом, то нечто ни о чем, то все обо всем. Критика, конечно, нашла уже романам Горчаковского свое место, называет их тотальными. Кто-то даже сравнил «Варакушку» с «Евгением Онегиным»: у Пушкина, мол, роман строится как диалог литературных стилей, и у Горчаковского главное не персонажи, а соединение стилей.

— С Джойсом Горчаковского тоже сравнивали, — заметил президент.

— А кого, Леша, не сравнивали с Джойсом? — иронически парировал Караванов.

— Меня! — нагло сказал Трешнев. — Зато один мой еще студенческий рассказ сравнили с Кафкой.

— Банальщина, Андрюша, — не унимался Караванов. — Джойс, Кафка, Пруст — это такие же детские болезни молодых писак, как скарлатина, корь, коклюш.

— А Фолкнер?! — увлекся Трешнев, совсем открывая забрало.

— Свинка, но...

Однако Борис не дал отклониться в сторону от рассказа Инессы:

— Братцы! Мне уходить надо! Инесса, чем «Радужная стерлядь» отличается от первых двух романов?

— Тем, что она издана в «Бестере».

— Молодец! — с чувством воскликнул Трешнев. — Если коротко: они там никогда не питались высокими материями. Напечатали — продали. Не продается — на фиг! Извини, Инесса...

— Ты прав, Андрей. В романе есть сюжет, композиционно он воспринимается легко, но все же претензия на интеллектуалку сохранена. Опять текст разнороден, принципиально разнороден. Порой складывается впечатление, что Горчаковский не самостоятельно стилями играет, а просто стаскивает куски из каких-то разных книг. Особенно заметно это в крымских эпизодах, которые проходят через всю книгу...

— Вот как! — заинтересовался президент. — Значит, он там и о Крыме пишет? Надо посмотреть.

— Ле-еша! — возмутилась Инесса. — Вы что же, ребята, на меня все свалили, а сами вообще «Стерлядь» не открывали?! Я все выходные на Горчаковского убила, а вы!.. Андрей, ты тоже не читал?!

Трешнев безмолвствовал.

— Скажу тебе честно, Инесса, я пыталась читать. — Ксения решила немного отвлечь учительницу-литературоведа от Трешнева. — Но засыпала на первых страницах. Явно это не моя литература.

— Ну, ребята, — теперь возмущение Инессы приобрело новое направление, — вы дилетанты, что ли? Еще скажите: «нравится» — «не нравится»! Это что, фуршетные закуски?! Что, вас не учили элементарщине: надо знать, зачем читаешь текст, — сразу от скуки и следа не останется! Ты, Ксения, предложила мне сделать стилистический анализ — я сделала. Честно выполнила свою часть работы.

Борис посмотрел на часы, а потом на неоскудевающий стол академиков-фуршетчиков.

— Как мне жаль, братцы, уходить от вас! Но Денис Денисович время мне назначил жестко! Надо соответствовать. Инесса, пока в двух словах — общее впечатление от романа.

— Про сюжет и композицию я сказала. Персонажей многовато, но все же такого столпотворения, как в первых двух, здесь нет. А вот стилистически, конечно, разнобой велик. Крымские эпизоды просто вываливаются своим качеством из все же рыхловатого тела романа, где можно натолкнуться и на кулинарные рецепты, и на довольно подробное описание родов, почему-то напомнившее мне руководство по акушерству и гинекологии, которое я читала, когда готовилась рожать... Вот, если коротко.

— Понял! И побежал! — Борис встал. — Спасибо, академики, спасибо, дорогая Инесса! — Он взял руку Инессы, как видно, тяжелую от серебряных колец и браслетов. Проникновенно расцеловал пальцы. А Ксению лишь изволил чмокнуть в щеку.

— Один вопрос, — проговорил в этот момент Трешнев. — Помнится, на фуршете или сразу после него у Арины Старцевой произошло расстройство желудка. По нашему предположению, после шампанского, которое они с Горчаковским прилюдно выпили. Если это не нарушит тайну следствия, хотелось бы знать...

— Не нарушит! — Борька хмыкнул. — Я все же к столу пришел, решил не заострять — и аппетита никому не портить. Тайны особой нет, и вам могу сказать: у лауреата тоже началось расстройство желудка, он отправился в туалет — где и был убит.

— Значит... — сказал президент.

— Значит, следствие продолжается! — и Борис почти бегом покинул кафе «Лит-Fak».

Как у кого, а у Ксении никакого желания после такого финала продолжать фуршет не возникло. Тем более не хотелось наблюдать за дальнейшим общением Трешнева с Инессой. Сославшись на то, что ей надо еще заглянуть на работу, Ксения, попросив у Инессы свой же экземпляр романа Горчаковского, убежала вслед за кузеном.

— Только закладки сохрани! — крикнула ей вслед героиня встречи.


Ночь с Пелепенченко

Но ни на какую работу Ксения не поехала, а отправилась домой.

Что и говорить, Инесса ее и здесь сделала! Ведь Ксения сама сунула ей «Радужную стерлядь» в надежде, что опочит на ней усталая словесница, как она, Ксения, опочила. Нет! Вывела историю с романом в интересную, хотя и малопонятную пока сторону.

Ксения чувствовала, однако, что именно этот доклад, как она его назвала, и ее подводит к чему-то неожиданному. Вот и решила вновь растопырить свою сумку тяжеленной книгой.

Но дома, увидев пылившийся возле музыкального центра уже подзабытый сувенирный футлярчик с диском, где главы из «Радужной стерляди» читал Пелепенченко, Ксения решила воспользоваться своим преимуществом перед Инессой, у которой такого диска не было.

Послушаем, как интерпретировал роман-лауреат народный артист...

Анатолия Пелепенченко Ксении довелось видеть в профессии трижды, так как на убийственном фуршете он не появился.

Первый раз это было на концерте, которым завершалась научно-практическая конференция, где участвовала Ксения.

Пелепенченко приехал с композицией по рассказам Фазиля Искандера. Читал живо, но во время выступления произошло небольшое происшествие.

В какой-то момент разыгравшийся на сцене Пелепенченко вдруг застыл, а пребывавший в благоговейном эстетическом восприятии зал погрузился в окончательную тишину.

И в этой почти космической тишине — ее представляют, наверное, все — вдруг все громче и громче стали звучать щелчки фотоаппаратного затвора.

Репортер конференции, до этого момента серой тенью носившийся по всему залу и не раз взбегавший по боковым ступенькам на сцену, теперь открыл для себя счастливую возможность запечатлеть прежде подвижного, как веретено, Пелепенченко в артистической статике.

Щелкая затвором с нарастающей частотой, он из глубин полутемного зала упорно приближался к неподвижной фигуре народного артиста.

Наконец вновь взобрался на сцену и, всячески извиваясь для использования всех возможностей своего объектива, начал наступать на Пелепенченко.

И вдруг этот не самого высокого роста артист, во всяком случае заметно ниже, тоще и попросту старше фотографа, ожил и, взмахнув фалдами своего черного концертного фрака, обернулся каким-то неведомым существом, похожим и на грача, и на ворона, и на Чапаева в бурке из знаменитого фильма.

Этот парящий над зрителями демон с невероятной легкостью ухватил фотографа за ворот куртки и потащил по сцене к ступенькам. Ступеньки, все до одной, сверху вниз, фотографом были пересчитаны, но рухнуть ему на пол Пелепенченко не позволил, а поволок несносного хроникера к выходу.

Телом фотографа широкие двери были распахнуты, оно вылетело в кромешную темноту фойе и грузно там шлепнулось. Затем последовал не менее внушительный удар, очевидно произведенный тяжелой фотокамерой.

Во тьме исчез и сам Пелепенченко, но лишь для того, чтобы до отказа набитый зал-пятисотка услышал его короткое: «Сволочь!»

Вновь появившись при свете красной аварийной лампочки над дверным проемом, народный артист с балетной легкостью венецианского дзанни обеими руками плотно закрыл широкие двери, прыжком взлетел на сцену, застыл на мгновение в прежней позе, реактивным прострелом зала подавил даже тень попытки аплодисментов — и продолжил свой моноспектакль.

После конференции ученое сообщество бурно обсуждало этот поступок мастера. Мнения, как водится, разделились на равновеликие «про» и «контра», что грозило тупиком. Вдруг один из присутствовавших напомнил коллегам высказывание известной остроумицы Дороти Паркер: «Поскребите актера — и вы найдете актрису». По его мнению, поступок Пелепенченко был следствием истеричности его натуры, отдавал обыкновенным хамством и неуважением к своему коллеге — фотохудожнику.

В следующий раз Ксения увидела креативного Пелепенченко в роли Глумова в модном спектакле «Довольно простоты!» по пьесе Островского. Ксения никогда не была театралкой, отдавая предпочтение хорошему кино. Но у подружки заболел сын, горели билеты, и Ксения нежданно-негаданно оказалась вместе с завзятой театралкой-сослуживицей в театре «Ангажемент плюс», известном своими шумными постановками.

Сослуживица и порассказала кое-что про Пелепенченко. За годы сценической службы он сменил семь театров в Москве, а также играл на подмостках Киева, Минска и Алма-Аты, заслужив от братьев-актеров и сестер-актрис прозвище Толик Быстроутекающий.

Его постоянно кто-то приглашал к себе на спектакль или даже в труппу, но вскоре Пелепенченко вновь появлялся в ресторане еще старого, несгоревшего Дома актера на углу Пушкинской площади, слева от памятника солнцу нашей поэзии, а потом в ресторане Дома актера новоприобретенного, на Арбате. Это означало: он опять с кем-то разорвал отношения и ждет интересных предложений. Одним из таких интересных предложений и была роль Глумова.

Как всегда, Пелепенченко играл с огромным напором, но одна сцена особенно потрясала зал, одновременно повергая зрителей в полное недоумение.

В ответ на реплику Софьи Турусиной: «Я полюблю его, как родного сына», — Глумов, как предписывалось Островским, подходил с почтением к ней, но, когда она протягивала ему руку для поцелуя, с персонажа Пелепенченко каким-то невероятным образом полностью слетала вся одежда. После чего Турусина падала в обморок и подхваченная Пелепенченко — Глумовым, уносилась за кулисы.

Не менее, чем новаторское режиссерское истолкование классического образа, Ксению поразило природное обличье Пелепенченко. Не обладая сколько-нибудь достойной шевелюрой, обнаженный народный артист весь, не исключая спины и ягодиц, был покрыт густой черной шерстью, так что казалось: купчиху утащил маленький Кинг-Конг.

Была еще и третья встреча с Пелепенченко. Из Киева в Москву неожиданно нагрянул ее ближнезарубежный муж Сашка, с некоторых пор ставший Олесем, но угарной национальной самоидентификации все же не поддавшийся.

Впрочем, он всегда объявлялся неожиданно, только на этот раз прибыл не один, а как сопровождающий знаменитого еще с советских времен украинского поэта, лауреата Государственных премий СССР, кавалера орденов Ленина и Октябрьской революции, а уже в новом тысячелетии Героя Украины Павло Борисовича Драклёнычко.

Опубликовавший незадолго до перестройки огромную аллегорическую поэму «Чорний слуга, брунатный господар, жовте жито, блакитне небо», живописующую злокозненную деятельность бандеровского движения на территории оккупированной гитлеровцами Украины, и удостоившийся личной благодарности Юрия Андропова, Павло Борисович вскоре так же страстно писал о героях Чернобыля, а затем обличал московскую власть, до Чернобыля доведшую. Экзотически сочетая приверженность космополитическим коммунистическим идеям с лозунгами украинского национального возрождения, Драклёнычко всегда оставался в номенклатурной обойме украинского политического истеблишмента. Исключенный из компартии независимой Украины за активную поддержку оранжевой революции, вскоре он был возведен Виктором Ющенко в ранг Героя Украины — за самоотверженное служение стране на литературной, государственной и международной нивах и выдающийся вклад в сохранение национальной духовной культуры. А еще через несколько лет отправил почтой свою геройскую звезду тому же Ющенко — так протестуя против присвоения звания Героя Украины Степану Бандере. Впрочем, когда Донецкий суд ющенковский указ насчет Бандеры опротестовал, Драклёнычко согласился свою блуждающую звезду на лацкан личного парадного пиджака вернуть.

Явился он с этой звездой и в Москву, куда был приглашен Геннадием Зюгановым в рамках развития процессов международного коммунистического движения, прихватив с собой Сашку-Олеся как представителя цивилизованного украинского бизнеса. Однако Зюганов Зюгановым, а ностальгика ностальгикой. Тоскуя, как видно, по совписовскому быту, Драклёнычко решил посетить ресторан Центрального дома литераторов. Для эскорта отправились с дамами: Сашка, естественно, с Ксенией, а Павло Борисович разыскал и пригласил, как поняла Ксения, свою былую московскую возлюбленную — литературоведку Марину Лукогорскую, с которой познакомился в те времена, когда начались попытки открыть музей Михаила Булгакова в Киеве.

Марина Яновна, хорошо сохраняющая, как говорится, следы молодой красоты (Ксения оценила вкус Драклёнычко) и, вероятно, пребывавшая в загадочном раннепенсионном возрасте работоактивной москвички, расцеловавшись в вестибюле ЦДЛ со всеми, включая Ксению, выяснила, что сегодня и Пестрый зал, и Дубовый зал ресторана арендованы под фуршет мероприятия, которое пока что идет в Большом зале.

Тут же висела огромная афиша: «Художник, предприниматель, новатор» — авторский вечер прозаика, доктора философских наук Сергея Разумовского с участием академиков РАЕН, заслуженных профессоров МГУ и РГГУ, а также писателя Александра Проханова, литературных критиков Льва Аннинского и Владимира Бондаренко. Народный артист РФ Анатолий Пелепенченко выступает со сценической композицией романа Разумовского «Интерпретатор», а солисты Большого театра — с хореографической фантазией на темы того же сочинения.

— Надо же! — сокрушенно воскликнула Ксения. — Совсем отстала от современной литературы! Какие знаменитости! А я ничего об этом Разумовском не слышала... Обязательно достану и прочитаю...

— Ничего доставать не надо! — желчно прервала ее Марина, сразу перешедшая на «ты». — Поднимись наверх, в фойе Большого зала. Там наверняка раздают эту и другие книжки Разумовского. А дождешься конца вечера, — правда, ждать придется долго, — Сергей Григорьевич тебе и надпишет. Авторский вечер ее удивил! Сегодня с утра о Разумовском и канал «Культура», и московский, и российский, и «Эхо Москвы» рассказывают, а в книжных магазинах книги Разумовского выставлены на самых видных местах... Так что этот вечер — лишь тутти-фрутти большой панамы!

— Почему панамы?! — Ксения не могла вникнуть в смысл феерической речи Лукогорской.

— Да потому, что главное слово в этой афишище: предприниматель. Разумовский из врачей-гинекологов выбился в крупные бизнесмены по нефтянке. Такой новый сам-себя-издат! Может не только издать, но и купить читателей-почитателей!.. Если у вас есть время, пройдем в зал, места, думаю, кое-как отыщем, послушаем все это гимнославие новому Достоевскому, Толстому и Бунину в одном лице, а потом двинем на фуршетную халяву... Кстати! — с возбужденной радостью воскликнула она, полуобнимая Драклёнычко. — Если ты, пан Павло, Герой Украины, скажешь со сцены несколько одобрительных слов по адресу Разумовского, нам всем обеспечено застолье в VIP-секторе фуршета! Я стиль Сергея Григорьевича знаю!

Драклёнычко несколько опешил.

— Так я же ж ничого у його не читав. — Павло Борисович заговорил почему-то на суржике, хотя только что изъяснялся на хорошем, словесно богатом русском языке.

— И не надо! Умрешь на первых же страницах, и к преступлениям москалей против Украйны прибавится твоя гибель в первопрестольной! А еще гроб везти... Нет, не надо читать! Вспомни, сколько лет ты возглавлял парторганизацию украинских советских письменников! И здесь так, как на партсобрании: горячо одобряю и поддерживаю, мы все, как один, сплотившись вокруг... Главное — не задумываться! Ты же поэт! Можно и какие-то отвлеченные стишки прочитать, например про голодомор... У тебя про голодомор есть?

Драклёнычко, насупившийся, как Тарас Шевченко на классическом портрете, кивнул.

— Ну и прочитай. Только не очень длинные, чтоб дополнительно не затягивать, а то уже очень кушать хочется.

Однако и Герой Украины, и Сашка-Сашко-Олесь участие в чествовании Разумовского после некоторых колебаний отвергли, и Марина убежала договариваться с ресторанными распорядителями об эксклюзивном столике для них на краю грядущего фуршета.

А Ксения, по своему характеру мало доверявшая посторонним оценкам, решила все же заглянуть в Большой зал и посмотреть на происходящее.

И попала как раз на выступление Пелепенченко.

Мастер есть мастер!

Что он произносит и про что это — Ксения за все время слушания так и не поняла. Вероятно, это было нечто об одиночестве человека в неуютном мире, но многообразный голос этого воистину народного артиста обновленной России погрузил переполненный зал в благоговейное внимание. Внимала и Ксения — до самозабвения. Из пут чтецкого искусства ее вытащил только Сашка: они втроем уже давно сидели за накрытым столом и ждали ее...

Ксения включила запись романа Горчаковского, сделанную Пелепенченко.

Голос так же завораживал. Но отдаться во власть Пелепенченко ей не позволило напутствие Инессы: главное — знать, для чего тебе надо это прочитать, для чего послушать. Ксения хотела прежде всего узнать, какие главы из романа отобраны для аудиозаписи.

Щелкая клавишами и прыгая по хронометражу на шкале вперед и назад, заглядывая в текст (помогали закладки Инессы), кое-что записывая в свой Moleskine, в конце концов Ксения поняла, что ее догадка, вспыхнувшая еще в кафе «Лит-Fak», подтверждается.

В основу звукового варианта «Радужной стерляди» легли именно крымские главы романа.

Ксения посмотрела на часы.

Очень хотелось позвонить Трешневу, но ее давным-давно приучили не звонить без экстраординарных причин в нерабочее время по домашним телефонам.

Тем более что по-прежнему ничего внятного о семейных обстоятельствах Трешнева Ксения не знала.


Наедине с Трешневым

В метро, по пути на работу, Ксения встретила знакомого музыканта — пожилого джентльмена с изысканными манерами. Разговорились. Разумеется, о свежем номере «New-газеты», которую этот Эдуард Борисович держал в руках. Здесь была напечатана первая глава нового романа Дениса Димитрова «Смерть на фуршете».

— И как вам? Увлекает? — спросила Ксения, попросив газету и затаив дыхание.

— Только что купил, — махнул Эдуард Борисович рукой. — Еще не прочел. Димитров — талантливый парень.

Она нашла страницы, где подвалом было напечатано искомое: «Денис Димитров. Смерть на фуршете: Роман-меню». Под заголовком мелко-мелко было набрано: «Все события, сюжетные ходы, коллизии и персонажи данного беллетристического сочинения выдуманы. Любые совпадения с действительностью являются случайностями, не предусмотренными автором». А ниже стояло: «Блюдо первое. Бифштекс с кровью».

— Интересно, это как-то связано с убийством Игоря Горчаковского после вручения премии «Новый русский роман»?

— Опосредованно — нет сомнений. Я ведь смотрю и другую прессу, и телевизионные новости, и Интернет. Так что мне интересно, куда он вывернет.

— А что говорят по поводу убийства СМИ?

— Надо заметить, информационный повод сохраняется. Ведь убийца или скорее убийцы не найдены. Я уже не говорю о заказчиках. Пресс-служба Следственного комитета делает лишь общие заявления о продвижении расследования. Зато Интернет и массмедиа бурлят. Многие связывают это двойное («А на самом деле тройное!» — вспомнила Ксения о так и не увиденном ею покойном Позвонке) убийство с исчезновением одного из финалистов премии, Антона Абарбарова. Считают, что он к этому как-то причастен.

— Мне рассказывал один знакомый, — сказала Ксения, — он был на этой убийственной церемонии, что Абарбаров быстро напился и ушел еще до убийства Горчаковского.

— Ну, не знаю... В одной из публикаций корреспондент, ссылаясь на некий компетентный источник, говорит, что действительно Абарбаров был пьян и его в мертвецки пьяном виде обнаружили спящим где-то в задних рядах пустого зала. Но, извините, сыграть пьяного проще, чем пьяному сыграть трезвого, — это старая актерская истина. Ушел он позже, вместе с другими, после проверки. А потом исчез... Я, кстати, Антону только сочувствую: какие-то антисемиты уже раскопали в его родословной еврейские корни и теперь пишут в своих блогах и форумах об очередном заговоре мирового сионизма против русской литературы и культуры. Хорошо, конечно, что Алла Гербер и другие правозащитники тут же выступили с заявлениями и напомнили погромщикам и о презумпции невиновности, и о том, что, возможно, и сам Антон стал жертвой преступников, но факт есть факт: на каждый роток не накинешь платок...

Из рутины рабочего дня Ксению вывел, как уже стало привычным, звонок Трешнева.

— Новости есть? Борис не звонил? — Он расспрашивал с таким напором, будто руководил бригадой следователей по раскрытию фуршетного убийства.

Затем сообщил, что сегодня у него намечены важные встречи на церемонии вручения «Губернской премии», коротко «Салтыковки» или, еще короче, «Щедринки»...

— И такая есть?

— Есть и такая! Встречаемся у метро «Кропоткинская».

Встретились.

— Куда мы идем?

— Не куда — а зачем! Мы всегда идем на фуршет. Это поле нашего общения — поле нашей жизни. Но, как говорят продвинутые пердагоги, нужна замотивированность. Объедалово и опивалово быстро становится банальностью. А мне надо поговорить с компетентными людьми.

— Как понимаю, опять по убийству Горчаковского, господин следователь?

— Нет! Убийством занимается твой славный брательник. А я хочу оказать ему профессиональную помощь. Выступить, так сказать, литературным консультантом. Меня интересует творческая биография покойного.

— Очень интересно! Я тебе говорила, что на диске, где Пелепенченко читает главы из романа Горчаковского, это главным образом именно крымские главы, которые отметила Инесса?

— Не говорила! Ты — молчала! И ты молчала?! Дай твой диплом филолога — порву его на мелкие клочки!

— Это ты дай мне свой диплом литературного работника — и я его порву! Ты что же, не слушал запись?! — Ксения, воспользовавшись случаем, легко потрепала его за ухо, несколько оттопыренное, что ей особенно нравилось. — Ты считаешь это важным?

— Кто это спрашивает? Что ты вообще делала во время учения на филфаке?!

— Влюблялась! — гордо бросила Ксения, но этот протест, провозглашенный над бездной, Трешнев пропустил мимо ушей.

— Надо было на лекции ходить. Хотя бы иногда!

— Вот и просвети меня сейчас, в формате последипломного образования: что это за «Щедринка»?

— Как ты, наверное, догадываешься, она связана с именем гения русской и мировой сатиры Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина...

Ксения показала академику-метр д’отелю язык.

— В России имя лакомое, поэтому салтыков-щедринских премий, по-моему, две или три. Но эта — самая известная. Официальное название — «Губернская литературная премия имени Салтыкова-Щедрина», и дают ее преимущественно писателям, живущим за пределами Москвы и Питера, пишущим о российской глубинке... То есть добротный середняк. «Губернские очерки» Щедрина читала?

— В университете, — отважно соврала Ксения и правдиво уточнила: — Андрей, ты забыл: я лингвист!

— Перечитай, лингвист! Поразишься, как мало что изменилось. А говорят: обличитель самодержавия. Нет! Препаратор человека и общества как такового!

— И кому на этот раз дали?

— Откуда я знаю! Объявят. Что это у тебя так благоухает? — Трешнев кивнул на Ксенину сумку.

— Киевские ковбасы! Муж передал с оказией.

— А он что у тебя, в Киеве? В такую жару передал?

— Приятель мужа летел в Москву, а муж меня любит и знает, что я от украинской колбасы просто-таки умираю.

— Что, у вас на работе холодильника нет? Пока еще домой доберешься!

— Он, кстати, и бутыль медовой с перцем передал...

— Ну и муженек у тебя... Супруге — бутылку водки! Авиарейсом!

— Это он для тестя, то есть для отца моего. А ему сейчас никак нельзя. Обследуется. Так что хочу угостить тебя.

— Это прекрасно! Но ведь угостить, а не отравить испортившимся продуктом! Порой и дезинфекция водкой бессильна.

— Да, Трешнев, ты умеешь говорить комплименты!

— Как заметил земляк твоего мужа, правду говорить легко и приятно.

— Слушать не всегда приятно. Хотя начинаю привыкать... Ладно! А почему в Музее Пушкина церемония?

— Где еще? Премия несколько раз меняла спонсоров: то губернатора какого-нибудь подоят, то бизнесмена нестоличного заинтересуют... Музея Салтыкова в Москве нет. Родовую усадьбу в Спас-Угле так и не восстановили, хотя советская власть клялась и почти что божилась... Теперь там только бобры свои хатки строят... В Твери или в Кирове-Вятке, где есть его музеи, устраивать фуршеты при таком колеблемом финансировании накладно... Что же, туда жюри и литературную тусовку спецпоездом или хотя бы спецэлектричкой возить?! А потом кто-то вспомнил, что Салтыков-Щедрин не только окончил Царскосельский лицей, но и был там провозглашен «Пушкиным тринадцатого выпуска». Сообщаю для выпускниц филфака известный историко-литературный факт: в лицее была традиция определять на каждом курсе самого литературно талантливого и давать ему такой титул, по номеру курса. Потому и стали вручать «Губернскую Щедринку» в Музее Пушкина.

Так они, с киевскими ковбасами, вошли в залитый светом атриум музея. Никто ничего не спросил. Такое впечатление, что Трешнева здесь знала даже охрана, ибо у других входящих пригласительные придирчиво проверяли.

Когда она сказала о своем наблюдении Андрею, он рассмеялся:

— Это ничего не значит. Все зависит от обстоятельств. Вот на Горьковской премии всегда бывает Людмила Путина, и, поскольку она по статусу «охраняемое лицо», попасть на церемонию с улицы почти невозможно. Даже для профессиональных халявщиков. Кстати, от отношения организаторов к халявщикам тоже многое зависит. Одни к ним относятся равнодушно, как сегодня, другие, наряду с Гришей Бурцевичем, пытаются бороться. В этих же стенах несколько лет назад, на вручении Новой Пушкинской премии, бригада халявщиков в течение трех, много пяти начальных минут после объявления фуршета вынесла подчистую всю деликатесную часть со столов. Как это им удалось, осталось загадкой даже для нашего всезнающего и всеопытнейшего президента Академии фуршетов. Этим, однако, дело не ограничилось: в тот раз из-под носа официантов так же вынесли весь коньяк и виски...

— А может, это сами официанты...

— Согласен, фуршетные официанты — это особая каста, но координатор премии, моя подруга Катя, проведя тщательное расследование, официантов оставила вне подозрений. И на следующий год организовала целый комплекс мероприятий по защите фуршета от халявщиков. Достаточно сказать, что проходили сюда все мы, приглашенные и дважды перерегистрированные, не через этот, главный портал, а какими-то служебными путями, через подвалы с коммуникациями, чуть ли не ползком. И теперь представь: когда мы вчетвером, желанные гости: Инесса, Воля, президент и я — все в пыли и паутине, вышли наконец к месту действия, первые, кого увидели, были нетерпеливо расхаживающие по этому фойе покойный ныне Позвонок, Парасолька и Амазасп Гивиевич!

— Ну, ты врешь! — воскликнула Ксения.

— Вру, что в пыли и паутине?!

— Врешь, что с вами была твоя изысканная Инесса!

— Как раз не вру. Можешь сама у нее спросить. Она же пе-да-го-ги-ня! Ежедневный опыт работы с детьми. Без авантюризма не выживешь.

— Бог с вами! Мне надо сдать сумку в гардероб...

Затем вновь поднялись в атриум, и Ксения в который раз за эти майские дни оказалась в теперь уже полузнакомом, но по-прежнему полуфантомно-полуфетишном мире литературной Москвы.

Вновь впечатляло предвкушающее скитание десятков разношерстно одетых, в основном уже немолодых людей, пока без тарелок и бокалов в руках. Явно, челябинско-трешневский метеорит нанес бы свободной русской литературе немалый урон и здесь.

Хотя Трешнев сказал, что «Щедринка» — премия средняя. Но что он вкладывает в понятие «средняя»: уровень литературы или качество банкета?

Они сели в середине, сбоку. Андрей и здесь со всеми раскланивался, вертел головой направо и налево — наверное, высматривал тех, с кем намечены «важные встречи», и пока не находил.

Знал он, понятно, и даму, замеченную Ксенией еще на «Норрке». Это оказалась известная эссеистка, прославившаяся своими острыми статьями еще в прежней «Литературке». В детстве, на уроках труда, чтобы не так скучно было осваивать швы и стежки, они читали их по очереди вслух, восторгаясь стилем и смелостью автора. Но это было давно, когда ей было лет тринадцать... Да, тринадцать, четверть века назад...

Но — прочь стежки, статьи и дам былых времен!

Ведущий под звуки времен «Могучей кучки» объявил начало церемонии награждения «Щедринкой» не только с заученно сусальными интонациями, но и нисколько не конфузясь такой заученности.

Хотя на сцене пока ничего особенного не происходило. Вот сюда поднялась молодая женщина, нет, девушка. В грязно-белом длинном свитере, укрывавшем ее всю, — ни юбки, ни брюк, ни даже, кажется, лосин на ней не было, один грубый шерстяной свитер из некрашеной пряжи — и сразу сапоги. Высокие, черные, почти до бедер.

— Кто это? — спросила тихонько Ксения.

— Звезда современной критики! — восклицательным предложением отозвался Трешнев.

— Вот эта?! — Ксения не удержалась от своего восклицания, совсем не восторженного, а возмущенно-удивленного.

— А что?

Нет, лучше промолчать. Не станет же она говорить, что звезда должна быть немного постарше.

Что может сказать миру и людям двадцати- или сколько-там-ей-летняя журналисточка, больше похожая на школьницу, чем на критика?

— И что, ты читаешь ее статьи? Как, кстати, твою школьницу зовут?

Но Трешнев посмотрел так, что она поняла: надо или молчать, или пересаживаться на другое место.

— Зовут ее Алена Мостовец. Она из «новомирских». А вообще — странные комментарии. — Он отвернулся и стал смотреть на звезду с нескрываемым интересом.

Из-за стола президиума поднялся высокий седой человек. Больше ей ничего не удалось разглядеть. Только то, что высокий и седой. И еще, кажется, очень усталый и очень больной. Именно очень. Но это уже так, ощущение.

На очередное Ксенино «кто это?» Трешнев разразился настоящей тирадой:

— Это Сам! — Сам было произнесено так, будто было написано большими буквами. Нет, очень большими. Не меньше двадцать восьмого кегля.

— А сам — это кто? — заскулила Ксения, интонационно уменьшив Самого в четыре раза. До седьмого кегля. Строчными.

— Первое место по рейтингу журнала «Литература»! Ты сегодня в ударе. Не пойму: Ксения Котляр — это филолог или кто?

— Я читала... Просто у меня телевизора нет, — тоненько пискнула Ксения в ответ, и Трешнев наконец понял, что она просто придуривается.

— Все, Ксюха, не мешай мне! Я работаю! И не веди себя как героиня Толстого в сцене посещения оперы.

Ксения и сама давно уже хотела пересесть, даже место во втором ряду слева успела приметить, чтобы не раздражать Андрея своими простыми вопросами и про звезду, и про Самого и кто там еще явится.

Надо отдаться действу сполна, не отвлекаясь ни на Трешнева, ни на его странный интерес к новой критике. Потом объяснит, что с тех пор, как выбросила перегоревший телевизор и не сразу купила новый, который почему-то почти не смотрит, она и в самом деле мало кого знает и узнаёт. Но ведь это не преступление! Не все же родились в литературном лесу... Да, в нем есть и дуб, и клен, и липа — те, кто у всех на виду, те, кого ни с кем не спутаешь. Есть там и свой подлесок. Его тоже кто-нибудь знает. Но ведь эту звезду даже к подлеску не пришпандоришь.

Еще надо будет объяснить, что она и вправду филолог. С красным дипломом. И с прочими документами. Хотя вообще-то неизвестно, всякого ли, у кого такой диплом, можно назвать филологом. Насчет себя, если без официозов, Ксения до сих пор сомневается...

Опять она погрузилась в совсем ненужные сомнения! Смотри на сцену! Вот они, люди дня — финалисты. Согласно статусу премии — пишущий люд из глубинки. Все как на подбор застенчивые, словно ошалевшие от этого атриума.

И вдруг (она не поняла как — слишком ушла в себя) выяснилось: самого главного не случится. Не случится потому, что «щедринская» лауреатка не явилась на вручение.

«Не явилась!» — то тут, то там стало раздаваться по залу. Сначала шепотом, но вскоре шепот перестал быть таковым...

Окончание следует.







Сообщение (*):

Анатолий

31.01.2014

C нетерпением! Продолжения! Но не окончания! Не надо аналогии с названием романа Натальи Кременчук, после знакомства с коей, готов целовать её литературные следы.

vs

17.02.2014

Купил в электронке и дочитал вашу пиэсу, или, вернее, естественно-разговорное представление. Мне понравилось, хотя я далёк от артистического мира и..., наверно, половины не понимаю (поэтому с таким же интересом прочёл бы комментарии, вроде тех, что сделал Щеглов к Ильфу-Петрову и к "Затоваренной бочкотаре"). Буду читать ещё.

Комментарии 1 - 2 из 2